Папа

***

      «В семье всё должно быть поровну.»       Тишины в семье должно быть ровно столько же, сколько и шума. С утра в квартире ещё нет никаких звуков, нет громких разговоров, топота, не работает телевизор. С ночи осталась почти что полная тишина, которая всегда словно приносит с собой отдых и умиротворение. Разумеется, здорово, когда всё проходит живо, суетливо и шумно, когда в семье кипит и бурлит жизнь, но точно так же здорово, когда в воздухе зависает мягкость общего молчания. От этого всегда спокойно. Это значит, что у всех всё действительно хорошо. В такие моменты не хочется становиться причиной лишнего шума, не хочется рушить гармонию и умиротворение. И даже ходить начинаешь с опаской, с осторожностью, на цыпочках.       Щиголев медленно шагает к кухне, ступает по коридору плавно, чтобы не нарушить святой утренний покой, прислушивается, пытается уловить какой-нибудь звук, неловко и крайне сонно протирает глаза. Паркетный пол совсем едва скрипит под весом мужчины, но даже эти звуки слишком тихие и просто неспособны как-либо нарушить спокойствие в квартире.       Шура глубоко и сдержанно вздыхает, немного поморщившись от совсем лёгких, едва уловимых терпких ноток аромата, витающего в воздухе. Ему немного стыдно за то, что встал так поздно, хоть и в выходной. Даже не смог выспаться при этом нормально. А муж, судя по всему, уже на кухне, проснулся ведь, поднялся пораньше и в одиночестве начал готовить завтрак. Щиголев искренне надеется, что ещё успеет чем-нибудь помочь, а то получится так, что проспал всё утро и подтянулся на всё готовенькое, а это ведь совсем нехорошо.       Но надежды совсем себя не оправдывают. Зайдя на кухню, Шура обнаруживает там уже готовый завтрак и Леонтьева, моющего посуду. Становится немного досадно, он искренне хотел быть чем-нибудь полезным, но просто-напросто опоздал. Вздыхает снова, на этот раз даже как-то горько.       — Доброе утро, — Щиголев понимает по своим же словам, что его голос осип после длительного сна, потому жмурится и тихо кашляет в кулак. На самом деле на кухне стоит просто прекрасный запах. Здесь всегда готовится вкусно и пахнет после этого просто чудесно. Руки у Саши, как кажется Щиголеву, волшебные, они всегда создают нечто прекрасное, к чему бы не прикоснулись. Может быть это и преувеличение, но думать иначе Шура просто не может.       — Доброе. Я не разбудил тебя? — Саша оборачивается к мужу, мягко улыбается и осторожно поправляет очки, подтыкая оправу запястьем, потому как не хочет касаться их мокрыми пальцами. Щиголев отрицательно кивает. Он всегда поражается тому, как же тихо в квартире, когда его омега готовит. Нет шума, нет ни одного лишнего звука, никаких восклицаний или нервного топота. У Леонтьева всегда всё под контролем, готовка у него в стальной хватке. А для этого нужно иметь стальные нервы, — Как спалось?       — Неплохо, — Шура мнимо кивает и чуть морщится. Он действительно любитель поспать подольше, и Леонтьев об этом прекрасно знает, потому и продолжает улыбаться, ведь он действительно рад, что Щиголев досыпает свою норму, заложенную природой в его биологический будильник. Знал бы он, как Александр порой корит себя за это.       — Позовёшь Дашу завтракать? — Саша вытирает мокрые руки полотенцем, чуть наклоняет голову в бок и смотрит на Щиголева так, будто вынуждает сделать именно то, что надо, а не спрашивает.       — А она… не спит? — глупый вопрос, действительно глупый, ведь девочка такой же жаворонок, как и её папа, и просыпается обычно совсем немного позже Саши. Но Щиголев всё равно этот вопрос задаёт.       — Нет, не спит. Уже выходила из комнаты, зубы чистила, я видел, — Леонтьев на мгновение прикрывает глаза и уверенно кивает, смотря на чуть растерянного мужа. Шура понимает, что ему действительно нужно пойти к девочке в комнату и позвать её завтракать. Ничего сложного в этом нет на самом деле, мешает только какое-то неприятное колющее чувство на сердце.       Даша очень капризный ребёнок, Щиголев это понял давно. Но по ней видно, что это не является частью её характера. Она ведёт себя так именно с ним, со своим отчимом, потому ему действительно кажется, что девочка его совсем не принимает, как бы сильно он не изгалялся, не изворачивался, не старался быть для неё самым лучшим. Шура принимает все эти капризы исключительно на свой счёт. Это вроде как даже мотивирует, подталкивает его к изменениям, позволяет развивать в себе больше родительских качеств. Но при этом, проходя через развитие, Щиголев не достигает никакого положительного результата. Отношение Даши к нему остаётся прежним.       И вроде бы Шура должен беспокоиться о том, как бы продолжать нравиться мужу, а уже потом его дочери. В конце концов подобные переживания нормальны для людей лишь недавно вступивших в брак. Только вот оказывается, что Шура ни черта не нормальный. Вот он и трясётся из-за того, что Даша почти не смотрит на него. Нет, Шура никакой не педофил и не хочет полного обожания от Даши. Но почему бы ей хотя бы не начать здороваться с довольным лицом? Он же ничего плохого не сделал.       Александр нервно кусает губы. Ежу понятно, что приходить в чужую семью и обустраиваться там, тяжело, но кто же знал, что настолько? Шура и предположить не мог, что мнение Даши окажется для него настолько авторитетным. Сперва он искренне верил в то, что молчаливого нейтралитета будет достаточно для душевного спокойствия. Однако потом понял, насколько сильно для Саши важна Даша. Тогда и захотелось хоть немного сблизиться с этим ребёнком.       Шура трусливо откладывает поход в спальню к Даше. Она никогда не устраивает Шуре никаких сцен, не говорит, что он виноват в разводе её родителей, не пытается выгнать. Нет, эта девочка делает кое-что похуже. Она постоянно рассказывает о своём родном отце, бывшем муже Саши, о Лёше Горшенёве. «Я так скучаю по тому, как отец носил меня на руках», «Вот бы снова погулять с отцом», «Отец обещал научить меня играть на гитаре», и ещё много чего о Лёше. Бесспорно тот интересный человек, хороший родитель и просто замечательный альфа. Только вот Шура уже не может слушать об этом. Его самооценка буквально трещит по швам, а надежды на тёплое общение с Дашей разрушаются с каждым днём всё больше и больше. Скоро отчаяние придёт.       Дверь недетской комнаты пугает, пусть на ней и висит табличка из бумаги: «Входите/Не входите». Сейчас табличка «разрешает» войти, но некомфортно и боязливо всё равно. Шура думает, что он может отвлечь Дашу от каких-то её дел, разозлить её, разочаровать и сломать тонкое доверие. Оно ведь невероятно хрупкое и держится на соплях и молитвах Шуры всем существующим богам.       — Шура, Даша, где вы там?! — Кричит с кухни Саша, который уже явно успел заждаться. Его слова оказываются своеобразным пинком для Шуры. Он понимает, что слишклом долго мнётся перед этой дверью.       Он, набрав в грудь побольше воздуха, стучит по двери несколько раз, после чего тихо-тихо спрашивает: «Даша, можно зайти?» Ответа не следует. Тут два варианта: либо Даша опять сидит в наушниках и ничего, кроме своей музыки, не слышит, либо же намеренно игнорирует Шуру. Последний вариант является кошмаром во плоти для Щиголева. Ему кажется, что он не сможет пережить подобного от Даши. Тогда точно самооценка разобьётся, а Саша поймёт, что из Шуры получается просто ужасный отец, а за этим обязательно последует развод.       Снова Шура стучит в дверь, вновь он мысленно разводится и плачется в жилетку Паши. Рано ещё копать могилу браку, особенно если учесть, что нет никаких намёков на расставание. Саша любит искренне, он ни разу ни в чём не упрекнул. Лёша, который иногда приходит в квартиру к Даше, не пытается вернуть отношения обратно. А Даша, пока что, не старается выжить отсюда Шуру. Но успокоиться он всё равно не может. Тут целый ряд факторов не позволяет спокойно выдохнуть и отогнать от себя паранойю. Одним из них является едкий запах Лёши. Тот давно не живёт в квартире, но его запах слишком въелся в стены дома, от чего Шуре жутко не комфортно даже дышать.       За дверью слышится тихий голос Даши. Шура прислушивается и понимает — девочка поёт. Значит, она всё же заслушалась музыкой, поэтому не откликается ни на что. Кажется, с плеч Шуры падает не то, что камень, а целая гора. Он уверенно расправляет плечи и приоткрывает дверь, заглядывая внутрь.       Комната Даши чистая, на стенах висят плакаты, на которых в основном изображён Лёша. Вид последнего вызывает у Шуры неприятную дрожь. Он понимает — комната принадлежит Даше, она имеет полное право украшать её так, как ей хочется. Однако обилие плакатов с группой Лёши несколько пугает Шуру. Ему всё кажется, что он лишний в понимании Даши, что она просто терпит его присутствие, что с Лёшей она куда более ласковая и не показывает ему своего характера.       — Даша? — Шура осторожно касается плеча своей падчерицы, от чего последняя вздрагивает всем телом и награждает нарушителя спокойствия рассеянным взглядом и поджатыми губами.       — Да-да, Шура, что-то случилось? Папа зовёт? Или отец приехал? Он приехал? — Даша снимает наушники и хлопает глазами, будто стараясь отойти от своего музыкального безумия.       Шура набирает в грудь воздуха. Вот как теперь сказать, что Лёша не приехал? Даша же так доверчиво смотрит… У Саши такой же взгляд, а перед ним Шура бессилен. Он сразу же тает и превращается в какую-то размазню.       — Нет, просто завтрак готов, а папа… Ну, то есть Саша не может тебя дозваться, — сердце Шуры болезненно сжимается, когда он видит в глазах Даши погасшую надежду и исчезнувшую улыбку.       — А… я поняла, — энтузиазм Даши быстро пропадает, девочка мрачнеет на глазах, настроение падает и она невольно роняет взгляд на пол, будто её только что очень сильно обидели или разочаровали.       Шуре резко становится прохладно, будто в комнате появился какой-то сквозняк. Ему не сложно догадаться, что его в этой комнате хотят видеть как можно реже, он и сам старается не тревожить покой совсем чужого ему ребёнка. Нет, он с радостью принял бы Дашеньку как родную, он был бы счастлив, если бы она звала его отцом, но навязываться и набиваться на эту роль мужчина совсем не хочет. А девочка ясно дала ему понять, что такого не будет, потому Щиголев и не настаивал. Он был даже рад, что она согласилась называть его просто Шурой, а не каким-нибудь дядей Александром.       — Пойдём скорее, а то всё остынет, — Шура невольно тянет некоторые гласные, потому как старается обращаться к Даше как можно нежнее и ласковее, иногда даже перебарщивает с этим. Он кивает в сторону кухни и следит за тем, как падчерица после нескольких секунд молчания и отсутствия каких-либо движений, начинает вдруг часто моргать и чуть встряхивает головой, будто до этого она провалилась в какое-то бессознательное состояние совсем не на долго. Даша поправляет свои очки и снова смотрит на Шуру, немного сощурившись.       — Иди. Я потом приду, — она даже немного хмурится, показывая этим нежелание проходить этот короткий путь по коридору вместе. Шура сглатывает неприятный комок, болезненно впившийся в горло. Даша очень редко соглашается на то, чтобы поесть всем вместе, втроём, чаще она предпочитает есть в своей комнате или же позже всех, в полном одиночестве, когда на кухне никого уже нет. Иногда она ест вместе с Сашей. Но стоит Щиголеву появиться — она спешит как можно быстрее удалиться с кухни.       — Хорошо, — как бы это ни было обидно, но Шура всё равно ей кивает, хочет показать этим, что полностью уважает выбор и мнение девочки, а она имеет полное право на это самое мнение. Щиголев не тот человек, который будет заставлять его слушать, навязываться, применять насилие по отношению к ребёнку. Мужчина учтиво отступает, оборачивается к двери, тянется к ручке и проворачивает её, чтобы покинуть личное пространство Даши. И всё равно, уходя, ловит краем уха те слова, которые, как выстрел в спину, неумолимо поражают и почти сбивают с ног.       — Вот бы отец приехал, — Даша произносит эти слова шёпотом именно в тот момент, когда предположительно двери за мужчиной должны были захлопнуться. Она совсем не хотела, чтобы её услышали, кажется, что Даша обронила эту фразу невольно, как нечто обыденное, без единой капли злобы или раздражения в голосе по отношению к отчиму. Только грусть и безнадёга. Но даже это Щиголев принимает на свой счёт. Он действительно её расстроил.       Возвращается он ни с чем, поникший, побеждённый и расстроенный. По нему всё это прекрасно видно, даже его запах чуть сменяется, приобретая какую-то горечь, горечь поражения, горечь грусти. В голове постоянно крутится только один вопрос, который не даёт Щиголеву никакого покоя.       «Почему она меня так не любит?» — Шура никогда не озвучивает этот самый вопрос, пытается найти ответ на него самостоятельно, копается в себе и своих поступках, пытается подметить что-то, за что его могли невзлюбить. Но приходит каждый раз лишь к одному выводу. Он не Лёша. И этим всё сказано. Девочка ждёт именно его по утрам, она хочет, чтобы в её двери стучался Горшенёв, чтобы именно он заходил и звал её на завтрак. Шура ощущает себя мозолью, надоевшей и мешающей мозолью, которая причиняет дискомфорт просто своим существованием. От того на душе особенно тягостно.       Но это далеко не единственная его проблема. Мало того, что дочь его супруга совсем не воспринимает его, Шуре к тому же приходится изо всех сил стараться и лезть вон из кожи, чтобы продолжать нравиться Леонтьеву. Постоянно кажется, что их свежий и спешный брак держится на соплях, кажется, что совсем скоро Щиголев оступится, сделает что-нибудь не так, и тогда Саша точно поймёт, какой Шура на самом деле. Он ведь не идеал, не примерный альфа, не эталон. Он мало чем похож на Горшенёва. Приходится постоянно притворяться таким же мужественным, таким же сильным, таким же уверенным, твёрдым, стойким и сдержанным. И на это уходит огромное количество усилий.       Когда Шура снова появляется на кухне, Саша смотрит на него сначала с недопониманием, а потом укоризненно, приподнимая бровь, будто спрашивает без слов: «А мой ребёнок где?» — и Щиголев в ответ на это только поджимает губы. Он чувствует себя безвольным, неспособным сделать хоть что-то.       — Она попозже подойдёт, — Шура виновато склоняет голову, как провинившийся пёс, но ему становится чуть легче, когда взгляд Саши смягчается и он понимающе кивает. Леонтьев ведь и сам знает, замечает, что у его дочери достаточно сложный и своеобразный характер. В конце концов она альфа, достаточно свободолюбивая и даже немного упрямая. Даша была такой почти всё детство, а с началом подросткового возраста эти качества в ней проявились ещё ярче.       — Тогда давай завтракать, — Саша слегка кивает головой на каждом своём слове и вздыхает. Он не видит проблемы в том, что Шуре кажется настоящим кошмаром и ужасом. Леонтьев почему-то твердо уверен, что у них во взаимоотношениях всё вскоре наладится, сам лезть не пытается и уверяет себя, что время сделает своё дело. В конце концов вместе они живут не так давно, нужно просто подождать, чтобы всё устаканилось. Саша вообще не думает о том, что что-то идёт не так. Он и не догадывается, какие тараканы ползают у Щиголева в голове и какие мысли его донимают.       Шура жуёт медленно и вяло, но не из-за того, что еда невкусная, напротив, она восхитительна. Дело в общей моральной подавленности и мыслях о поведении Даши. Она всегда мечтательно ждёт, что на выходные приедет Лёша, что это он придёт звать её завтракать, что с ним удастся провести время. Лёша никогда не приезжает на завтрак, но Шуру всё равно мучает его фантомное присутствие. Оно морально давит, заставляет кривиться и чувствовать себя самым никчёмным альфой на всём белом свете. Такого никогда не было до брака с Сашей. Только вступив в чужую семью, Шура смог в полной мере ощутить, какого это — быть недостаточно мужественным.       — Соли достаточно? Или тебе солонку дать? — Отвлекает от тягостных мыслей голос Саши. Он беззаботно улыбается, прямо-таки светится от счастья, не подозревая, насколько его мужу морально плохо.       — Всё хорошо, ты очень вкусно готовишь, Саш, — выдавливает из себя улыбку Шура. Он не планирует посвящать супруга в свои переживания и просить поговорить с Дашей о происходящем. Шура, как истинный альфа, собирается молча собрать волю в кулак и решить все проблемы самостоятельно.       Соли в еде достаточно, а вот на душевных ранах Шуры — слишком много. Даша всё продолжает и продолжает «солить» своими словами, причиняя невыносимую боль. Непонятно только, осознанно она это делает или нет. Порой Шуре кажется, что Даше банально плевать на него, а говорит она о Лёше двадцать пять на восемь по какой-то другой причине. Слишком сложно, слишком запутанно, слишком выматывающе быть отчимом упрямого ребёнка, чей вторичный пол — альфа. Иногда Шура думает, что с Дашей было бы намного проще, будь она такой же омегой, как и Саша. Хотя… Тогда бы наверняка пришлось бы иметь дело со скрытным и робким подростком, отказывающимся говорить и витающим в облаках почти всё время.       — Ты просто какой-то напряжённый. Может что-то случилось? — Саша поправляет очки, сползшие на кончик носа. Взгляд Саши пронзительный, выпытывающий и любопытный. У Даши точно такой же. Здесь даже ДНК-тест не нужен, чтобы убедиться в родстве двух этих людей.       — Я просто ещё не до конца проснулся, вот и не улыбаюсь. Всё правда хорошо, — нагло врёт Шура. Ни черта у него не хорошо и не в порядке, его дела застыли на статусе «хреново» и отказываются хоть как-то двигаться в положительную сторону.       — Может ещё ляжешь и доспишь? Нам всё равно сегодня никуда не нужно… — Саша глядит обеспокоенно. Его губы сжаты в тонкую полоску, а пальцы рук немного подрагивают от напряжения.       От последнего Шуре становится тошно. Нет, его не раздражает беспокойство Саши и то, как оно проявляется. Шура просто в ужасе от того, что именно он заставляет его любимого и дорого мужа нервничать до дрожи в конечностях. У алтаря Шура клялся, что никогда не станет причиной слёз Саши, а что в итоге? Нарушил Шура клятву, нарушил, хотя с момента заключения брака не прошло и пяти лет! Это же позорище! Из-за Шуры Саша нервничает, а когда подобное происходит, то сон Леонтьева улетучивается, и он, Саша, начинает не спать ночами и медленно сходить с ума.       — Я правда в порядке, Саша, прошу тебя, не нервничай, — Шура осторожно кладёт ладонь поверх чужой и гладит Сашин палец, на котором красуется кольцо. Его нельзя назвать вычурным, оно представляет собой тонкий серебряный обруч, на обратной стороне которого имеется надпись «Любимому Лосику». Подобное не оценили родители, зато Саша до сих пор в восторге. Саша улыбается нежно так, от чего в животе Шуры просыпаются бабочки. Они порхают, щекочут внутренности и напоминают, почему Шура вообще, вступил в брак с тёзкой. Тот представляет собой нечто тёплое, невероятно уютное и комфортное. Сашу хочется обнимать, слушать его долгие рассказы обо всём на свете. Рядом с Сашей банально хорошо дышать.       — Но мы всё равно можем провести день за просмотром сериалов, — игриво двигает вверх-вниз бровями Саша, широко улыбаясь. Он не намекает на секс, а действительно говорит прямо о просмотре фильмов. Маленькая особенность Саши — говорить прямо, а не намекать на что-либо.       Шура счастливо и на этот раз искренне улыбается. Он продолжает гладить чужую ладонь и думать о том, как ему хорошо рядом с Сашей. Все проблемы и переживания, возникшие из-за Даши, на мгновение исчезают. Остаётся только сам Шура, его драгоценный супруг и светлая кухня.       — Я только отвезу Дашеньку на тренировку и тогда буду целиком и полностью в твоём распоряжении, — добавляет Саша и неосознанно даёт мысленную пощёчину своему супругу, на мгновение забывшему о наличии падчерицы. — Она не может пропускать: у неё скоро соревнования начнутся.       О них, соревнованиях, Шура знает мало. Во-первых, он не очень-то и любит спорт и предпочитает не погружаться в него. Во-вторых, Даша банально не говорит о событиях в своей жизни. Она может часами расписывать в самых ярких красках прогулку с Лёшей, но о важном умолчит и сделает вид, будто олимпиад и тех же соревнований нет и в помине. От этого Шуре обидно. Да, ему не нравится спорт, но его действительно волнует Даша и все важные и неважные события в её жизни.       — Я могу отвезти её, — неожиданно даже для самого себя говорит Шура. Он не понимает, зачем вызывается. Даша всё равно не будет говорить с ним в машине и снова заткнёт уши наушниками, всем своим видом показывая, что Шура для неё никто и его слова совершенно её не интересуют.       — Ты уверен? — густые брови Леонтьева чуть приподнимаются в удивлении, но он никак не возражает. Когда Шура кивает, он просто мягко кивает ему в ответ, — Ну, хорошо, — и продолжает есть. А Шура, напуганный собственной импульсивностью, прикусывает свой язык, будто бы в наказание, чтобы тот больше такого не вытворял. Дальнейшие несколько минут трапезы проходят почти что в абсолютном молчании, но это не давит и не нагнетает. Супруги просто едят, молча и вдумчиво.       Щиголев мысленно пытается себя успокоить и не волноваться. Да, возможно, ему не удастся таким образом добиться расположения Даши, но какие-то плюсы всё равно есть. Этим Шура может доказать Саше на практике, что он заинтересован и способен сделать для ребёнка что-то, ему не плевать на Дашу и её увлечения. Леонтьев так никогда и не думал, конечно, но лишним это доказательство не будет. Данный поступок может послужить кратковременным излечением для паранойи Щиголева.       Ведь хуже всего Шуре чувствовать, что он ничего полезного не привносит в эту семью, не играет здесь важной роли и без него вполне могли бы обойтись. Он обязал себя постоянно доказывать свою полезность. Как другим, так и себе. И Шура успешно с этим справится в этот раз, он уверен. К тому же, это ведь не так сложно, всего-лишь отвезти девочку на тренировку, а потом забрать. Это мелочи, на это не нужно тратить много сил, но при этом, когда Щиголев это сделает, он уверен, он почувствует себя чуть лучше.       Леонтьев ему ещё что-то говорит, о каких-то абсолютных мелочах, даже не требует от мужа конкретных ответов на свои слова, ему достаточно лишь осмысленного взгляда. Шура смотрит в глаза внимательно, часто кивает, но в речь вслушивается слабо. Главная мысль, которая сидит теперь в голове — это точное время тренировки. Мужчина очень боится, что перепутает что-нибудь по воле своей невнимательности или закона подлости. Потому прокручивает в голове раз за разом одну и ту же мысль.       Когда с завтраком было покончено, Леонтьев упрямо отобрал у мужа тарелку, не дав помыть её самому, вместо этого сунул Шуре в руки кружку чая и снова обворожительно и мягко улыбнулся, чтобы точно не было никаких возражений. Щиголеву нравится быть самостоятельным, он уже взрослый мужчина, давно научен мыть за собой посуду, да и готовить умеет, ему это не сложно. Но Саша изо всех сил старается показать, что в этом доме подобные дела лежат на нём, как на омеге. Ведь многие прочие обязанности они делят на двоих, а некоторые даже на троих. Часто, к примеру, генеральные уборки они проводят вместе. Но уж готовку и мытьё посуды Леонтьев ни с кем делить не готов и никому свои обязанности не отдаст, хотя ему, бесспорно, очень приятно, что Шура такой заботливый и сознательный.       На кухне вдруг появляется Даша. Сначала она останавливается в дверном проеме и тормозит на пару секунд, осознав, что пришла рановато, не дождавшись нужного момента, но всё-равно в итоге заходит в комнату, потому как разворачиваться на пол пути и сбегать было бы уже откровенной грубостью. Даша очень скромно садится напротив Шуры, с другой стороны стола, старается не смотреть по сторонам лишний раз и угрюмо наклоняется над тарелкой. Щиголев спешит допить свой чай и уйти, чтобы девочка смогла почувствовать себя комфортнее. Но кипяток сильно обжигает нёбо, заставляет сбавить обороты и подождать. Ох уж этот коварный Леонтьев, будто специально полную кружку кипятка налил.       — Пап, у меня же сегодня тренировка, ты помнишь? — Даша, как и многие подростки, сначала презрительно ковыряется вилкой в еде, чуть сощурившись, но всё-равно начинает есть, видимо, настроение не располагает к капризам, а может быть нет сил на это. Она прекрасно знает, что её папа помнит, он никогда о подобном не забывал, слишком уж ответственный человек, из головы которого никогда не улетучивается важная информация. А всё, что связано с дочерью — важно по умолчанию.       — Конечно, — Саша ставит на стол ещё две кружки с таким же горячим, не очень крепким чаем, для себя и для Даши. Шуре кажется, что заварник, из которого Леонтьев и разливает этот чай по кружкам — это единственное, что действительно сплочает их, как семью, уже на протяжении долгого времени. Есть они могут разное, вкусы и предпочтения у всех немного отличаются, Саше часто приходится сильно заморачиваться на этот счёт. А вот чай они пьют неизменно одинаковый, — Тебя сегодня Шура отвезёт, ладно? Хоть разок покажешь ему, где ты занимаешься. А то вдруг я когда-нибудь не смогу тебя отвезти, мало ли. Будет лучше, если он тебя сегодня свозит.       Даша вслушивается в размеренную, мягкую речь папы и сдержанно, понимающе кивает на все его разъяснения. Никакого прямого протеста она не выражает, нет никаких криков и истерик. Но её густые бровки, такие похожие на брови Саши, всё-равно выдают недовольство такой затеей. Шура очень надеется, что Даша не станет в этот момент говорить о Лёше. Но надежды его, как по закону подлости, разбиваются в прах.       — Хорошо-хорошо. Только можно в следующий раз меня отец отвезёт? Он давно обещал, — Даша поправляет очки и с надеждой смотрит на Сашу. Она прекрасно знает, что сама может написать Лёше и спросить у него об этом, ей элементарно нет нужды спрашивать у папы разрешения, но она делает это будто бы на зло. На зло Шуре, который после её слов вжимает голову в плечи, будто пытаясь как-нибудь спрятаться, стать незаметным, а лучше всего и вовсе невидимым.       — Я позвоню ему и спрошу, не переживай, — Саша делает глоток чая и замолкает, наблюдая за эмоциями обоих. Его поражает тот факт, что в этой ситуации Даша будто всем своим существованием подавляет Шуру. Ясное дело, что они оба альфы, но даже так, девочка ведь не может поровняться с мужчиной в стойкости своего характера. А уж чтобы она его превосходила или даже невербально притесняла… Это шокирует. Но, на самом деле, суть лишь в том, что Щиголев никак враждебно не настроен, напротив, он готов сдавать позиции и бежать с кухни. В этом вся его суть на самом деле, он никогда не отвечает на Дашины неприязнь и негатив, направленные в его сторону. Именно потому и кажется, что она характером гораздо сильнее него.       Наблюдать за ними со стороны иногда весело, а иногда до невозможности тревожно. Саша успокаивает себя, как только может. Говорит себе, что совсем скоро всё наладится, время пройдёт и станет лучше. Но проходят долгие месяцы, один за другим, а их взаимоотношения застыли в мертвой точке. И Леонтьев не имеет ни малейшего понятия, как можно повлять на происходящее, потому как оба, ни Даша, ни Шура, никто не жалуется ему на сложности в понимании друг друга, они делают вид, что никаких проблем нет. Только вот Даша бесконечно и беспричинно хмурая, а глаза Шуры всегда слишком потерянные. И никто из них не хочет тяготить этой проблемой хрупкого, восприимчивого и мягкого папу.       Шура думает о тренировках Даши, вспоминает и о её успехах в боксе, о стопке грамот, лежащих в самом углу одной из полок её шкафа, о медалях, которые все разом висят на одном маленьком гвоздике на стене. В голову невольно заползают и воспоминания о собственных неудачах во всём, что так или иначе было связано со спортом. Даша действительно умница, она взяла от своих родителей именно те качества, которые желательно иметь при себе альфам. И даже в столь юном возрасте очевидно, что это примерный и успешный ребёнок. Именно поэтому Шура чувствует себя особенно жалким.       Даша стремится быть главной и первой везде: в спорте, в школе и дома. Шура не знает, как нужно подступиться, чтобы сказать, что она и без давления и оскорблений главная дома. Ну… сразу после Саши. Тот, несмотря на свой вторичный пол, настоящий лидер, которого, кажется, чисто физически невозможно ослушаться. Раньше Шура искренне думал, что только он попадает под это мистическое влияние Саши, но потом, спустя несколько месяцев проживания в этой квартире, стало ясно — Даша тоже не перечит папе. Она может огрызаться, закатывать глаза, демонстративно тяжело вздыхать, но всё равно выполнить поручение и потом даже извиниться за своё поведение.       Даша вяло пьёт чай. Она не уходит «прятаться» в свою комнату и остаётся сидеть на кухне, смотря куда-то в стенку. Шуре некомфортно от этого взгляда. Он будто бы предвещает нечто плохое, какое-то ужасное событие, которое навсегда оставит неизгладимый след в жизни Шуры. Тот искренне надеется, что его чувство мнимо. В конце концов по своей натуре Шура — невероятный параноик, переживающий буквально из-за каждой мелочи. Точнее, эта паранойя распространяется только на близких, среди которых важную, если не самую главную роль, занимает Саша. А в «комплекте» с ним идёт и Даша. Её Шура не может назвать близкой, она больше ощущается, как соседка по квартире. Однако странное чувство ответственности буйствует в груди и животе Шуры, когда он думает о падчерице и её проблемах.       Шура стоит в стороне, он не знает, что делать. С одной стороны, нужно уйти в зал или ещё куда-нибудь и дать возможность Даше поговорить с папой без «лишних» ушей. Конечно, как бы Шура не старался, как бы он не был вежлив, как бы долго не жил в этой семье, для Даши родным он не станет. С другой, Шура хочет исправить ситуацию и слушать рассказы и переживания Даши, а для этого необходимо сидеть вместе за завтраком и показывать всю свою безобидность. Однако если Шура сейчас не уйдёт — это может сделать Даша. Она гордая и невероятно упрямая и никогда не станет терпеть общество, которое ей неприятно и не нравится.       Спустя несколько мучительных секунд метаний Шура всё же покидает кухню. Он решает, что как-нибудь в следующий раз поговорит с Дашей и супругом по душам. Для подобного необходимо набраться сил и продумать всевозможные варианты развития диалога. Он же может завернуть в неприятное русло. Правда, думать об этом сейчас бессмысленно: всё равно ни с кем Шура говорить ближайшее время не будет. Так что делить шкуру ещё не убитого медведя не нужно.       Чай, несмотря на несколько ложек сахара, на вкус горький, или же так кажется из-за не самых приятных эмоций. Они захлёстывают с головой, оседая где-то в области лёгких и на кончике языка. Шуре плохо, вот просто-напросто плохо. Он всё пытается представить, как будет везти на тренировку Дашу и говорить с ней обо всём на свете. Вот только воображение всё не может воссоздать такую картину. Каждая попытка оборачивается картиной того, как Даша смотрит в окно, сверлит его мрачным взглядом и нервно вздыхает. А сам Шура неловко молчит и крутит радио. Короче говоря, ничего хорошего тут нет. Лучше бы Дашу отвёз Саша, так было бы правильнее. Шура искренне недопонимает, зачем он вызвался на это дело.       — Почему отец не может отвезти меня? Я знаю, что он не в туре, а в городе, — слышится обиженный голос Даши, которая будто бы даже не пытается давить на своего папу, а только робко спрашивает.       Шура закусывает щёку изнутри. Он совершенно не подумал о том, что зал находится буквально за стенкой кухни, и все разговоры тут слышны. Как хороший человек, уважающий личное пространство Даши, Шуре необходимо уйти в спальню или в кабинет, а не греть уши. Однако Шура чувствует, что должен узнать получше о переживаниях и чувствах Даши, а для этого нужно просто посидеть тихо-тихо и послушать. В конце концов Даша бы никогда не рассказала о своих чувствах Шуре добровольно.       — Даша, ну… — Саша делает короткую паузу и задумчиво мычит. Он явно не знает, что сейчас говорить.       На самом деле, никто из них, ни Шура, ни Саша, сами не знают, почему Лёша так редко приезжает к Даше и в основном общается с ней по переписке и телефонным звонкам. С одной стороны, Лёша занят со своей группой, он чисто физически не способен прибегать в эту квартиру по первому зову Даши. С другой стороны, Лёша же должен видеться с ней, ведь он кровный отец, который, мягко говоря, ранее совсем избаловал Дашу своим вниманием. Тут крайне жестоко так резко лишать своего ребёнка возможности часто видеться.       — Что ну? Он… Он даже не намекает на дату, когда приедет! — Даша нервно «фыркает». Подобный звук издают все кровные Горшенёвы: Юрий Михайлович, Миша и, наконец, Лёша. Так что Даша просто стала частью общего правила, а не чем-то особенным. — Спроси его, пожалуйста… Он обещал, что мы вместе на велосипедах в парк поедем, а время и дату не назначил!       Шуре кажется, что он слышит в тоне Даши обиду и тоску. Однако всё равно ему становится несколько обидно. Он же так старается, а в итоге Даша не воспринимает его как человека, с которым можно банально на велосипедах прокатиться. Не то, чтобы Шура — мастер подобного дела, но он и не так уж и плохо катается! Так что Даша вполне могла бы провести время не с Лёшей, а с ним, Шурой.       — Солнышко, ты же знаешь, что твой отец хочет наладить свою личную жизнь, — мягко произносит Саша. Только он один может говорить подобной нежной интонацией, способной заставить усмирить ярость.       Вообще, Даша одно время жила с Лёшей. Пока Саша строил отношения с Шурой. Нет, Дашу не бросали, просто тогда хотелось сосредоточиться на чём-то конкретном, а не разрываться между ребёнком и партнёром. Возможно, именно из-за этого у Даши и появилось некое презрение по отношению к Шуре. Тот же фактически украл у неё папу на неопределённый срок.       — Но я разве не часть его личной жизни? Почему даже твой Шура ко мне постоянно лезет и пытает вопросами, а отец видит раз в месяц? Он мне нужен! — Даша, судя по звукам, резко ставит кружку с чаем на стол. От этого ложка стучит о стеклянные края, издавая противный оглушительный звук, после которого, кажется, всё застыло.       После слов Даши что-то в сердце Шуры трескается. Вроде нет ничего обидного, но Шура мучается от острой боли, вызванной тем, каким голосом Даша говорит о нём, о Шуре. Вот это пренебрежение, смешанное с презрением и раздражением, заставляет искренне грустить и тихо ненавидеть самого себя.       Дальше Шура решает не слушать. Он тихо-тихо и незаметно выходит из зала и на носочках пробирается в спальню, держа в руках кружку с чаем. Тот давно уже остыл, как и надежда Шуры на отцовские отношения с Дашей. Она никогда не примет, не назовёт отцом и не обнимет, пока Лёша жив. Последний навсегда будет для неё, Даши, примером для подражания и объектом восхищения. Она всегда будет тянуться только к Лёше изо всех своих сил.       Шура отпивает немного остывшего чая, уже в миллионный раз жалея о том, что вызвался отвезти Дашу. Она же снова будет так презрительно смотреть, как бы намекая, что она хочет видеть вместо него, Шуры, своего родного отца. И ведь не объяснишь же ей, что Шура не хочет заменять Лёшу. Щиголев просто жаждет тёплых семейных отношений и редких объятий. Нельзя рассчитывать на обращение «отец», но почему бы хотя бы не говорить о мелочах?       Иногда Шура думает о том, насколько бы сильно его возненавидела Даша, если бы у него и Саши родился свой ребёнок. Дашу бы ни в коем случае не забыли бы, но она всё равно отошла бы на «второй план», ведь младенцы забирают всё свободное время. Подростки одновременно и понимают это, и не принимают. Даша в силу своего характера наверняка бы высказывала все претензии в лицо. Саше бы подобное разбило сердце. Так что Шура предпочитает лишний раз даже не думать о своих детях.

***