Ветер, песок и звезды

Леона лихорадит уже два часа. Может, и больше, но за временем никто из нас не следит. Рамона уснула в кресле, едва Леон перестал кричать в бреду, а Луис снова закрылся на чердаке, дав несколько указаний. Крики утихли — Леон просто лежит в моей кровати, весь покрытый испариной. Пока не бредит, и это, наверно, хорошо, потому что от его воплей становилось по-настоящему страшно. Он постоянно хватал нас с Рамоной за руки, пока мы пытались его обтереть, ей так вообще чуть не вывернул запястье. Казалось, он совершенно не понимал, где находится и с кем разговаривает. Звал родителей, звал какую-то Аду. И глаза у него были жуткие, даже дикие, когда он в очередной раз схватил меня за руку, пока я поправляла ему одеяло, и прохрипел мне в лицо: — Зачем ты им нужна? — и снова рухнул на подушки, закрыв глаза. Теперь он вроде как отрубился, разве что иногда стонет и сбрасывает одеяло. Я молча поднимаю, молча накрываю и молча слушаю, как он периодически кого-то оскорбляет. Мне страшно — я однажды видела, чем заканчивается лихорадка и отсутствие нормальных медикаментов. Худое детское тело, накрытое белой простыней, и равнодушный голос матушки Софии: — Уберите тело. Позже прочтем заупокойную мессу. И не смей плакать! — она рявкнула на Элли, сжавшуюся в углу, — Такова божья воля. Слабость — грех. А она была слаба. Поэтому Господь ее забрал. Заберет ли он и Леона? От этой мысли меня саму трясет, и я с усиленным рвением поправляю вновь упавшее одеяло, затем осторожно вытираю ему лоб. Нет, он не должен его забрать. Он ведь не слабый? Он может быть каким угодно, но не слабым. Я мысленно молю Бога этого не делать — мысленно, потому что вслух не молюсь из принципа, — молю, чтобы он поправился. Он не должен умереть, он должен завтра встать. Пусть и дальше смотрит на меня, как на идиотку — мне давно не привыкать. Но он мне поверил. Он прыгнул в колодец, потому что поверил лишь моим словам, зная, что доказательств у меня никаких нет. Да, я оказалась права, да, он вытащил сорочку — но он мне поверил. Мог ведь просто послать ко всем чертям и лечь спать. Молитва — меньшее, что я могу для него сделать. Это из-за меня он туда прыгнул, из-за меня теперь трясется в лихорадке. Опять виновата я. Виновата в том, как его трясет, как он болезненно стонет, как постоянно облизывает пересохшие губы и задыхается. Если бы я только смогла забрать его боль — я бы это сделала, лишь бы не чувствовать эту ноющую боль от понимания — это все из-за меня. Я смачиваю тряпку в миске, потом смотрю на Рамону. Бедняга завтра наверняка проснется с затекшей шеей и будет мучиться. Подхожу к ней, осторожно шагая по полу — не дай бог заскрипит, а Леон едва-едва уснул, — и аккуратно трясу за плечо. Она тут же вскидывается: — Что такое, милая? — Рамона, тебе нужно лечь. — шепчу я, — Не нужно так спать. Болеть все будет. — Все хорошо, не переживай, — она ерзает и тут же морщится, — Ничего страшного не произойдет. Сейчас нужно выходить Леона. Я оглядываюсь назад. Леон вроде спит, но это не сон, а какое-то беспокойное забытье. Голова дергается из стороны в сторону, губы что-то шепчут, и пальцы судорожно хватают воздух, будто он пытается удержать что-то, что ускользает. Дыхание у него неровное, а губы полураскрыты, словно он вот-вот что-то скажет. Но все еще не кричит — значит, настойки Рамоны делают свое дело. — Я думаю, что самое плохое позади, — наконец говорю ей, — Я послежу за ним, ладно? Я позову тебя, если что. Обещаю. Рамона медленно поднимается с кресла и морщится, окончательно встав на ноги. Разминает шею и устало вздыхает. — Ты щупала лоб? — Да. — пропускаю еще вперед и волочусь за ней, держа в руках несчастную тряпку, — Все еще горячий. Я…Ты скажи мне, что нужно делать, и я все сделаю. Только поспи нормально, пожалуйста. Я с ним посижу. Она поджимает губы, оглядывая меня с ног до головы. Снова вздыхает. — Ты бы лучше сама поспала, милая. — Нет-нет, — я мотаю головой, — Я уже выспалась. Лучше мне тут побыть. Это ведь из-за меня он… — Что ты такое говоришь? — она шипит на меня, — Ты здесь не при чем, Мадлен. Ты все сделала правильно. — Но Леон ведь… — Послушай, милая, — Рамона кладет ладонь мне на плечо и чуть сжимает. Глаза у нее, хоть и заспанные, становятся до невыносимого теплыми, — Ты не виновата. Ты дала нам всем надежду, понимаешь? Может, в том колодце и правда какая-то чертовщина? Подожди, — она поднимает ладонь, когда я хочу ее перебить, — Если мы выясним, что там…может, какой-то вход…а что, если Леон сможет найти моего мальчика? Я поднимаю голову, снова заглядывая ей в глаза. Они чуть покраснели и слезятся. Бедная женщина! У меня грудь сжимается до боли, когда я смотрю на нее. За всем происходящим — за деревней, за мной, за непонятной дрянью в моей крови, — есть и ее горе. Материнское горе, которое она постоянно скрывает. Она ведь даже не знает, что с ее сыном — жив ли он? Может, он сидит где-то в сырости, голодный, уставший, и просто зовет маму. Как я звала свою еще там, в монастыре, уткнувшись лицом в жесткую подушку, чтобы никто не услышал. Я шмыгаю носом, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Я понимаю, но… Мне его так жалко! — тру глаза кулаком, чтобы не заплакать, — Он прыгнул, а теперь… Рамона снова вздыхает. Грустно улыбается, прежде чем притянуть меня к себе и обнять. Я замираю — не от страха, а он странного, давно забытого ощущения какого-то родительского тепла. Будто тебя просто взяли и спрятали от всех страхов в этом большом, опасном мире, и остаются лишь нежные руки, заботливо тебя оберегающие. И от этого хочется плакать еще сильнее. Я утыкаюсь лицом ей в плечо, сдерживая слезы из последних сил. — Бедное дитя, — бормочет она, поглаживая меня по спине, — Не думай так о себе. Леон прыгнул сам, и никто его не заставлял. Простудился…а с кем не бывает? Но если тебе будет легче… — она отстраняется, — …то я пойду. Только запомни: если жар не спадет до рассвета, зови меня. И не давай ему сбросить одеяло. Ну и обтирать нужно, конечно. Я киваю, вытирая мокрое лицо. Рамона бросает взгляд на Леона и уходит, напоследок ласково ущипнув меня за щеку. И в маленькой комнате, едва освещаемой огоньками свеч, вдруг становится теснее, будто она вынесла за собой все свободное пространство. Я мнусь на месте, потом с опаской смотрю на дрожащее тело в моей кровати — он спит, но все так же беспокойно. Волосы мокрые от пота и тряпки, лежащей на лбу, а лицо у него совсем красное. Боже мой, как он мучается… И ведь пытался держаться до последнего, даже когда Луис деликатно предложил ему лечь здесь — чердак, где он обитает, не очень подошел в качестве теплой постели. Леон тогда сжал челюсть и послал его нахуй, будто сама мысль находиться здесь приводила его в бешенство, но слушать его все равно никто не стал. Он брыкался, пока Луис и Рамона тащили его наверх, хотел вырваться и у него почти получилось, но возле двери в комнату он просто рухнул на пол, трясясь в лихорадке. Я испугалась и закричала, думая, что это припадок — откуда мне знать, как такое проходит у взрослых? Я-то никогда не болела даже простудой, — но Луис сказал, что переохлажденный организм просто дал сбой. Наверно, среди нас троих он был единственным, кто сохранял спокойствие. А мне хотелось рыдать от жалости к Леону. И сейчас хочется — хотя что скрывать? Я уже плачу, пока раз за разом обтираю ему руки и плечи. До груди не могу добраться. То есть, могу — всего-то нужно спустить одеяло и провести тканью по его коже. Но это кажется мне настолько интимным, даже неправильным, что я осекаюсь каждый раз. Не потому, что у меня никого не было — были, почему нет? Но где-то внутри сидит гадкая мысль — он не одобрит. Пусть он без сознания, в бреду, но мне все равно страшно, что он за мной наблюдает. Будто вот-вот откроет глаза, уже не затуманенные болью, и прошипит: — Какого хера ты творишь? А может, он бы и ничего не сказал. Может, он бы понял, что я пытаюсь хоть как-то искупить свою вину, заглушить это сострадание, пожирающее меня до костей. Я чуть приподнимаю одеяло, чувствуя, как краснею. Мокрая грудь быстро вздымается, и я даже вижу, как у него бьется жилка на шее. Щупаю бешеный пульс, в который раз удивляясь тому, насколько горяча его кожа. Но внимание привлекает другое — мелкая россыпь шрамов на ключице, едва заметных в пляшущем свете свечей. Я сглатываю, вспоминая, как видела такие же отметины у него на спине, пока Луис стягивал с него футболку. Я тогда сразу отвернулась, но несколько длинных полос, бледных и давно затянувшихся, все-таки увидела. Какой кошмар. Но на лице нет ни одного рубца, будто сама судьба или Бог, если он все-таки есть, решила оставить ему хотя бы это. И сейчас, когда он измучен, беззащитен и одной ногой в сжигающей мозг лихорадке, оно кажется до того болезненно красивым, что у меня внутри все переворачивается. Не от бабочек в животе, а от чувства, будто ты тайком видишь нечто, на что не имеешь права смотреть, на то, чего не должен был увидеть. Красота вперемешку с перманентной болью присутствует везде — в дрожащих ресницах, в сомкнутых, пересохших губах и впалых щеках. Рука с тряпкой зависает прямо над его грудью. Я жмурюсь, понимая, что это нужно сделать, даже необходимо — но мне страшно. И когда взгляд снова падает на измученное лицо, я вдруг понимаю — он бы это сделал, будь все наоборот. Молча, без стеснения и ненужных мыслей, просто потому что так надо, потому что это элементарно, это забота о больном человеке. Он сидел со мной, пока я отходила от тумана, он спас мне жизнь. И теперь мои сомнения тут просто не к месту. Сжимаю зубы, мысленно перекрещиваюсь и сдвигаю одеяло до пояса. Уж там я точно обтирать не буду, хоть убейте. Леон дергается сквозь сон, когда холодный воздух касается разгоряченного тела, но не просыпается. Я жду немного, чтобы убедиться, что он все еще спит. Затем аккуратно провожу мокрой тканью по ключице. Он выдыхает сквозь стиснутые зубы, словно даже в таком состоянии это ему не нравится. Но, судя по вечно недовольному выражению его лица, которое я имею честь наблюдать уже долгое время, в этом мире его мало что устраивает. Сердце у него колотится так быстро, что мне еще больше становится не по себе. Как будто он даже не спит, а просто тонет в панике или ночном кошмаре. Я чуть потряхиваю его за плечо — просто проверить, вдруг он все же проснется. Но он лишь тихо стонет и резко отворачивается, дыша так же тяжело. Живот у него не такой, как можно было бы предположить. Не гора мышц, не куча кубиков — просто рельефный и ровный. Я смачиваю тряпку, веду ей в разные стороны, и Леон опять дергается, будто от щекотки. Потом беру его за руку, чтобы обтереть плечи, и на глаза снова попадаются разбитые часы с застывшим временем. Девятнадцать ноль восемь. Я слышала, что часы могут застыть, когда их владелец умирает. Может, они достались ему от кого-то из близких родственников? Тогда понятно, почему он их не снимает и не чинит. Хотя странно — он ведь спецагент, ему должна быть важна каждая секунда. Почему-то мне казалось, что у него должны быть татуировки, ну хоть одна. Но тело у него чистое, нетронутое ни одним рисунком, за исключением тех, которые он наверняка не просил — шрамы. Нет, он не покрыт ими с головы до пят. Но они есть, они пугают и тоже вызывают сострадание, потому что я знаю по себе, что это не просто отметины. Это отпечаток жизни, где хорошему места практически нет. Я заканчиваю с руками, кладу одну ему на живот, и собираюсь поступить так же со второй, но он вдруг хватает меня за запястье. Меня тут же парализует от страха — я отдаленно понимаю, что ему бы такое не понравилось, и что сейчас меня ждет отборная ругань. Но он не открывает глаз — только с трудом сглатывает и тихо зовет: — Мам… Господи. Лучше бы он и правда очнулся и наорал, потому что он произнес это с такой болью, что мне становится почти физически плохо. Я пытаюсь выдернуть руку, чтобы отойти подальше и попробовать не плакать еще сильнее, чтобы долбаный ком в горле, резко вставший в горле, хоть немного рассосался. Но Леон сжимает ее еще сильнее, не давая уйти. Мне ничего не остается, кроме как накрыть его пальцы своими и просто держать, не говоря ни слова. Если я сейчас ему отвечу, если поддержу эту галлюцинацию сквозь боль и температуру, я точно не выдержу и разрыдаюсь в голос. Лучше терпеть. И я терплю, даже когда он давит мне кожу до боли, даже когда трясется все сильнее и снова кричит. Но теперь не что-то бессвязное, не просьбу отстать от него. Теперь: — Мам, ты слышишь меня? Мама! Пытаюсь не расплакаться, правда пытаюсь. В его сорванном голосе сколько потери, столько тоски, что я сама вспоминаю бессонные ночи в монастыре, ноющие кости и пробирающий холод, от которого не спасала тонкая белая сорочка. Вспоминаю, как стояла на коленях, как кожу свербило от камней, а единственное, что я могла сказать, даже не обращение к богу, нет. Только тихие всхлипы и мой шепот: — Мамочка, забери меня отсюда. Пожалуйста, мама… Как же это было страшно — звать мать, прекрасно зная, что она за тобой не придет. И как же сейчас страшно Леону, пока его бьет лихорадкой, а уставший мозг пытается выдать хоть что-то, лишь бы успокоиться. Наверно, это так и работает? Я не знаю. Я знаю лишь, что хочу ему помочь, хочу облегчить его страдания. А молитва — меньшее, что я могу сделать. Ладонь сама по себе нащупывает крестик и сжимает его так, что острые края неприятно впиваются в кожу. Я давно не молилась вслух — как будто язык немел, когда я пыталась произнести первые слова. Но ему сейчас это нужно, пусть он и скажет, что я идиотка, раз молюсь за больного человека. Но он никогда об этом не узнает. Я облизываю мокрые от слез губы и медленно выдыхаю. Заученные слова сами приходят на ум, теперь нужно просто сложить ладони и опустить голову. Но почему-то сейчас кажется правильным держаться за крестик и его дрожащую руку. — Господи Иисусе, ты знаешь человеческую боль, страх и немощь. — бормочу негромко, стараясь не слушать, как Леон все еще зовет мать, метаясь по постели, — Прошу тебя, взгляни милостиво на страдающего и даруй ему облегчение. Укрепи его тело, дай ему силы пережить эту ночь и встать исцеленным. Если на то… — я вскрикиваю от боли, когда его ногти царапают мне запястье, затем продолжаю чуть громче, — Если на то будет твоя воля, возврати ему здоровье и сохрани его жизнь. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — неловко перекрещиваюсь и подношу крестик к лицу, — Аминь. Осторожно касаюсь губами теплого металла и замолкаю. Было бы глупо предполагать, что Леон тотчас утихнет и чудесным образом восстанет с кровати. Но он замолчал — наверняка очередное затишье перед бурей. Конечно, молитва сейчас мало чем поможет, но мне кажется, что если где-то наверху и правда есть нечто, что всеми нами управляет, то он, наверно, все-таки обнаружит в себе совесть и позаботится о Леоне. Он слишком много мне должен, так пусть он сделает хотя бы это. За окном понемногу светлеет, но до утра еще далеко. Я провожу рукой по его лбу, потом снова щупаю пульс — уже спокойнее. У меня слипаются глаза, но ложиться рядом я не буду. Сейчас нужно просто продержаться, пока ему не станет лучше. Встаю, подхожу к тумбе, и в блеклом свете свечей вижу, что на запястье проступают следы от его пальцев. Не страшно — я вообще его избила, и это не считая случая в спортзале. Наливаю в деревянную кружку воды, делаю глоток. Не холодная, значит, ему тоже можно попить. Когда я оборачиваюсь, Леон уже смотрит куда-то вдаль пустыми глазами, и я едва не роняю кружку. Потом вспоминаю — такое уже было, да и Луис предупреждал, что это возможно. Но когда он поджимает губы и медленно, сквозь очевидную боль оглядывается по сторонам, становится ясно, что он постепенно приходит в себя. Я сажусь на край кровати, трогаю его за плечо. — Ты меня слышишь? Он чуть моргает, переводя уставший взгляд на меня. Потом на кружку, и наконец хрипит: — Дай попить. — Ой, — я вскакиваю, — Конечно. Кладу руку ему под затылок. Волосы совсем мокрые, даже подушка под ними намокла. Приподнимаю его голову, придерживая стакан у рта. Пьет он слабо, маленькими глотками, и вода стекает по подбородку, капает на грудь. Он даже не комментирует — просто откидывается назад и выдыхает. Закрывает глаза и спрашивает: — Долго я?.. — Несколько часов, — пожимаю плечами, вытирая с него капли, — Точно не скажу. А ты…ты как вообще? Он равнодушно смотрит на меня из-под полуприкрытых век. Наверно, сейчас скажет какую-нибудь обидную хрень, огрызнется и скажет проваливать ко всем чертям. Я даже чуть горблюсь, словно тело уже готовится принять удар. — Херово. Ломает. Растерянно приоткрываю рот, не ожидая такого…нормального ответа. Не «иди нахуй», не «что за тупые вопросы?». Надо же. Наверно, ему в горячке мозг повредило. — Я могу дать тебе настойку. — я с трудом заставляю себя посмотреть ему в глаза, — Луис оставил на всякий случай, но она очень горькая. Выплюнешь, наверно. — Не надо, — Леон морщится, — Лучше так. Ты давно здесь? — С самого начала. Ну, то есть… — я сбиваюсь, когда он поднимает брови, — Тут были Рамона и Луис. Но они ушли, Рамона очень устала, и я… — Я понял. Спасибо. — За что?.. — Не знаю. — он дергает губой, будто пытаясь усмехнуться, — Пытаюсь быть вежливым. Я не отвечаю. Еще раз прохожу тряпкой по его рукам, и Леон даже слегка помогает, вяло их поднимая. Он не смотрит на меня, и это радует, потому что я и так вся красная. Мне то чтобы стыдно, мне просто неловко. Это странно — находиться рядом, помогать ему, пока он так слаб и беззащитен. Можно было бы съязвить, но язвить я не особо умею, и выглядело бы это просто неуместно. Я не люблю издеваться, пусть и в шутку. Натягиваю одеяло ему до подбородка, поправляю подушки. Он снова молчит, глядя перед собой. Я вдруг чувствую себя лишней, будто мешаю даже тем, что пытаюсь помочь. Но уходить нельзя. Поэтому сажусь на пол, упираясь спиной на кровать, утыкаюсь лбом в колени. Все тело отдает ноющей болью от усталости, но голова, кажется, не болит — только привычное гудение в черепушке, но это давно стало фоном. В комнате все светлее, и сквозь дырявые шторы пробиваются первые лучи. Я прикрываю сухие глаза, понимая, что вот-вот усну. Сопротивляться этому нет никаких сил, да и навряд ли нужно. Леону лучше, мой долг выполнен. В доме тихо, на улице понемногу горланят петухи. Я слышу, как Луис шагает туда-сюда на чердаке, и уже не первый раз задаюсь вопросом, что он там делает. Но пока ни у кого не спрашиваю. Луис, хоть и выглядит абсолютным балбесом, вызывает какое-то странное, почтительное доверие, какое возникает к тем, кто совершенно точно знает, что делает. Значит, нужно просто дождаться, пока он все скажет сам. Леон дышит тяжело и хрипло, словно изнутри все сопротивляется такой простой вещи, как дыхание. Я считаю каждый его вдох, каждый шорох простыни, когда он шевелится. Это тоже странно — считать чужое дыхание, когда знаешь, что оно сегодня могло оборваться. Бросаю на него быстрый взгляд — наверно, спит. Губы слегка приоткрыты, рука как-то нелепо лежит на животе. Тонкая бровь чуть подрагивает, когда свет от догорающей свечи, пляшущий от сквозняка, падает ему на глаза. — Потушить? — вдруг вырывается у меня. Целую секунду мне никто не отвечает, и я почти убеждаюсь, что Леон спит. Но он чуть кивает. — Если темноты не боишься. — Ну… — я уже собираюсь сказать, что, вообще-то, немного боюсь — приятный подарок после наказаний матушки Софии. Меня перебивают: — Тогда не туши. Зачем ты села на пол? Я ерзаю, будто только сейчас тело понимает, что здесь не очень удобно — копчик уже болит. Немного думаю и честно признаюсь: — Не хочу далеко отходить. — Есть кресло. — сонно бормочет он. — Там пружина в задницу впивается. — А внизу почему не легла? — Там холодно. С камином не умею обращаться. А можно я… — внезапно пришедшая мысль настолько бредовая, что я даже произнести это толком не могу. Щеки снова горят, пока я пытаюсь выразить эту мысль членораздельно, — Ну… С тобой лягу? Я не смотрю в его сторону, но чувствую, как он резко открывает глаза и смотрит мне в затылок. Сама же старательно делаю вид, что моя же идея не доводит меня до инфаркта — очень сосредоточенно рассматриваю рукава свитера. Если он сейчас начнет издеваться, я провалюсь сквозь землю. Если просто промолчит, то будет лучше, прикинусь дурочкой и скажу, что ничего такого не спрашивала. Но рядом снова слышится шорох, а потом его бесцветный голос: — Ложись. Замираю. На него смотреть не могу, словно шея застыла и нет возможности повернуть голову. Одно дело — просто спросить, ругая себя за дурацкий, неуместный вопрос, другое — получить утвердительный ответ и пытаться решить, что с этим делать. Разрешение получено, кровать так и манит, но что-то я не тороплюсь двигаться. Сначала с трудом перевожу взгляд на Леона — он по-прежнему лежит с закрытыми глазами, но одеяло на незанятой стороне кровати чуть откинуто. Значит, мне не послышалось, и ответ он дал вполне сознательно. Судорожно сглатываю, медленно поднимаясь с пола. Рука поначалу тянется к подолу свитера, но я тут же себя одергиваю. Тихо обхожу кровать и медлю, не зная, как лечь без лишнего шума — кровать очень скрипучая. Пока я мнусь, Леон открывает глаза и с трудом смотрит на меня. — Мадлен. — Что? — Просто, блядь, ложись. Ты вроде не монашка. Я выразительно поднимаю брови, глядя на него несколько секунд. Он слабо усмехается, когда до него доходит. — Ну да. Забыл. Матрас подо мной жалобно скрипит, когда я осторожно ложусь. Тут же оглядываюсь — он поджал губы, но не говорит ни слова. Только резко дергает рукой, когда я нечаянно касаюсь ее своей, пока устраиваюсь поудобнее. — Извини, — выдыхаю я, уткнувшись в подушку, чтобы он не видел мое лицо. — За что? — За руку. И за колодец. Ответа нет почти минуту, и мне кажется, что он все-таки уснул. Сворачиваюсь клубком, закрываю глаза, которые уже щиплет от желания уснуть, но Леон вдруг тихо произносит: — За колодец не извиняйся. Тут ты была права. Так что… — он поворачивает ко мне голову, и бескровные губы изгибаются в подобии улыбки, — Ты молодец. Все сделала правильно. С трудом приподнимаюсь на локтях, не веря своим ушам. Он меня сейчас похвалил, или у меня мозг начал плавиться от утомления? — Ты серьезно?.. — Конечно. Если бы не ты, я бы еще дохера времени потратил, думая, куда пропадают люди. А ты дала зацепку. — Ты думаешь, они через колодец?.. — Угу. Мы весь лес обошли, но не нашли ничего, что может быть похоже на вход. Сон как рукой снимает. Я сажусь по-турецки, изображая полную готовность слушать. Он нашел вход? Значит, скоро все может закончиться, и я найду отца, а Рамона найдет своего сына? Энтузиазм из меня так и прет — это видно по тому, как Леон сквозь боль закатывает глаза. Но все-таки объясняет: — Если бы входа не было, я бы нашел тело. Но нашел только сорочку. Значит, тела там не было. Значит, женщина куда-то успела войти. — Но никакого входа ты не нашел? Он лениво приоткрывает один глаз, глядя на меня так, что я и сама понимаю, что он хочет спросить «ты ахуела?». Но вместо этого он поясняет: — Нет. Времени было мало. — голос у него совсем сиплый. Пока он говорит, я мысленно прикидываю, сильно ли остыла вода в бидоне, в котором Рамона обычно ее кипятит, и понимаю, что скорее всего остыла, — Но заметил пару странностей. Например, царапины на кладке. Как будто кто-то пытался выбраться. — М-м… Может, туда животных бросали? Я слышала, что такое бывает. Леон равнодушно пожимает плечами, глядя в потолок. Недолго думает, прежде чем ответить: — Вряд ли. Слишком все странно для такого простого варианта. — он облизывает губы, потом тяжело вздыхает, — Я думаю, что люди попадали в туман, заражались этой херней и потом прыгали в колодец. Других вариантов у меня нет. Внутри все холодеет. Я чувствую, как сама покрываюсь испариной, а руки бьет мелкой дрожью. Туман, заражение, колодец. Значит, так будут развиваться события? Это меня ждет? Я была в тумане, я уже заражена — Луис это уже подтвердил. И я слышу голоса в голове, слышу, как отец меня куда-то зовет. О, господи… Неужели вслед за этой женщиной отправлюсь и я? — Ты… — я шумно сглатываю, — Ты знаешь, что происходит с людьми после заражения? — Примерно да, — он не открывает глаз, и это хорошо, — Сам был заражен чем-то похожим. Сначала ты не замечаешь ничего странного. А потом вдруг кто-то получает полный контроль над твоим сознанием. Была одна девочка, Эшли…она меня чуть не убила, потому что один большой и злобный тип проник в ее сознание и сказал ей пырнуть меня. Но это так, вкратце. Я недолго молчу, прежде чем выдавить: — Выходит, я тоже заражена. — Выходит, что так. Но пока что ты не пытаешься меня убить. Хотя начинаю сомневаться. — Леон. — пропускаю шутку мимо ушей, — Ты не понял. Я тоже слышу голоса. Тишина такая долгая, что я думаю, что он не услышал, или уснул, или думает, как меня пристрелить. Но ничего такого — он просто смотрит на потолок, и на бледном лице не дернулся ни один мускул. Он просто молчит, не выражая никаких эмоций, и это пугает даже больше, чем если бы он вскочил с кровати, заорал на весь дом и велел Луису меня связать. Ничего не происходит. Все, что я слышу — это свое затрудненное дыхание и шелест простыни, когда он сжимает ладонь в кулак. Он не выглядит удивленным — наоборот, даже чуть усмехается, как будто я подтвердила какую-то его догадку. — И чей голос ты слышишь? — наконец спрашивает он. Голос у него совершенно безразличный. — Чаще всего — отца. Но иногда маму. Отец меня куда-то зовет, а мама… — я нервно почесываю ключицу под его пристальным взглядом, — Мама наоборот просит от него бежать. — М-м. Дай угадаю — голоса ты слышишь только во время мигреней? — я киваю, он снова усмехается, — Чудненько. Могла бы и раньше сказать. — Я боялась. — Чего? — Что вы…что ты меня либо пристрелишь, либо свяжешь и бросишь куда-нибудь в подвал. Ну ты понял. Леон не обижается. Только слабо улыбается, словно я не обвинила его в жестокости, пусть и косвенно, а сказала какую-то презабавную шутку. — Логично, даже поспорить не с чем. Но нет, Мадлен, я бы так не сделал. — Почему?.. — я искренне удивляюсь, потому что чего уж греха таить: именно так я сама бы и поступила. Он переводит взгляд на меня. И я его узнаю — такой же, как тогда у лестницы. Что-то ищет — или уже нашел, не понимаю, — может, ответ на какой-то неозвученный вопрос. Я чувствую себя слишком открытой, не раздетой, а именно открытой, и это ощущается куда тяжелее, чем если бы я была голой. Будь это похоть, я бы это осознавала, я бы знала, чего от меня хотят и о чем думают. Но я одета, и я не знаю, о чем он думает. Это не похоть, это не интерес, это что-то такое, что чувствуется каждой клеткой как неспособность сказать нечто важное. Или больное. — Потому что ты обычный человек. А обычных людей всегда нужно спасать, Мадлен. — Это твое кредо? — я невольно хмыкаю. — Можно и так сказать. Спасибо, что призналась. Потом подумаю, что с тобой делать. — Ты стал очень щедрым на благодарности. — Не обольщайся, — он зевает, — Пока не паникуй. Это не смертельно. Мы с Луисом как-то подцепили похожую хрень, и, как видишь, оба живы. — Да, он говорил. А как вы избавились от этого? — я подпираю щеку рукой. Мне, в отличие от него, спать совсем не хочется. — Долгая история. — Леон медленно трет лицо, и в глаза сразу бросается, насколько он обессилен, — Мадлен, ложись, ради всего святого. Не хочу тебя обидеть, но выглядишь ты хреново. — Ты сейчас подтверждаешь, что я страшная? — фыркаю я, даже не пытаясь заигрывать. Больше из вредности продолжаю этот бессмысленный диалог. — Нет, — резко отвечает он. Так резко, что я подпрыгиваю, — Я сказал, что ты хреново выглядишь. — А это не одно и то же? — я уже накрываюсь пледом, который стащила с кресла. Леон медлит, прежде чем снова посмотреть на меня. — Нет. Не одно и то же. Я чувствую, как губы сами по себе расплываются в улыбке. Он этого не видит — я лежу лицом в подушку. Но эти слова почему-то приятные. Не слащавые комплименты, которыми сыпали парни, не «ты симпатичная», даже не «ты нормальная». Просто «не одно и то же». Будто под этими словами он подразумевает нечто большее, чем кажется на первый взгляд, но быстрее умрет здесь, чем скажет напрямую. Но подтекст сам напрашивается в голову. Я приподнимаюсь на локте, задуваю свечу и ложусь обратно, затем снова поправляю на нем одеяло. И напоследок тихо шепчу — хотя, конечно, могла сказать и погромче, но почему-то не решаюсь: — Спасибо, что поверил мне. И прости, что все так вышло. Он уже не открывает глаз. Только чуть-чуть поворачивает голову в мою сторону и отвечает так же тихо: — Не за что. И не вини себя ни в чем.