Мy least favorite life

This is my least favorite you Who floats far above earth and stone The nights that I twist on the rack Is the time that I feel most at home This is my least favorite life The one where I am out of my mind The one where you are just out of reach The one where I stay and you fly

My Least Favorite Life, Lera Lynn

Эйгон на грани: вот-вот упадет. Все, что удерживает его от падения лицом в пол, это две крепкие руки, впивающиеся сзади в его разведенные бедра, да микроскопическая площадь гостевой комнаты в родовом замке, где сейчас живут Рейнира и Деймон. Сука-сестра разместила всех своих гостей со стороны Таргариенов-Хайтауэров в западном крыле старинного здания, построенном около пятисот лет назад, и известного своими маленькими комнатушками с низкими потолочными сводами и крошечными окнами. Это плевок в лицо, это желание указать место, но именно сейчас Эйгон рад тому, что эта спальня такая маленькая. Его колени широко раздвинуты и опасно свисают с края кровати, и двух ладоней, держащих за бедра сзади, недостаточно, чтобы предотвратить падение, но он тянет свою руку вперед и упирается растопыренными пальцами в прохладную стену, отсрочивая встречу своего лица с каменным полом. Правую руку он заводит назад и находит член своего любовника. Эйгон почти перешел черту, назад пути нет. Да, наверное, и не было. Он направляет его в себя и сдавленно охает, насаживаясь. Руки на бедрах сжимаются крепче, потный лоб утыкается ему в шею, чужое горячее дыхание рисует на плечах разорванные узоры, но ни одного стона, ни одного слова не вырывается изо рта, который ему не позволено целовать. В стену упираются уже обе эйгоновы руки, и, дав себе полминуты отдыха, он начинает двигаться, сначала медленно и осторожно, потом все быстрее, изгибаясь в спине, то запрокидывая голову назад, то исследуя лбом шероховатость камня напротив. Ему так хочется контакта не с холодной стеной, а с теплом человеческого тела позади него! Эйгон отрывает ладони от стены, заводя их назад, и чуть не падает. Руки, держащие его за бедра, не перемещаются даже на миллиметр, не помогают не упасть. — Да что ты за гад такой, — жалуется Эйгон, — я же сейчас упаду, придержи меня. Молчание. — Мудак! Мудачина! — выпаливает Эйгон с чувством и снова отрывает руки от стены, резко подаваясь назад всем корпусом и хватая обеими руками не свои плечи. От этого быстрого спонтанного движения по телу пробегает электрический разряд и, видимо, не у него одного. Он и его любовник стонут в унисон, забывшись на короткий миг. — Ааа… Эймонд! Эймонд! Эйгон знает, как вызвать у брата гиперреакцию. Знает, но, к чести своей, не пользуется. Разве что случайно, как сейчас. И сразу руки ползут выше, по его торсу, хватают за волосы, губы приникают к уху… — Да заткнешься ты или нет, придурок? Хочешь, чтобы тебя услышали? Как думаешь, сложит два и два тот, кто может быть за дверью прямо сейчас, если услышит, как ты кричишь мое имя в моей спальне, а? — Да кому мы нужны, параноик одноглазый? — Эйгон почти плачет, он разочарован тем, что его брат больше не двигается в нем. Он шепчет едва слышно, — ну прости, прости, молчу. Только после этого Эймонд снова начинает двигать бедрами, заламывая руки брата у него за спиной. Теперь тот полностью в его власти — захочет, оттолкнет его, и Эйгон точно свалится. Но Эймонд не толкает, держит крепко — одной рукой за запястья, которые уже начинают ныть, другой — за шею, сжимая ее с упоением. От недостатка кислорода у Эйгона кружится голова, но он молчит, как и обещал, только сдавленных стонов все же сдержать не может. Вскоре тихими вздохами ему начинает вторить Эймонд, и он понимает — его немногословный брат скоро кончит. В подтверждение этих мыслей Эймонд отпускает запястья Эйгона, который снова вынужден опереться о стену, и берет в руку его член, дроча в такт движениям собственных бедер. — А-а-ах, да, да! — не выдерживает Эйгон, кончая на пятисотлетние камни перед собой, и Эймонд кусает его плечо, проливаясь внутрь. Потом он все же впечатывает его в стену лбом, отстраняясь и укладываясь поперек кровати. Когда Эйгон разворачивается и касается коленками постели, чтобы лечь рядом, Эймонд грубо отталкивает его. Теперь холодный камень царапает Эйгону спину. — Еще чего, иди у себя лежи. А то испачкаешь мне тут все. Эйгон стоит мгновение, разинув рот, не находя, что ответить, но Эймонд и не ждет ответа. Его глаз закрыт, на лице безмятежное выражение, а грудь вздымается еле заметно и так ровно, что можно было бы подумать, что он спит, если бы Эйгон не знал наверняка, что это он всего полминуты назад до изнеможения трахался с этим страшным человеком. Он не двигается еще с минуту, рассматривая обнаженное тело напротив, а затем быстро одевается и уходит. *** Эйгон на грани: вот-вот сорвется. Он не пил уже четыре месяца, с тех пор как начал спать с родным братом. Эймонду алкоголь противен, ему не нравится его вкус, его воротит от запаха, и Эйгон с легкостью отказывается от выпивки. Поначалу с легкостью. Но с каждым днем становится все сложнее. Ему всегда нужно замещать. Что угодно — чем угодно. Он подозревает, что это не физическое, а психологическое и оттого — гораздо сложнее. Героин, который он впервые попробовал в шестнадцать, он заместил метадоном, а его — аптечными препаратами. Потом и они канули в лету, на горизонте появился алкоголь, водка, амбре от которой так отвращало Эймонда. И Эйгон снова заместил. Алкоголь. Эймондом. Отличная идея, особенно в первые недели их связи, а потом… Потом Эйгон понял, что эти странные отношения на самом деле не замещают и не закрывают ничего из того, что открыто, зияет черной дырой и болит. И вот он сидит на еженедельном субботнем ужине у матери дома и смотрит на то, как слуги разливают алкоголь по бокалам. Ему это тоже нужно, но он играет роль. Кого? Да он и сам запутался. И если попытается распутаться — точно упадет. А пока ничего, стоит, держится. Уже не на прямых ногах, но еще и не на коленях, еще не лежит ничком в собственном дерьме. За ужином течет разговор. Дейрон рассказывает об учебе, Хелейна — о своей новой работе, Эймонд… А хуй знает, о чем он говорит. Смотреть, как двигаются эти губы, и одновременно следить за нитью повествования не представляется возможным. И Эйгон делает выбор в пользу первого. Как хочется поцеловать их прямо сейчас, на глазах у всех. Он выныривает из собственной головы только тогда, когда видит, как слуги начинают убирать посуду со стола, а Хелейна целует мать, уже одетая в куртку. Эйгон задумчиво смотрит на кусок пирога, к которому не притронулся, и просит одну из горничных упаковать ему с собой. Она забирает у него тарелку с услужливой улыбкой и спешит на кухню, чтобы исполнить поручение. — А ты как домой доберешься? — спрашивает мать, и он пожимает плечами. — Да как обычно, меня брат подвезет. — Эйгон не уточняет какой именно, но Эймонда ощутимо передергивает на слове «брат», и он не может не продолжить. Ему смешно, но он сдерживается и говорит серьезно, глядя исключительно на мать: — Братец мой младшенький. Брателло. Брательничек. — Боковым зрением он видит, как Эймонда корежит каждый раз, когда слово на букву «б» вылетает из эйгонова рта, и это, блять, так весело. Будто в него каждый раз невидимый дротик прилетает. Когда они останутся наедине, он от Эймонда, конечно, огребет, но чего уж там! Как он только от него не огребал за последние четыре месяца. Переживет. И вот у него в руках контейнер с пирогом, а на губах — плохо скрываемая улыбка. Они садятся в машину Эймонда, и Эйгон ждет ругани или ядовитых слов, оскорблений, но Эймонд только напоминает ему пристегнуться и заводит машину. Это странно, но… неплохо. — Может, сегодня к тебе? — спрашивает Эйгон, когда особняк их родителей остается далеко позади. — Зачем? — Ну как зачем, для разнообразия. Просто я у тебя ни разу не был. — Нечего и начинать. «Не жили хорошо, нечего и начинать», — вспоминает Эйгон всратую поговорку и вздыхает. И ему так любопытно, а начнет ли он реально хоть когда-нибудь жить хорошо. Хотя… Вот сейчас ему почти хорошо, точно не плохо. Он разозлил Эймонда, пусть не притворяется, что это не так, его скоро хорошо трахнут, а потом они выпьют чаю с маминым пирогом. Когда Эймонд останавливается у многоквартирного дома, где живет его старший брат, то не глушит машину и не отстегивается, но Эйгон этого не замечает, он бодро выскакивает из авто с контейнером в руках и разворачивается, уже успев сделать несколько шагов в сторону подъезда. Улыбка тут же сходит с лица. Вот так огрести он точно не ожидал. — Эймонд? — он спешит обратно к машине, но тот блокирует двери и наполовину прикрывает окно. — Да бля, Эймонд, не начинай. Эйгон говорит таким тоном, будто ему весело, будто ничего особенного для него не происходит, но страх уже течет по его венам, устремляясь прямиком в мозг, отражаясь на лице, трансформируясь в подрагивание пальцев. — Все. Пока, Эйгон. — Как пока? Да никакого «пока», что за нахер? Ладно, ладно, — он проходит все стадии от отрицания, до гнева и принятия за доли секунды, — когда увидимся в следующий раз? В субботу же? — В субботу у матери увидимся, конечно, но я тебя последний раз подвозил, и я к тебе больше не поднимусь. Все, закончили. — Да иди ты в жопу! — Эйгона снова разворачивает в сторону гнева. Нахуй принятие, нахуй покорность, если это не его спальня. — Вот уж не думал, что ты будешь вести себя как ребенок, который верит, что если не проговорить что-то, то этого и не было! Будто оттого, что я перестану звать тебя братом, ты перестанешь им быть, и можно будет спокойно трахаться! Ой, извините, — он картинно прикрывает рот ладонью, — слова «трахаться» и «брат» в одном предложении поставил. Пардон! Эймонд поднимает стекло до конца, ничего не говоря, прежде чем его старший брат, переставший наконец кричать и паясничать, приблизится к машине, чтобы протянуть руку. Он еще некоторое время смотрит на него тупо. Эйгон поражен: во взгляде напротив — ни насмешки, ни злости, ни гнева, ни недовольства. Даже попытаться описать, что именно он видит — значит подписать себе приговор. — Эймонд… Когда машина Эймонда резко срывается с места, все, что остается Эйгону — это со всей дури кинуть ей вслед контейнер с пирогом. Спустя десять минут он все еще стоит там и смотрит, как сладкой вишневой кашей растекается по асфальту начинка. *** Эйгон на грани: вот-вот прыгнет. Носки его ботинок уже там, за краем. Он наклоняет голову, вытягивая шею, и смотрит вниз, надеясь, что сильный ветер, который гуляет на восьмидесятом этаже Хайтауэр Интернешнл, доделает то, на что нет смелости у него самого. Внизу сигналят машины, переливаются огнями вывески, из распахнутых окон фешенебельных квартир доносится музыка. Он чувствует себя на удивление в своей тарелке, наблюдая, как где-то далеко внизу кипит жизнь. Далеко от него. Разве не именно так всегда было? Разве не для того, чтобы прикоснуться к чему-то живому, настоящему, существующему, стать его частью, он нюхал, кололся, закидывался, вливал в себя все, что под руку попадется? Однажды один его приятель-наркоман, с которым он познакомился в рехабе, сказал ему, что употребляет ради мгновения тишины в голове. Эйгон тогда сдвинул брови в непонимании и открыл было рот, чтобы поспорить, но передумал. Потому что зачем? У каждого своя причина, наверное. Он своего собрата по несчастью тогда вот вообще не понял. Какая нахуй тишина? Это ж страшно, это ж пиздец. Эйгон употреблял, чтобы эту тишину заглушить, не оставить ей места, не оставить ей даже шанса окутать его своими возможностями помыслить, додумать, понять, осознать… И вот он стоит на крыше высотки, смотрит на жизнь других, и полы его длинного распахнутого пальто развеваются на сильном ветру — вот-вот утянут вниз. Он чист уже почти полгода. Пять с половиной месяцев без веществ, изменяющих сознание, полтора месяца — без Эймонда. А, впрочем, одно и то же. Эйгон смеется собственным мыслям. Он подается вперед корпусом, носки ботинок переступают за край еще на несколько сантиметров. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох, опуская напряженные плечи, расслабляясь. Расстегивает пару верхних пуговиц рубашки и наслаждается несколько секунд теплым ночным ветром, целующим его шею, ласкающим лицо, треплющим отросшие локоны. Треплющим. Локоны. Хватающим сзади за локоны, тянущим так сильно, что, кажется, кожа на черепе вот-вот лопнет. — Ай, сука, — орет Эйгон громко и в ту же секунду падает. Но не вперед, а назад, приземляясь спиной на чью-то грудь. Это не больно, впрочем, всего мгновение. Боль приходит, когда две сильные руки отпихивают его от себя резко, и он падает ничком, впечатываясь лицом в бетонное покрытие крыши. Из носа начинает идти кровь, но он не пытается ее остановить, просто ложится на спину, раскидывая руки, и поворачивает голову вправо. Видит тяжело вздымающуюся грудь, кожаную повязку на глазу и выражение абсолютной ярости на родном лице. — Придурок, имбецил, идиота кусок, болван, недоумок, обмудок, — Эймонд сыплет оскорблениями, как генератор синонимов для копирайтера. Он взбешен, он готов Эйгона сам поднять за шкирку и выпнуть с крыши под зад ногой. По крайней мере, Эйгону так кажется. А он и не против, растекся бескостной лужей, пока лужица крови из носа стекает по подбородку и собирается в ямке под шеей. — Ну и зачем ты это сделал? — спрашивает наконец Эйгон, все еще лежа на спине, и Эймонд выкрикивает ему единственно возможный вариант: — Дебил сраный! Эйгон смеется, но смех этот не несет в себе радости. — Мать снова попросила за мной приглядеть, да? — Да ты!.. — его брат задыхается от возмущения и гнева, — да ты хоть представляешь, что с ней было бы, если бы я не… если бы ты… ты! — Эймонд кричит так, что Эйгону кажется, его слышно внизу, он не в состоянии закончить ни одного предложения, ему не хватает воздуха. И как же хочется думать, что это не только потому, что самоубийство первенца — алкоголика, наркомана и извращенца — расстроило бы его любимую мамочку. — А с тобой? — спрашивает Эйгон, — что было бы с тобой, если бы я прыгнул? Вместо ответа его брат подбегает к нему, и одним резким движением хватая за грудки, ставит на ноги. Кровь из носа стекает теперь прямо в рот, и Эйгон слизывает ее с губ языком, пачкая зубы, улыбаясь как какой-то Джокер. Эймонд его не отпускает, смотрит прямо в душу, и он знает, что его немногословный брат не промолчит сейчас, не сможет сдержаться. — Да нихуя бы не было, — шепчет Эймонд прямо ему в рот, склоняясь близко-близко. — По губам читай: ни-ху-я. Усек? Эйгон обычно не верит, когда его брат говорит нечто подобное, он привык его оправдывать, выдумывать то, чего нет и, наверное, не было никогда у Эймонда к нему. Сейчас в голове невообразимо тихо и пусто. Ну почти. Один голос там все же звучит. «Давайте вы не будете додумывать за других, мистер Таргариен, — говорит ему его психотерапевт, к которому он ходил последние три месяца. — Не берите на себя роль Бога, не вкладывайте собственные домыслы в головы и уста других людей. Можем ли мы с вами договориться, что вы постараетесь не придумывать, а будете слышать только то, что вам говорят?». Да еп твою мать, ну как же некстати! Сука-сука-сука! Эйгон предпринимает последнюю попытку, отчаянную. — Что, хочешь сказать, даже не расстроился бы? — спрашивает он брата, тяжело ворочая окровавленными дрожащими губами. — Ни на минуту не огорчился, если бы меня не стало? — Да я бы только порадовался, что не надо с тобой больше возиться. Терпеть тебя. Видеть тебя. — Гнев Эймонда улетучился, как быстрый ветер на последнем этаже небоскреба, теперь он звучит и выглядит устало, и Эйгону хорошо знакомо это ощущение: он тоже устал, он так чертовски устал. И теперь он Эймонду верит. Он кивает и легонько похлопывает брата по рукам, которые сразу же отпускают отвороты его пальто. Он пытается рукавом вытереть кровь, которая все никак не останавливается. — Наверное, нос сломан. Мне нужен врач, — говорит Эйгон слишком будничным тоном и смотрит на Эймонда долгим пустым взглядом, — вызови, пожалуйста. И вернемся внутрь, тут холодно. Эймонд так же долго и внимательно смотрит на брата и тоже, кажется, верит ему, потому что отворачивается и начинает идти в сторону двери, попутно вытаскивая телефон из кармана, чтобы набрать номер семейного доктора. Эйгон смотрит ему вслед, считая шаги, отдаляющие его от человека, с которым они на самом деле никогда не были по-настоящему близки. А потом разворачивается и что есть сил бежит на дрожащих ногах в противоположную сторону. Эймонд быстрый, он гораздо быстрее своего старшего брата, но шесть его шагов и спонтанность — это хорошая фора. Оказавшись на краю, Эйгон слышит, как брат выкрикивает его короткое имя, которым он не называл его уже лет десять, и как тяжелые ботинки быстро стучат по бетонному покрытию крыши, но Эйгон не планирует стоять и рассматривать город внизу. Когда он делает шаг вперед, ему чудится, что волос на затылке снова касается рука, но прикосновение это так мимолетно, так невесомо, что, падая, он уверен — ему показалось. Впрочем, это уже совершенно неважно. Эйгон летит. Он снова перешел черту. Эйгон наконец-то за гранью.