Мy least favorite life

What I said was never what I meant

And now you've seen my world in flames

My shadow songs, my deep regret

The only thing worth fighting for, Lera Lynn

Он ухватил его в последнюю секунду. Снова за волосы, а второй рукой — за воротник пальто. На этот раз получилось еще грубее. Кажется, подтягивая его, почти сорвавшегося вниз, он вывихнул брату руку — та повисла вдоль тела безвольно. Но в тот момент это было совсем неважно. Эймонд встряхнул Эйгона, буквально опрокинув его на себя, совсем как десять минут назад, попытался поставить на ноги, но тот не желал стоять, заваливаясь аморфной кучей на бетон крыши. Эймонду дать бы ему пощечину, накричать снова, сказать какую-то обычную гадость, привести в чувство, но он не мог — слова застряли в глотке, забылись напрочь, выветрились из пустой головы. Он держал его за борта пальто крепко, как утопающий мог бы держаться за спасательный круг, а ведь это не он только что чуть не упал с восьмидесятого этажа. От этой мысли все похолодело внутри и скрутилось в ком, который грозил вырваться то ли криком, то ли — спаси их всех Матерь — слезами, то ли и вовсе убить. — Эг, — позвал он тихо, перестав пытаться поставить брата на ноги, и тот наконец посмотрел на него. А потом резко и с неожиданной силой зарядил кулаком выше левой скулы, не заботясь о глазном протезе, вставленном вместо потерянного глаза. Боль была такой силы, что Эймонд закричал, но брата не отпустил — наоборот, стал держать только крепче, схватил его руки и прижал по швам. Эйгон бился как умирающий зверь в силках. Он пинался ногами, пытался снова ударить брата в лицо головой. Эймонду пришлось навалиться всем телом, чтобы хоть как-то утихомирить его. Ему казалось, что в его руках бьется огромное, размером с человека, сердце — дикое, безудержное и неуправляемое. Само его сердце так и норовило выпрыгнуть из груди — так яростно он боролся с обезумевшим братом, никогда не превосходившим его ни в росте, ни в силе, ни в ловкости. Он забыл о боли в глазнице, о том, что произошло — чуть не произошло — всего каких-то десять минут назад, осталась только задача не дать Эйгону вырваться, не дать себя уничтожить. Он не знал, сколько они сражались. Время текло тупой пульсирующей болью в пустой глазнице и нечеловеческими усилиями напряженных мышц, становилось синяками на руках Эйгона, которые там, под одеждой, уже расцветали на его коже. Когда брат наконец затих и обмяк в его вынужденных объятиях, Эймонд одной рукой нашарил телефон и наконец позвонил врачу. Тот приехал спустя каких-то пять минут, и из-под его плаща торчали пижамные штаны в синюю полоску. Он поднялся прямо к ним на крышу, в компании начальника охраны Кристона Коля, застав их лежащими плечом к плечу, едва дышащими, изможденными не только произошедшим этим вечером, но и самой жизнью, случившейся с ними обоими. — Ну и зачем ты это сделал? — спросил Эйгон, пока по его венам разливалось седативное. Что тут можно было ответить? Не хотел расстраивать мать? Он уже говорил это раньше. Не пережил бы сам братова самоубийства? Вот только десять минут назад он сказал прямо противоположное, так что изменили бы эти слова, пусть и бывшие правдой? Эймонд и не ответил, только поднялся и отряхнул пальто. — Трус, — тихо проговорил Эйгон, и голос его, обретающий вновь злость и обиду, отозвался мурашками, холодным потом и вздыбленными на руках волосками. — Нам все равно нужно в больницу, мистер Таргариен. Вы же понимаете? — обратился к нему их старый семейный врач, доктор Блэквуд, многозначительно постучав по собственному виску указательным пальцем, пока Эйгон не видел. — Вы же поедете с нами? — Нет-нет-нет-нет-нет, — скороговоркой затрещал его брат, поднявшись так резко, что чуть снова не упал. — Звоните матери, деду, кому угодно. С ним, — он яростно раздул ноздри и ткнул указательным пальцем в сторону Эймонда, — я никуда не поеду. Пока мистер Блэквуд и Кристон Коль успокаивали Эйгона, он звонил. Маме, дедушке, брату и сестре. Позже, в больнице, куда он все-таки приехал, его мать спросила: — Что происходит между вами? Отвратительное липкое ощущение, которое не смывалось с его кожи даже самой горячей водой, вернулось. Это был простой вопрос. Простой, если тот, кто задает его, не знает контекста. — Почему он даже видеть тебя не хочет? — вновь спросила мать. — Понятия не имею. У него делирий. — Но он не пьет уже полгода, — недоумение прозвучало в ее голосе. — Значит, какой-то отложенный делирий, — раздраженно бросил он. — Эймонд? — Да откуда мне знать! Почему ты требуешь, чтобы я знал обо всем, что с ним происходит? — он, до этого самого дня ни разу не повышавший на мать голоса, не сдержался. Пока он, глядя ей прямо в глаза, врал так нагло, что впору было впасть в кому от ненависти к самому себе — такому недостойному, грязному лжецу и извращенцу — в голове пульсировала предательская мысль. Это ты виновата, мама, что мы оказались в одной постели, а потом и там, на крыше, ты. С твоими вечными просьбами помочь брату, проследить за братом, пойти с братом, пожить с братом. Ты. Оправдания. Оправдания. Оправдания. Лишь бы не сдохнуть прямо тут от чистого, чудовищного, необъятного как небо, отвращения к себе. — Можно мне уже отдохнуть от всего этого дерьма? — немного успокоившись, проговорил он, не высказав ничего из того, что на самом деле думал. Отдохнуть, впрочем, не получилось. Мать сказала ему приезжать завтра. Но Эйгон снова не хотел его видеть. И послезавтра тоже. И послепослезавтра. Через три дня количество отказов впустить его в палату стало измеряться сигаретами — никогда до этого не куривший Эймонд на двадцать пятом году жизни закурил. Через неделю в ход пошел виски. В жизни вдруг образовалось неожиданно много свободного времени. Даже если он задерживался в офисе допоздна, бывал в родительском доме чаще обычного, занимался спортом ежедневно, пил вечерами, чтобы уснуть, без Эйгона в его жизни стало столько времени, что он не знал, куда его деть. Когда спустя месяц мать позвонила и попросила его какое-то время не приезжать, он понял — Эйгон там. И все еще не хочет его видеть. Свободного времени стало непозволительно много. Оно лилось на него водой из душа, стекало в горло вместе с виски, набивало желудок ставшей вмиг безвкусной едой, душило мокрыми от пота простынями жаркой летней ночью, рвало барабанные перепонки оглушительной тишиной и множилось молчанием человека, с которым до смерти нужно было поговорить. Если именно поэтому пил, кололся и нюхал Эйгон, он наконец-то понял его. *** Он пришел к нему внезапно — поздним осенним вечером, принеся с собой запах дождя, табака и крепкого алкоголя. В полутьме подъезда Эймонду на миг показалось, что перед ним призрак, эффектно подсвеченный тусклыми лампами по обе стороны от лица. Но призрак сморщил нос, пробурчал «свали с дороги, не видишь, я весь промок» и, толкнув плечом, зашел в квартиру. Эйгон даже не удосужился раздеться — так и прошлепал в мокрых кроссовках к дивану в гостиной. Только когда от полностью промокшей куртки по спинке дивана расползлось темное пятно, он догадался снять ее и отшвырнуть от себя не глядя. Эймонд смотрел на то, как его брат, которого он не видел с той самой ночи, сидит у него дома, уставившись прямо перед собой. Еще относительно недавно подобное вторжение его бы напрягло — он всегда был одиночкой и не терпел, когда его покой нарушали. Однако сейчас все случилось с точностью до наоборот. Почему — он не мог сказать. Мысль крутилась в голове назойливой мухой, но лопнувшая с появлением Эйгона в груди натянутая пружина отвлекала от сути вопроса. Эймонд запер дверь и прошел за братом вглубь квартиры. Иногда ему казалось, что разговаривать его учили инопланетяне. Или дикие животные из сказки про Маугли. Иначе он не мог объяснить тот факт, что от раза к разу говорил совсем не то, что мог бы. Что хотел бы сказать — со скрипом признавался сам себе Эймонд. — Ну и какого хрена ты здесь забыл? — он сказал это так, будто не было между ними той ночи на крыше и нескольких месяцев полного радиомолчания, последовавших за ней. — Можно пожить у тебя немного? — ответил ему вопросом на вопрос Эйгон. Он говорил так, будто не было между ними разрушительной греховной связи длиной в четыре месяца, которая чуть не привела к трагедии. — Опять пьешь? — снова задал вопрос Эймонд. На этот раз невпопад. Это вопрос из прошлой жизни, бывшей у них до того, как они, кажется, целую вечность назад, оказались в одной постели в доме их старшей сводной сестры. — Мать… — точно так же не в тему ответил его брат, кривя красивое лицо, — просто достала. От того, насколько не клеилась эта странная немногословная беседа, у Эймонда начала кружиться голова. Ему казалось, что они откатились в прошлое как минимум на год, а, может быть, и больше, и нет между ними ни стыда от пережитой порочной не-братской близости, ни боли, ни усталости такой, что хоть в петлю. Последняя мысль и связанные с ней воспоминания прошибли спину холодным потом, а к горлу подкатила тошнота. Кажется, Эймонда передернуло, потому что Эйгон тут же поднял на него взгляд и снова спросил, изогнув вопросительно бровь: — Так могу я остаться? Эймонд только кивнул — все его силы ушли на два сказанных вслух предложения и сонм оставшихся невысказанными мыслей. — Я тогда в душ. Приготовь мне одежды какой-то, я без всего, — сказал Эйгон, вставая и скидывая с себя толстовку. — Где тут у тебя ванная? Эймонд рукой указал направление, не произнося ни слова. Смотря волком. Со стороны, наверное, казалось, что он до чертиков не рад незваному гостю. Но брату, похоже, было все равно. Он вел себя так, будто ничего не произошло. Что за?.. Чем его накачивали в этой больнице, что он память потерял? Или… или ничего и правда не было, и Эймонд все придумал? Если бы ему пришлось судить по поведению Эйгона, именно к такому выводу он бы и пришел. Сюр какой-то! Он копался в своем шкафу, подыскивая какую-то одежду для брата, когда зазвонил его телефон. Звонила их мать. Эймонд взял трубку, приготовившись к череде вопросов. Никогда разговор с матерью не заканчивался быстро. Да, Эйгон у него. Да, не такой уж он и пьяный, вернее, совсем не пьяный, так — ерунда. Да, он разрешил пожить у него. Да, завтра может приехать и взять вещи. Да, конечно, он за ним присмотрит. Конечно, не даст наделать глупостей. То есть… каких еще глупостей? Что значит, психиатр пока не исключает повторной попытки? Эймонд бросил телефон и понесся в ванную, не заботясь о том, что Алисента на том конце провода продолжала задавать свои многочисленные вопросы. Сколько же он проболтал с матерью! Идиот! Как только он забежал в ванную, впуская вместе с собой холодный воздух, из-за шторы высунулась рука, перебирающая пальцами в требовательном жесте. Ему вдруг захотелось кричать. Спустя секунду рядом с рукой возникло лицо его старшего брата, который поднял брови и коротко кивнул. — Ну? Полотенце и одежда. Давай сюда. Эймонд бросил ему «погоди» и развернулся, чтобы снова пойти в спальню, услышав позади себя недовольное ворчание. Он взял одежду и полотенце, отнес их Эйгону, написал сообщение матери, обещая перезвонить позже, и сел в кухне, тупо уставившись на дверь ванной. Пружина в груди натянулась с новой силой. Теперь она была толще, крепче и гораздо короче. Так Эймонд Таргариен забыл, что такое покой. Ему на смену пришли депривация сна, невроз и непомерная, ощущающаяся на плечах тяжелым грузом, тревога. *** Эймонд позвонил деду на следующий день и сказал, что в ближайшее время будет работать из дома, потому что должен присмотреть за братом. Отто попытался возразить, но мать быстро разъяснила все своему отцу. К удивлению Эймонда, даже Рейнира, с которой он был связан обязательствами по совместному проекту в семейной фирме, встала на его сторону и взяла на себя большую часть обязанностей. Его дни стали до ужаса скучны и в то же самое время тревожны. Он перестал выходить на улицу, потому что Эйгон не хотел выходить. Перестал ездить в гости к семье, потому что Эйгон не ездил, попросил мать и других родственников не приезжать, потому что Эйгон попросил об этом его. Все, что делал Эймонд, это работал за ноутбуком, ел, наскоро мылся и разговаривал с Эйгоном. Эти разговоры — короткие, фрагментарные, бессмысленные, далекие от сути — создавали впечатление, что они оба находятся в каком-то вакууме с ограниченным количеством слов в сутки. И этих слов точно не хватило бы на то, чтобы узнать, почему Эйгон здесь, надолго ли, что он собирается делать дальше и как они оказались в этой точке. И Эймонд ожидаемо не говорил ничего из того, что вертелось на языке. — Что смотришь? — спрашивал Эймонд вечером, закончив работу и обнаружив брата, уставившимся в какое-то вечернее шоу. — Что ты добавил в омлет? — удивлялся Эйгон утром, ощущая необычный вкус на языке. — Пепперони или гавайскую? — интересовался Эймонд шепотом, пока на том конце провода играла бодрая музыка. — Нет, ну он не отрабатывает свою зарплату вообще, нахрена его купили! — кричал Эйгон, следя за каким-то матчем по телевизору. — Да ты можешь хоть тарелку до раковины донести? — возмущался Эймонд вечерами. Когда спустя три дня их совместного проживания Эймонд впервые подорвался среди ночи с бешено колотящимся сердцем, он сперва не понял, почему это произошло, а потом решил просто проверить спящего Эйгона, раз уж проснулся. Зачем — и себе ответить не смог. Вот только не найдя его в гостевой спальне, чуть не сошел с ума от тревоги. Воспоминания о той ночи, когда он чуть не упустил момент, душили, хватая за горло цепкими длинными пальцами. Первым делом он побежал, конечно же, на террасу, попутно решив, что как можно быстрее переедет с девятнадцатого этажа на первый. Он нашел Эйгона там, курящим и полулежащим в шезлонге. — Ты чего? — напрягся брат, когда он вбежал на террасу, задыхающийся, покрытый испариной, с выломанной дверной ручкой в руках. — Что случилось? — Ничего, — рявкнул Эймонд и ушел так же быстро, как появился. С этих самых пор его мозг отказывался верить, что ничего плохого не произойдет. Он просыпался по несколько раз за ночь, приходил к Эйгону в комнату, склонялся и слушал его дыхание, прерывал работу, чтобы посмотреть, чем занят брат. Когда Эйгон решал принять ванну, Эймонд вообще не мог заниматься ничем, кроме созерцания двери или попыток уловить малейший шум, доносящийся из-за нее. Эйгон не замечал перемены в брате. Или делал вид, что не замечает. Не смотрел на него, вскакивающего со своего места каждый раз, когда тот появлялся в поле зрения, не спрашивал, почему перестал ездить на работу или в гости к матери. Он вообще ничего не делал, будто включил энергосберегающий режим, точно как и Эймонд. — И давно ты пьешь? — спросил Эйгон в один из вечеров, когда Эймонд достал из бара и откупорил новую бутылку виски. С тех пор, как ты чуть не сдох. Вслух он этого, конечно, не сказал. Какой был смысл? Только развернул бутылку этикеткой к брату и поднял бровь. Тот кивнул коротко, и Эймонд достал еще один стакан. Пили молча, один за одним, разделенные барной стойкой метром шириной. С каждым глотком Эймонду казалось, что расстояние между ними ширится, что Эйгон все дальше — еще чуть-чуть и он перестанет его видеть, потеряет навечно, как чуть не потерял тогда. Алкоголь помогал ему уснуть. Он надеялся, что и с разговорами будет примерно так же. Вот незадача — тут виски действовал прямо противоположным образом. Откуда ему, никогда до этого не употреблявшему, было знать? — Почему ты назвал меня трусом тогда на крыше? — спросил он так внезапно, что Эйгон, привыкший к долгой тишине, поперхнулся и закашлялся. — Почему? — повторил он с нажимом, несвойственным в подобных вопросах. Брат только плечами пожал. — А разве это не правда? — Не правда, — процедил он сквозь зубы. — Тогда почему боишься? — спросил Эйгон, глядя на него в упор. — Почему места себе не находишь, скачешь вокруг меня, забыв покой, никуда не выходишь? — Я не боюсь, — казалось, он потерял способность говорить, размыкая челюсти — буквально скрипел зубами, когда произносил это. — Ничего подобного, тебе показалось. Эйгон смотрел на него долго, будто силился разглядеть второй смысл в картине авангардиста, которого критики чуть ли не в зад целовали, а никто кроме них ни черта понять не мог. А потом снова повел плечами, сказал простое «окей», наконец впервые донес свой стакан до раковины и скрылся в спальне. Да, кажется, у Эймонда было слишком мало опыта в распитии спиртных напитков. В тот вечер он напился недостаточно для того, чтобы окончательно развязался язык, и сверх меры для того, чтобы ночь стала максимально отвратной. Он мучился бессонницей: то проваливался в липкую беспокойную дрему, то таращился в потолок, который плыл, вызывая тошноту и отчего-то стыд. Когда лежать просто так больше не было сил, он поднялся и пошел к Эйгону. Неслышно отворил дверь и приблизился к кровати. Брат спал, как ребенок, безмятежно запрокинув руки вверх. Сам Эймонд так спать никогда не мог — к утру конечности затекали настолько, что у него еще долго не получалось нормально управлять ими. Внезапно до жути захотелось дотронуться до голой кожи, вдруг стало невыносимо жить с Эйгоном под одной крышей и не иметь возможности коснуться, хотя бы исподволь, украдкой. Он протянул руку и остановился в сантиметре от обнаженной, мерно вздымающейся груди. В тот момент, когда он уже хотел убрать руку и уйти, Эйгон резко открыл глаза и ухватился за запястье, садясь на кровати. — А я знаю, что происходит, Эймонд, знаю. Я понял, — быстро заговорил он, будто не спал вовсе с самых их посиделок на кухне. — Ты переживаешь, вот что! За меня. — Губы его изогнулись в улыбке скорее торжествующей, злобной, чем доброй и открытой. — Ходишь сюда, ищешь чего-то. Винишь себя, чуть не с ума сходишь, пытаешься все исправить, только не умеешь нихрена. Он говорил и говорил, не давая Эймонду уйти. Держал нехарактерно крепко своей мягкой нежной рукой. А потом отпустил вдруг резко — так, что Эймонд чуть не упал — и опустился на кровать, будто и не было этого монолога. Эйгон назвал его трусом. Трусом он и был. Потому что чего бы ни ждал от него брат этой ночью, лежа без сна в своей постели, он этого не сделал. Следующим утром Эймонд не помнил, как добрался до спальни. Как уснул — тоже. Может, и не спал вовсе. Голова была тяжелой, и сам он не был уверен, от алкоголя то или от того, как позорно раскусил его Эйгон. Он вышел из комнаты и как обычно пошел в кухню, но, не дойдя до туда, замер напротив гостевой спальни, дверь в которую была открыта. Эйгона там не было. Не было его и в гостиной. Дошагав наконец до кухни, он понял, что и там пусто. До террасы Эймонд добежал за три секунды, тремя огромными шагами, а вот на то, чтобы дойти до перил и посмотреть вниз, ушла, кажется, целая вечность. — Эйгон, засранец, где тебя носит? — пробормотал он и, схватив крутку и ключи, выбежал на улицу. Когда он вдохнул утренний воздух — уже холодный, влажный, с отчетливым ароматом осени, который бывает в столице только в это время года, у него закружилась голова. То ли от недельного сидения дома, то ли от страха неизвестности. Не понимая, что ему делать и куда идти, он обошел дом, а затем пошел — почти побежал — вниз по улице. С каждым шагом тревога и безотчетная паника все возрастали, грозя разорвать изнутри. Спустя полчаса бессмысленных хождений по району, с его только начинающими просыпаться кофейнями и магазинчиками, он решил, что нужно вернуться домой, потому что Эйгон может быть там. Остервенело жать на кнопку лифта, который полз с последнего этажа, было невыносимо. Стоять без дела, пока лифт полз наверх — еще хуже. Эйгона дома не оказалось. Эймонд стоял в прихожей, слушая тишину, от которой отвык за неделю, и не знал, что делать дальше. Он не мог сказать, что их отношения с братом потеплели или наладились, но сейчас, стоя в одиночестве и не слыша привычных звуков присутствия другого человека в его жизни, он сожалел, что за отпущенное ему время не сделал ничего, чтобы что-то изменить. Эймонд разрывался между тем, кому звонить — матери, деду или сразу в полицию и морг. За несколько невыносимо долгих минут он накрутил себя до такой степени, что когда в замочной скважине задвигался ключ, пытаясь открыть и так незапертую дверь, Эймонд подумал, что пружина, натянутая в груди, наконец убьет его, и все закончится. — Я так больше не могу. Я не могу. Он продолжал стоять к вошедшему Эйгону спиной. Его старший брат, судя по отсутствию звуков, тоже так и застыл на пороге с распахнутой дверью. — Эймонд, что случилось? — спросил Эйгон с волнением в голосе. — Ты знаешь, что. Ты же мне ночью сам все сказал. — Он развернулся, и взгляд тут же упал на правую руку Эйгона, которая сжимала пакет с логотипом ближайшей пекарни. — Я тебя потерял и чуть с ума не сошел. Вот и все. — Да я просто… Эйгон редко когда не находил, что сказать, и этот момент был одним из таких. Поэтому он просто поднял бумажный пакет выше и посмотрел на него, а потом — снова на Эймонда. Тот продолжил, не обращая внимания, будто был один на один с собой. — Ты спрашивал тогда, на крыше, после того, как я в первый раз тебя стащил… что я делал бы, если бы ты успел прыгнуть, — он говорил так тихо, что Эйгону приходилось буквально читать по губам, додумывая окончания целых фраз. — Я бы прыгнул тоже. Сразу. Ни минуты бы не думал. Пружина лопнула со слышимым одному ему звонким треском. О том, выживет он или истечет кровью до смерти, он узнает явно не сейчас, может быть, завтра. Вот и все, это почти признание. Самое время брату рассмеяться, толкнуть, сбить с ног ударом рук или словами — сказать, что так он и думал, что так ему и надо. Ведь так ему и надо. Почему он не делает этого. Только смотрит. Потом захлопывает дверь, снимает ботинки, скидывает куртку, подходит к нему. Кладет ладонь на щеку, гладит пальцем по шраму с такой нежностью, что впору выть. Откуда она в нем, эта невыразимая чистая нежность? Откуда он знает, как дарить ее, если сам не получал никогда ни от кого. Дурак. Какой же ты дурак, Эймонд Таргариен. От этой нежности подкашиваются ноги, и он сползает по стене, не заботясь уже ни о том, как это выглядит, ни о том, что значит. Эйгон садится рядом, притягивает его к себе, укладывает головой на свою пропахшую дождем и осенним холодом грудь и держит так. Спустя целую вечность Эймонд решает, что мог недостаточно ясно выразиться и уточняет: — Я соврал тогда. Когда сказал, что был бы только рад твоей смерти. Понимаешь? — Понимаю, — просто отвечает Эйгон, не размыкая рук. — Я и тогда понимал. — Почему ты так хорошо меня знаешь? — шепотом спрашивает Эймонд, пытаясь за тишиной своего голоса скрыть дрожь от волнения. — Вообще-то я твой старший брат, если ты забыл, — пытается шутить Эйгон, но сразу же мрачнеет и добавляет: — а лучше б не был. Последняя фраза заставляет Эймонда отпрянуть назад, лишая себя тепла рук Эйгона. Он старается не выглядеть уж слишком жалко, но, кажется, лицо некрасиво кривится само, против воли. Возможно, он выглядит так, будто сейчас заплачет. Возможно, ему на это уже плевать. — Так меня ненавидишь, да? Выражение чистого шока на лице брата на миг заставляет задуматься, правильно ли он его понял. — Ну ты и дурак, Эймонд. Просто пиздец. Эймонд выжат даже не как лимон, а как половая тряпка, которой до этого перемыли весь дом. У него нет сил расспрашивать Эйгона, почему тот считает его теперь еще и дураком. Это не должно быть так уж сложно, он подумает об этом потом. А пока он расслабляется и вновь позволяет себе уронить голову на грудь Эйгона. Они сидят так долго, что Эймонд перестает чувствовать ноги, скрюченные в неудобной позе, но вставать почему-то не хочется. Даже шевелиться не хочется. — Почему ты вообще пришел? — вновь заговаривает он, слушая, как в груди брата успокаивающе бьется сердце. — Я вообще-то тебе пончики принес! — тот трясет пакетом, и шуршание плотной бумаги с расплывающимися по ней масляными пятнами действует на него успокаивающе. — Я имею в виду тогда, неделю назад. Зачем? Эйгон не отвечает долго. Проходит столько времени, что больше не беспокоят даже онемевшие конечности — еще чуть-чуть и можно выйти из тела, наверное. В какой-то момент Эймонду кажется, что брат не ответит, в конце концов, он, уткнувшийся ему в макушку, мог просто не услышать вопроса. Он успевает только задуматься о том, как будет лучше — переспросить или сделать вид, что ничего не спрашивал, как Эйгон говорит вполголоса: — К тебе, придурок. Эймонд ожидаемо молчит. *** Той ночью он просыпается задолго до рассвета, как обычно. За эту неделю его мозг уже привык к пробуждениям по несколько раз. Однако сейчас, к его удивлению, тревога отсутствует. Он пытается понять, что его разбудило, вглядываясь в темноту спальни и дверной проем, за которым видит немного больше света, просачивающегося сквозь неплотно задернутые в гостиной шторы. А потом на его живот ложится теплая ладонь. Он перестает дышать, хватается за нее обеими руками, останавливая малейшее движение, и темнота шепчет голосом Эйгона: — Хочешь, чтобы я ушел? Он не знает, как отвечать на вопросы. Не умеет. Сказать «да» будет ложью, сказать «нет» — какой-то непомерной наглостью. Сколько боли он причинил брату, как отвратительно обращался с ним. Как теперь просить его остаться и тем самым будто требовать забыть все то дерьмо, которое он творил. Впрочем, Эйгон пришел сюда сам. А потому Эймонд просто разжимает руки и медленно опускает их на одеяло раскрытыми ладонями вверх — незначительный и не видимый в темноте ночи жест максимальной для него самого открытости: иди ко мне, бери меня, я весь твой, я открыт и не сделаю тебе больно. Эйгон почему-то видит. Переплетает их руки, перекидывает одну ногу через него и усаживается верхом. Это вырывает из Эймонда первый глухой стон. Он позволяет своей свободной руке лечь на бедро брата, сжимая его то ли в выражении собственнической привязанности, то ли в желании через это простое движение передать то, что так трудно сказать. — Прости меня. Прости меня за все, — спустя вечность просит он, блуждая ладонью по шортам Эйгона вверх-вниз. — Прощаю, — легко соглашается тот. — Уже простил. Он начинает медленно двигаться, то привставая, то притираясь к нему, и в один момент, когда бедра Эйгона отрываются от его паха, Эймонд дергает одеяло в сторону, убирая первое препятствие между ними. — Я так скучал по тебе. Я так сильно скучал, — говорит Эйгон, блуждая руками у брата под футболкой. Эти движения вызывают у Эймонда дрожь по телу. Какие-то неоформившиеся, умирающие в зародыше вопросы и слова, крутятся в голове, но как же отвлекают горячие ладони на его животе и груди! — Эг, ты… — наконец выдавливает он из себя, — ты хочешь? — Я хочу, да, — без раздумий отвечает брат, и привыкшие к темноте глаза видят его лицо — удивительно, непривычно серьезное. — На все твои невысказанные вопросы ответ — да. Боги, как же хорошо он его знает! Эймонд делает рывок вперед, оказываясь у Эйгона перед лицом, сгребает его в охапку, дергает за волосы, наклоняя голову под удобным углом, и впивается губами в его губы. Он притирается ближе и ближе, хочет врасти в Эйгона, вплавиться в него и никогда не разъединяться. Он сжимает его шею так сильно, держит за волосы так крепко, кусает так больно. Больно. Осознание пронзает болью его самого, и он резко отстраняется от ошалевшего Эйгона. Не ожидал, понимает Эймонд, глядя в его пьяные не от алкоголя глаза. Ведь он впервые поцеловал его так. А должен был совсем не так. Он опускает голову вниз и с минуту восстанавливает сбившееся дыхание. Брат терпеливо ждет. Потом Эймонд обнимает его за талию, притягивает к себе и целует вновь. Поцелуй совсем не такой, как минуту назад, он нежный, медленный, чувственный, они оба на новой для себя территории — исследуют рты друг друга, делясь новым осознанием — любить можно и без боли. Эймонд раздвигает губы языком, прихватывает то верхнюю, то нижнюю, проникает глубоко, помогая себе рукой, утопающей в волосах Эйгона. Тот мычит и извивается, хочет большего, но Эймонд успокаивает его поцелуями в щеку, скулу, висок, подбородок, шею. — Не торопись, пожалуйста. У нас полно времени, давай сегодня не торопиться, — шепчет он брату в шею и тот отвечает его именем, срывающимся с губ тихим стоном. Эймонд снимает футболку с Эйгона, а потом с себя и спускается поцелуями ниже. Он целует грудь, легонько прикусывает соски и следует дальше вниз. Легким движением рук укладывает Эйгона на спину и стаскивает с него шорты. Под ними он совершенно обнажен и полностью готов. Кажется, во всех смыслах. Эймонд разводит в стороны ноги Эйгона — тот покорен настолько, что от этого щемит в груди. Он проводит пальцами там, куда так нестерпимо хочется толкнуться бедрами и понимает — да, готов: открыт и весь блестит от смазки. Значит, не просто так пришел к нему этой ночью. Думал о нем, планировал, желал, жаждал. Хочется перевернуть брата на живот и войти в него одним быстрым движением, набирая темп сразу, но он сдерживает себя. Сегодня он намерен дарить, а не забирать; любить, а не ненавидеть; ласкать, а не причинять боль. Он никогда не делал этого раньше, но сейчас это кажется таким логичным и правильным, что Эймонд не думает ни секунды — он просто облизывает губы, берет член Эйгона в руку и опускается на него ртом. С того момента как Эймонд поцеловал брата, тот весь состоит из вздохов, стонов, неразборчивого шепота, закрытых глаз, сведенных сладкой мукой бровей и подрагивающих пальцев. Последнее же действие Эймонда отправляет его прямиком за грань — Эйгону хватает нескольких движений бедрами во влажное тепло рта, и он кончает с громким стоном. Насколько Эймонд не терпел эти стоны раньше, настолько наслаждается ими сейчас. Пусть хоть сами черти в седьмом пекле услышат, теперь ему все равно. — Прости, прости, — тут же говорит Эйгон, едва придя в себя. — Можешь трахнуть меня сейчас, давай. Он ерзает, почти переворачивается, чтобы подставиться, но Эймонд останавливает его и придвигается ближе, устраиваясь у лица. — Ш-ш-ш, — шепчет он своему старшему брату, — успокойся. Я не собираюсь тебя трахать. — Он видит недоумение на лице Эйгона, гладит его по волосам, заправляет спутанные локоны за уши, целует за ухом, а потом шепчет: — я хочу заняться с тобой любовью. — Эймонд, — снова стонет Эйгон, и этот звук отдается болью в напряженном члене. Он запускает руку в пижамные штаны и начинает медленно двигать рукой. Движение не ускользает от Эйгона. — Позволь, я помогу, — спрашивает он. — Только если ты сам хочешь, — отвечает Эймонд. Конечно, он хочет. Они меняются ролями. Эйгон действует тоньше и более умело. Он покрывает член небрежными влажными поцелуями, ласкает языком головку, слизывая выступающие на ней капли, то опускается почти до самого горла, смотря прямо в глаза, то отстраняется, вырывая из Эймонда все новые и новые стоны и проклятия. Честно признаться, Эйгон отсасывает так, что Эймонд мог бы убить за его минет. Этого он, конечно, не говорит, только берет лицо брата в ладони и отстраняется, задыхаясь. — Я больше не могу, Эг. Эйгон, конечно, понимает, что имеет в виду его брат, но дать ему это почему-то не торопится. Несколько минут назад готов был отдаться сразу после собственного оргазма, а теперь смотрит вовсе не серьезно, а дерзко, ласкает себя, растягивает губы в улыбке, зовет по имени так тихо и невозможно нежно. Эйгон наклоняется к нему для поцелуя и останавливается в сантиметре от губ. Эймонд видит внезапное замешательство на его лице и сам сокращает оставшееся ничтожное расстояние между ними. Они снова целуются — медленно, будто в трансе. Глаза Эйгона закрыты, а вот Эймонд смотрит — ловит взглядом единственного глаза каждую мелочь, едва заметную в темноте спальни. Когда терпеть становится совсем невозможно и ему кажется, что он вот-вот взорвется миллионами осколков, он снова просит. — Пожалуйста, Эйгон. Я так сильно хочу быть внутри тебя. В третий раз брата просить не нужно, он и сам вновь возбужден. — Иди сюда, — говорит Эйгон, и тут же оказывается коленками на самом краю кровати, раздвигая ноги максимально широко и глядя на Эймонда через плечо. От открывшегося вида у Эймонда начинает гореть под кожей. Он пропускает свои ноги между ног Эйгона, усаживаясь, и его ступни касаются пола. — Только держи меня, ладно? — напоминает Эйгон, и Эймонд кивает, утыкаясь лбом ему в спину и оплетая руками его торс. Когда Эйгон заводит руку за спину и направляет в себя его член, Эймонду вновь хочется сделать выпад, войдя резко, гонясь за собственным удовольствием, но он держится, только одним быстрым движением сжимает основание члена, а затем вновь перехватывает Эйгона под грудью, целуя в лопатку успокаивающе: я тебя не уроню, не бойся. Медленно, осторожно, шумно вздыхая и крепко вцепившись в руки младшего брата, Эйгон опускается на его член. Эймонд вспоминает, почему эта поза всегда была у них любимой — контакт настолько глубокий, что еще чуть-чуть, и они без шуток могут стать единым целым. Но Эйгон вдруг разрывает контакт, приподнимаясь высоко, а потом снова садится, лишая брата остатков рассудка. Он делает это раз за разом, ускоряясь постепенно, и стонет так сладко, что все мысли о том, что правильно, что с ними будет и как быть, наконец покидают голову Эймонда. Сейчас он знает только Эйгона. Жар его тела, крепкую хватку рук, держащихся за его собственные, голос, сводящий с ума и совершенную, всепоглощающую благодарность за то, что брат оказался великодушнее, сильнее, честнее да и просто лучше него самого. Когда Эйгон начинает двигаться быстро, сбиваясь с ритма и запрокидывая назад голову, Эймонд перестает сдерживаться и толкается сам. Наслаждение, накрывающее гигантской приливной волной их обоих одновременно, почти дезориентирует, практически сводит с ума. Эймонд расцепляет руки, и Эйгон чуть не падает вперед, хватая воздух ртом и ладонями. Но Эймонд перехватывает его предплечья и падает на кровать, увлекая его за собой. — Эйгон, Эйгон, — шепчет он, обнимая крепко, целуя шею и плечо. — Эйгон, я тебя… Он задыхается, не закончив фразу, ее логичное завершение тонет в собственном освобождении или собственной трусости. Он еще не готов. Признаться самому себе — возможно, а вот высказать вслух… Он его, что? Хочет? Любит? И то, и другое. Конечно, он скажет это, обязательно скажет, больше не проебется. Вот только не так — не в горячечном бреду, когда Эйгон даже не смотрит на него. Сначала они должны отдохнуть, потом обсудить все. И тогда он обязательно скажет правду. Возможно, впервые в жизни. А пока… — Я тебя держу, Эйгон. Я не отпущу, не бойся. Ты не упадешь. Я держу тебя.