Папа

***

      Щиголеву изначально казалось, что он вполне готов к любым детским капризам, готов под них подстраиваться, готов сделать всё, чтобы только угодить ребёнку. Но его самая большая проблема — молчание того самого ребёнка, для которого он хочет быть лучше. Шура просто физически неспособен полностью понять и узнать, каким ему нужно быть, потому что никто и ничего ему не говорит, не помогает в этом разобраться, не идёт навстречу, на уступку.       В машине Даша молчит, а на все вопросы и попытки заговорить отвечает либо кивком, либо многозначительным мычанием. Ей дискомфортно, она не хочет находиться в этой машине наедине с Шурой, совсем не хочет. В воздухе чувствуется напряжение, какая-то незримая тяжесть, которая ложится мертвым грузом на плечи и нещадно давит на них так сильно, что становится затруднительно дышать.       Шура совсем немного опускает стекло, чтобы свежий воздух мог попасть в салон авто, но это совсем не помогает ему избавиться от неприятного чувства, не помогает начать дышать свободнее. Ему даже как-то боязно смотреть на Дашу, стыдно перед ней по разным причинам. Это ведь Шура вызвался отвезти её на тренировку, это было его желание, его мгновенная прихоть, а если бы он промолчал, то Саша мог бы сам отвезти девочку, так ей самой в первую очередь было бы в несколько раз комфортнее. А Шуре, в свою очередь, было бы гораздо спокойнее сидеть дома.       Кажется, что Даша даже немного побаивается отчима, не то чтобы очень сильно, просто нет к нему ни капельки доверия. И Шуре стыдно за то, что он этого доверия не смог заслужить за всё то время, что они делят одну жилплощадь, не смог стать тем человеком, на которого девочка могла бы спокойно положиться. Ему стыдно, что он не Лёша. Будь сейчас за рулём родной отец Даши, она бы с радостью стала рассказывать о каждой мелочи из того, что происходит в её жизни, она бы улыбалась, смогла бы раскрыться.       Но сейчас с ней не Лёша, а Шура, потому девочка сидит, угрюмо потупившись в окно, одной рукой подпирает голову, а во второй сжимает плеер. Наверное, она бы с радостью даже пошла на тренировку пешком, вместо того, чтобы ехать в компании Шуры, несмотря на то, что расстояние очень большое. Всё что угодно кажется ей лучшим вариантом, чем то, что происходит на самом деле. Девочка жалеет, что не устроила этому своевременный протест, а ведь могла. Если бы она показала активное сопротивление, её папа бы сжалился и точно уступил ей. Но Даша этого просто не сделала, и сама теперь не знает, почему.       На самом деле Даша девочка не глупая, по крайней мере, ей многие об этом говорят, да и она сама чувствует себя умнее, чем должна быть, умнее, чем её сверстники. Она отлично понимает, что так нужно, Шура действительно должен знать, как отвезти её на тренировку в случае чего, мало ли что может случиться. Но точно так же она отлично понимает, что это не основная причина для совместной поездки. Просто Шура сам по себе очень назойливый и вечно старается с ней по-родственному сблизиться, хотя она всеми способами ему показывает, что в подобном не нуждается. Девочка не из вредности так поступает, вовсе нет. У неё просто нет никаких сил и желания сближаться с кем-либо, пока она никак не может наладить контакт с родным отцом.       Даше кажется, что её просто бросили. Оставили за ненадобностью, перестали любить, перестали о ней вспоминать, перестали ею интересоваться. Сначала с ней так поступил папа, когда оставил под опекой Лёши, налаживая свою личную жизнь. А теперь отец поступает ровно так же. И оба будто бы не понимают, что нужны дочери в равной степени, а не по очереди и периодами. Даша понимает, что так нужно, она с детства знает, что взрослых и их мотивацию к поступкам иногда трудно понять, но нужно принимать это, ведь чаще всего они правы. Но по мере своего взросления девочка вдруг начала осознавать, что старшие не всегда правы. Оттого и появилась эта тень обиды на них. Ведь она всегда думала, что родители не будут совершать глупых ошибок, а теперь ей кажется, что они ошибаются почти что на каждом шагу.       Она ведь почти каждый день пишет Лёше в мессенджерах огромные сообщения с небольшим количеством грамматических ошибок, в которых подробно рассказывает о своей жизни, о своих успехах и увлечениях, о новостях, о планах на выходные или будущую неделю, просит его приехать, говорит о том, как сильно скучает и любит.       А он её будто не слышит совсем. Бесконечно обещает приехать, навестить, покататься на тех же велосипедах, но не выполнят ни одного обещания. В такие моменты, когда Даша получает от него очередное короткое сообщение по типу: «Извини, малышка, сегодня не смогу. Попробую на следующей неделе приехать», — она чувствует себя хуже некуда, будто её снова отбросило назад на несколько лет волной воспоминаний, и вот она снова стоит как сирота, обнимая своего любимого плюшевого медведя, пока её родители с серьёзными лицами обсуждают развод. От таких воспоминаний на глазах всегда дрожат те же слёзы, что и в тот злополучный день, когда она поняла, что её семья разрушена в щепки. Девочке просто невыносимо думать и осознавать, что собственному отцу она совсем не пригодилась.       — Даша? — девочка как сквозь толщу воды слышит тихий голос Шуры, обращённый к ней, и реагирует она не сразу, мужчине приходится повторять её имя несколько раз, а потом дрожащей рукой потянуться к её плечу и совсем невесомо его коснуться, чтобы не напугать, — Дашенька?       — А? Мы уже приехали? — девочку будто подбрасывает немного, она всё равно испугалась прикосновения, потому как слишком глубоко погрузилась в свои мысли о прошлом.       — Да, приехали, — но Шура не убирает руку с её плеча, даже придвигается чуть ближе, наклоняется и заглядывает в лицо, пробегаясь по нему обеспокоенным взглядом. Мужчина мнётся, в глазах у него растерянность, а Даша совсем не понимает, с чем это связано. Она что-то не так сделала? Что она успела сделать, пока слушала музыку и витала в своих мыслях? Её это даже пугает. Даша смотрит на Шуру вопросительно, — Ты... плачешь?       Дашу будто кипятком обдало, её глаза округлились, вдруг захотелось куда-нибудь спрятаться, где-нибудь укрыться, только бы её слёз не видели. Она ведь даже не заметила, как заплакала. А когда Шура ей об этом сообщил, слёзы будто моментально обожгли щёки.       — Нет, нет, нет, я не плачу! — Даша стыдливо поджимает губы, быстро открывает ручку двери и, выскочив из машины, принимается стирать с лица эти ужасные слёзы, которые она так сильно ненавидит. И себя изо всех сил начинает ненавидеть, корить за то, что показала слабость, да ещё и перед отчимом, человеком, которого она считает чужим.       Шура мнётся, всё думая, нужно ли ему выходить и продолжать «пытать» падчерицу расспросами. Она явно не будет в восторге, но ей очевидно необходима поддержка не только от папы-омеги, но и от отца-альфы. А сейчас обязанности последнего лежат на плечах Шуры. Он должен их выполнять, несмотря на то, хочет ли этого, ведь вошёл он в чужую семью, а не создал её с нуля. Так что пора предпринимать попытки стать самым лучшим отчимом на всей планете Земля. Ну или хотя бы просто хорошим. Даже этого было бы достаточно.       Шура, всё взвесив, всё-таки выходит из машины и осторожно подходит к Даше, после чего укладывает ладонь на её плечо. Она испуганно вздрагивает и смотрит на отчима «волком». Взгляд Даши напуганный, дикий и недоверчивый. Он прямо-таки спрашивает: «Почему ты меня трогаешь? Почему ты продолжаешь ко мне лезть, хотя и знаешь, что я не хочу тебя видеть? Почему ты отвозишь меня, а не папа?» У Шуры есть ответы на каждый из этих вопросов: «Я тебя трогаю, потому что мой отец меня так поддерживал, когда я плакал. Я продолжаю к тебе лезть, потому что хочу быть частью твоей семьи, мне очень больно, что ты меня не принимаешь. Я тебя отвёз, потому что надеялся, что мы всё же сможем сблизиться, но, увы, ничего из этого опять не вышло».       Оба альфы молчат и лишь смотрят друг на друга. Им хочется сказать многое, но слова застряли где-то в глотке, из-за чего и царит это гнетущее молчание. Оно давит, вынуждает раз за разом вспоминать не самые приятные моменты из жизни. Так, Даша вновь и вновь видит родителей, обсуждающих развод. А перед глазами Шуры пробегает картина того, как Даша после известия о свадьбе разревелась и стала кричать, что ей никто, кроме отца, никогда не будет нужен. Воспоминания у них разные, но вздрагивают от них альфы одинаково. Обоим муторно.       – Ты точно в порядке? Может, не пойдёшь сегодня на тренировку? Мы можем заехать в магазин и посмотреть там тебе новые перчатки и бинты, – старается мягко улыбнуться Шура.       Даша с трудом проглатывает слюни и поджимает губы. Как же ей хочется, чтобы на месте отчима был родной любимый отец. Это он должен отвозить на тренировки, спрашивать о самочувствии и предлагать прогулять занятия ради совместного похода в магазин. Но почему-то это делает отчим, совершенно чужой человек, который нужен только папе, но не самой Даше. Она не просила «нового отца», а умоляла родного хотя бы один раз приехать и провести время вместе.       – Мне нельзя прогуливать, скоро соревнования, я не могу проиграть, – дрожащим голосом говорит, нет, шепчет Даша. Её сердце быстро-быстро бьётся от страха: она не должна плакать перед отчимом. Ему нельзя показывать свою слабость, перед ним Даше нужно быть сильной двадцать четыре на семь.       Шура хмурит брови. Он считает, что стремление к победам — это, несомненно, очень хорошо, но оно не должно портить психику ребёнка. Да, Даша больше не считает себя ребёнком, и по факту уже может вполне считаться подростком, но Шура придерживается иного мнения. Он видит перед собой не крутую девушку-альфу с медалями и бараньим упрямством, а напуганного ребёнка, пытающегося скрыть свой страх.       – Ты уверена? Я думаю, что от одного пропущенного занятия тебе не станет хуже, а новые перчатки не помешают. Твои уже старые, – мягко и так нежно отвечает Шура. Он хочет, как лучше, пусть и безумно устал гнаться за одобрением падчерицы. Всё равно нельзя просто так сдаваться и оставлять попытки ей понравиться. У Шуры ведь даже выбора нет.       На тренировке есть риск снова позорно разреветься. Даша понимает это, но она совершенно не готова оставаться наедине с отчимом лишний час. Нет, Шура – не изверг и не тиран, просто он не родной отец. Между Лёшей и Шурой нет ничего общего, если не считать умение играть на барабанах. Наверное, именно поэтому Даше так некомфортно. Она безумно хочет прогулять занятие и поменять перчатки с бинтами, но имеется одно «но». Оно заключается в чувствах. Даша считает, что станет предательницей, если поедет с отчимом в магазин. Она, Даша, раньше делала так с родным отцом. С последней такой поездки и остались те старые перчатки. Даша не готова их менять на новые, это будет означать, что она забыла отца и променяла его на отчима.       – Уверена, я очень хочу занять первое место... А... а для этого нужно ра-работать, – Даша заикается, потому что нервничает. Это маленькая «особенность» досталась от отца, он тоже заикается, но при этом по-прежнему выглядит уверенно, а вот Даша – до тошноты жалко. По крайней мере, она так думает.       «Не уверена она» – думает Шура. Он хочет надавить на падчерицу, чтобы она не губила своё ментальное здоровье на тренировке и позволила себе немного отдохнуть. Она же не просто так плакала в машине. Есть причина для слёз, значит у ребёнка на душе какой-то груз. И в таком случае действительно стоит отдохнуть и не нагружать себя. Даша ведь и так много работает в школе и на тренировках, эта маленькая альфа заслуживает одного маленького выходного. Но Шура не имеет права навязывать своё мнение по этому поводу. Щиголев всё ещё чужой, поэтому он и должен просто мягко предлагать. Это только у Лёши есть полное право давить и ставить перед фактом.       – Ты позвони, как закончишь, я сразу же подъеду, – Шура, наконец, убирает ладонь с чужого плеча. Кажется, отцовский метод по успокоению маленьких альф работает не со всеми детьми. – Удачи тебе на тренировке, я уверен, что ты будешь там самой лучшей и порвёшь каждого.       На мгновение Даша улыбается: родной отец говорил точно так же. Однако реальность быстро кусает Дашу, и она вспоминает – рядом с ней не отец. А всего лишь Шура, приторно хороший, но не родной и не похожий на Лёшу. Шура никогда не поймёт, зачем боксёрам нужны бинты, почему Даше так важны соревнования и какое удовольствие в добровольном насилии. Всё это далеко от мирного Шуры, но так близко для Лёши, сурового и сильного альфы.       – Хо-хорошо, – Даша шмыгает носом и тут же прикрывает рот ладонью. Юной альфе стыдно за слабость, проявленную перед Шурой. Мягкой можно быть только рядом с родственниками и ни с кем более.       Шура сдержанно кивает в ответ и очень старается вселить Даше какую-никакую уверенность не только подбадривающими словами, но и взглядом. Он смотрит в глаза девочки совсем недолго, но в каждом мгновении их зрительного контакта читается теплая и светлая, такая искренняя и бескорыстная поддержка. По большому счёту Шуре не так важно, повлияет ли это всё на их взаимоотношения. Он был бы рад, если бы эта девочка просто больше не плакала, это уже было бы прекрасным результатом.       Щиголев редко видел её слёзы, чаще всего Даша тщательно скрывала тот факт, что она вообще умеет это делать, умеет плакать. Но Шуре даже одного раза достаточно, чтобы понять — он совсем не хочет видеть эти слёзы снова. Нет, ему не нужно, чтобы Даша опять начала их скрывать, как и раньше. Он просто хочет, чтобы она вообще не плакала, чтобы не существовало в этом мире ни одной причины, которая бы заставляла её глаза краснеть, а щёки намокать.       Даша с силой сжимает в руке плеер и наушники, чудом не сломав, а потом спешно распихивает их по карманам своей небольшой спортивной сумки. Она слабо представляет, как будет тренироваться в таком подавленном состоянии, но искренне надеется на то, что всё пройдёт гладко, и с этой надеждой наконец сдвигается с места и мелкими, несмелыми шажками направляется к зданию.       Шура провожает её тем же взглядом и не сводит глаз с отдаляющейся фигуры девочки, пока та совсем не пропадает из виду. На самом деле, даже когда Даша подавлена, её походка такая же, как и всегда, этим она старается показать свою силу, нарочно или нет — Щиголев не знает, но, как бы там ни было, это определённо похвально. Девочка остаётся сосредоточенной, смелой, волевой даже в минуты своей слабости. Она будто пытается слишком быстро повзрослеть, быстрее, чем это нужно, совсем не позволяя себе побыть просто ребёнком, показывает себя только с выгодных сторон и в общем старается равняться на взрослых. Это нормально для её возраста, но у Щиголева всё равно возникает эта мысль в голове, которую он даже не может высказать: «Тебе не нужно быть такой же взрослой и серьёзной, как твои родители. Дашенька, поверь, тебя любят совсем не за твою силу. Ты умница, что так стойко выдерживаешь любой стресс, но не истощай себя так сильно. Пожалуйста.»       — Пожалуйста, — последнее слово всё-таки срывается с уст, в нём, в этом тихом слове собрались все мольбы, которые он обращал к девочке, все его просьбы, все его чувства. Но Даша этого уже точно не услышит. Она спешит, действительно спешит, потому вскоре совсем исчезает из виду, а Щиголев остаётся на месте зачем-то.       Он невольно вспоминает себя, в голове всплывают моменты, сохранившиеся ещё с тех времён, когда он сам был в этом критически трудном возрасте. Вспоминает и своего отца, методы которого так хорошо работали на нём, на Шуре, но с Дашей, кажется, ни один из них не работает. Всё-таки она совсем другой ребёнок, и Щиголев, за неимением должного опыта, совсем не знает, как ещё к ней подступиться.       Шура действительно с огромной радостью мог бы походить с ней по магазинам, он купил бы для неё всё, чего бы ей только захотелось. Именно те бинты, которые девочка попросит, именно те перчатки, которые ей больше всего подойдут и понравятся, не важно, какая будет на них цена, и не важно, что он сам в этом не разбирается совсем. Он бы купил ей мороженого или любую другую вкусность, если бы она только сказала, чего хочет. Шура уверен, он смог бы организовать для приемной дочери самый лучший выходной. Они бы спокойно погуляли. Он готов даже молчать всю дорогу, если Даше так будет комфортно.       Но Щиголев понимает, у падчерицы, верно, есть свои причины, чтобы отказаться от такого времяпровождения. Шура не стал бы заставлять девочку проводить время так, как, ему кажется, будет лучше. Пусть тренируется, если для неё это важно. Пусть тренируется, если ей так спокойнее. Мужчина просто искренне надеется на то, что там, в этих стенах, девочке лучше, что там ей хорошо. Видимо, так и есть, раз уж она с таким пылом туда рвётся. Там ей будет всяко лучше, чем в компании отчима, совсем чужого человека, с которым она не может себе позволить быть настоящей, живой, быть собой.       Шура тяжело вздыхает и садится за руль. Сердце его так и рвётся на части: он хочет что-то сделать для Даши, что-то такое, благодаря чему девочка больше никогда не будет грустить. Но сознание не подбрасывает ни одной пригодной для такого дела идеи. Ни одной мысли в голове, там всё опустело. Он действительно понятия не имеет, как сделать эту маленькую альфу счастливее.       Он набирает которокое и содержательное сообщение для Саши, которому обещал обо всём отчитаться: «Привёз вовремя. Даша уже на тренировке. Всё в порядке.» — пальцы почему-то предательски дрожат и норовят попасть не на те буквы, но Шура настойчиво стирает их, одну за одной, и всё равно набирает текст без ошибок. Это тоже одна из его привычек, которые касаются только Саши: он не может себе позволить ошибаться даже в обычной переписке.       В этот момент он вдруг вдумывается в суть своего же поведения: а чем он, собственно, отличается Даши? Чем он от неё отличается, если точно так же не разрешает себе быть слабым, не разрешает себе допускать ошибок, не разрешает себе быть хуже других? Как он мог бы доказать ей, что нельзя лепить из себя идеал, если сам занимается почти тем же?       Ответов на эти вопросы мужчина не находит, просто не успевает над ними подумать, потому как получает ответ от Саши: «Понял, хорошо. У тебя есть возможность проехаться по магазинам? Я тебе список сейчас скину.» — а далее прилагался тот самый список, написанный в жуткой спешке, видимо, Леонтьев очень торопился, чтоб ничего важного не забыть. Шура и так всё поймёт, даже с горой ошибок, главное не упустить ничего. И Щиголева действительно до невозможности радует тот факт, что среди списка обычных продуктов и предметов быта находится место для отдельных пунктов, которые помечены как: «Это для Даши.»       Это действительно здорово, Шура хотя бы не будет бездействовать и купит именно то, что падчерице нужно, что ей нравится, то, чего ей хочется, чего она просила, пусть и не у Шуры. Он готов хвататься за любые способы и никогда не оставит попыток стать для неё лучшим, как бы сильно его не накрывало волнами тягостного и горького разочарования в самом себе после очередного провала. Кажется, чтобы он остановился, должна сначала остановиться планета Земля. Какими бы жалкими ни были его попытки понравиться, он не перестанет их совершать.       Именно поэтому Щиголев в первую очередь внимательно изучает именно ту часть списка, которая имеет прямое отношение к Даше. Об остальном он забывать не станет, конечно, но в приоритете сейчас именно падчерица и её запросы. За это он мысленно извиняется перед Сашей и просто надеется, что муж на него не обидится. Хотя супругу, на самом деле, по большей части безразлично, в каком порядке будут покупаться продукты и прочее, но Шура всё равно совсем немного тревожится по этому поводу.       Даше в основном нужны какие-то мелочи, в которых, к счастью, Шура хоть что-то, да понимает. Он искренне рад, что Саша не попросил купить что-то, связанное с боксом. Вот в нём Шура не понимает абсолютно ничего. Он только пару раз слышал, как бокс обсуждают Князь и Горшок, но более нигде жизнь с этим видом спорта не соприкасалась. Нет, всё же кое-где бокс проскакивал. В основном в разговорах с Сашей. Тот ещё до брака любил хвастаться спортивными достижениями дочки. Шура внимательно выслушивал все эти речи, не подозревая, что та способная девочка совсем скоро станет падчерицей и займёт так много мыслей.       На губах скользит улыбка, когда Шура невольно вспоминает начало отношений с Сашей. Тот сразу предупредил о том, что бросать дочку не намерен, и Шуре придётся принять её, если он так хочет встречаться. Тогда Шура не видел проблемы в ребёнке, решив, что природная харизма поможет покорить юное сердце, и всё будет идеально, прямо как в тех старых фильмах. Только вот реальность оказалась совсем не похожей на фильм, к большому сожалению. Да и харизмы оказалось недостаточно.       Шура давит на педаль газа и включает радио, чтобы хоть как-то успокоить бурный поток своих мыслей. Песня группы «Кино» помогает слабо, зато Шуре удаётся сосредоточиться на некоторых важных вещах. Одной из них являются приближающиеся соревнования Даши. Она готовится к ним так, словно от этого дня зависит вся её жизнь. Щиголев не понимает этого – как можно настолько не щадить себя из-за каких-то жалких суток? В возрасте Даши нужно по гаражам прыгать и с друзьями крапиву палками бить, а не страдать на тренировках! Даша же никакая с них выходит, она ногами еле-еле перебирает, а по прибытию домой сразу ползёт в свою комнату, где вырубается. На это ведь смотреть больно.       Руки на руле сжимаются, а брови сводятся к переносице от одной только мысли, что Даша вновь не сможет даже нормально говорить после этой тренировки. Шура считает, что нельзя до такой степени нагружать детей! Они же остаются детьми. Пусть и пытаются изо всех сил казаться взрослыми, да вот только никакая яркая помада, кожаные куртки и сапоги старших братьев и сестёр не добавляют ни крутости, ни возраста. Да и вторичный пол вовсе не значит, что нужно мучить ребёнка до потери пульса. Даша – сильная альфа, но даже ей бывает тяжело. А тренер вроде как взрослый и ответственный человек, а ни черта не понимает и продолжает изводить Дашу.       Что-то в сердце неприятно ноет от одной простой правды – всем плевать на то, какой Даша возвращается с тренировок. Все явно считают, что на них дети помирать должны! И поэтому Шуре кажется, что он сходит с ума, раз так переживает за состояние Даши на занятиях. Об этом не беспокоится даже Лёша. Он сам записал Дашу к этому тренеру, если верить рассказам Саши. Шура искренне считает такой поступок бездумным и глупым. Ну как можно не посмотреть на работу тренера перед тем, как отдавать ему родного ребёнка на попечительство? Да Шура бы на месте Лёши месяцы потратил на поиски того учителя, который бы смог здраво рассчитать нужную нагрузку на подрастающий организм. А Лёша, по мнению Шуры, отнёсся слишком безответственно.       Шура паркуется и всё продолжает тихо проклинать бокс. Ну вот как можно отдать ребёнка на секцию, построенную только на насилии? Как можно такое одобрять? Да, подросткам нужно куда-то девать агрессию, но для этого существуют миллионы других, более мирных способов. Но все почему-то продолжают выбирать насилие. Да, оно намного-намного проще, но разве не лучше приобщить ребёнка к чему-то безопасному? Явно так думает один лишь Шура. Даже его супруг не видит никакой проблемы в боксе и радуется каждому новому спаррингу дочери. Странно это. Но осуждать Сашу Шура чисто физически не может: уж больно сильно его любит.       Выходить из машины не хочется: страшно банально купить что-то не то. Саша не будет бурчать или ругаться из-за не той фирмы условных макарон. Он просто пожмёт плечами и скажет, что сможет придумать что-то и без нужных продуктов. А вот с Дашей всё намного-намного сложнее. Если ей купить что-то не то – она просто промолчит и попытается испепелить осуждающим взглядом, говорящим нечто вроде: «Серьёзно? Ты купил это, а не то, что было нужно? Неужели, нельзя было внимательно читать бумажку? Ты даже этого нормально не можешь сделать!»       Однако нельзя вот так долго-долго мяться и не идти в магазин: скоро тренировка Даши закончится, её нужно будет забирать, а везти в магазин потного и уставшего до жути человека – гиблое дело. Так что пора брать себя в руки, перечитывать список и идти за покупками. Тем более, ну, что страшного будет, если Шура что-то забудет? Всего лишь Даша расстроится и разозлится. Всего лишь шансы на нормальное общение сведутся к нулю. Всего лишь всё будет плохо.       Шура проглатывает слюни, тяжело вздыхает, медленно считает до десяти и обратно и, наконец, покидает машину. Щиголев закрывает её, после чего медленно плетётся в сторону магазина. Вообще, не очень-то и любит Шура бродить по всяким супермаркетам в одиночку. Намного приятнее, когда рядом любимый супруг со своими шутками и точными указаниями. Вроде бы бесконечная болтовня Саши о продуктах должна бесить, но Шура получает искренне удовольствие от неё. Жаль только, сейчас приходится одному всё делать в абсолютном молчании.       Список, который составил Саша, оказывается несложным, и все продукты быстро находятся. Исключительно это и радует в одиночной «прогулке». Она какая-то... никакая. Вроде и ничего плохого нет, но и приятного крайне мало. Возможно, Шура слишком трясётся над совместными походами в магазин, но в них всё равно имеется определённый непередаваемый шарм. Жаль правда, что Даша его не понимает и всячески старается избегать совместных походов куда-то с папой и отчимом. Понятное дело, любому подростку интереснее беситься с друзьями, а не батоны с родителями выбирать. Но всё равно Шуре обидно. Он бы очень хотел, чтобы Даша присоединялась к вылазкам и тоже что-то рассказывала о себе и своих увлечениях, даже если это бокс.       Вскоре в тележке оказываются все нужные продукты, но потом Шура резко замирает. Он вспоминает, что выполнил большую часть списка, которая ни коим боком не касалась Даши. Ну тут спорно: она тоже ела макароны. Однако в помеченных пунктах ничего подобного нет. Вот какой замечательный отчим из Шуры! Он сначала подробно изучал все пункты, связанные с падчеричей, намереваясь купить всё это в первую очередь, а потом просто забыл про это, потому что увлёкся воспоминаниями о муже. Даши рядом нет, но Шуре становится жутко стыдно перед ней. Он почему-то чувствует себя последней тварью.       Шура заглядывает в список и направляется в сторону нужного ряда. Ничего криминального или необычного в пунктах нет, там просто предметы личной гигиены и тому подобные мелочи.       – Железо нужно подложить, а то ты не победишь, дура! – Донёсся до ушей Шуры чей-то нервный и грубый голос.       – Меня же сразу вышвырнут, – слышится голос девочки, такой робкой и зажатой. – Нельзя же так.       – А иначе никак, ты же у нас бестолочь ещё та, да я бы тебя... – Говорящий резко замолкает: Шура проходит мимо него. Воцаряется напряжённая тишина, давящая на плечи и сковывающая дыхание.       Шура спешит скорее удалиться. Его сердце быстро-быстро бьётся, а в висках неприятно стучит, и ладони потеют. Вроде бы ничего необычного не было в словах незнакомцев: в конце концов, в стране пруд пруди родителей, ненавидящих своих детей за «бестолковость». Но всё равно чужой разговор ощущается, как нечто очень плохое, то, что обязательно аукнется когда-нибудь в будущем.       Щиголеву крайне неприятно сталкиваться с этим лицом к лицу, потому он ускоряет шаг и спешит удалиться. Мужчина искренне не понимает, как можно вот так вот грубо и довольно жестоко обращаться с родным, кровным ребёнком. Сколько бы он не сталкивался с подобным, всё равно никак не может привыкнуть к тому, что люди могут так унижать своих детей, хотя те их при этом любят, уважают и слушаются. По коже пробегает табун мурашек, когда Шура задумывается. У него ведь совсем обратная ситуация. Он Дашу никогда не обижал, не унижал, не дай Бог назвал бы хоть раз дурой: сам бы себе такого никогда не простил. А она всё равно ведёт себя так, будто Шура её уважения не заслужил. Это ощущается так неприятно, так странно, так несправедливо. И Щиголев совсем не понимает, почему так складывается, что никудышным родителям послушание и покорность, а хорошим и заботливым «волчий взгляд» да извечно нахмуренные брови.       Шура быстро выбрасывает эту ситуацию из головы, но неприятный осадок всё равно остаётся. Собирая все продукты по списку, тщательно сверяясь раз за разом с написанным, мужчина и сам становится мрачнее тучи. Ведь понимает, как бы внимательно он сейчас не собирал весь этот набор, всё равно найдётся какой-нибудь повод для придирки, кажется, Даша никогда не будет довольна. В некотором роде Шура даже немного боится падчерицы. Он боится её недовольства, боится столкнуться снова с пронизывающим, пробирающим до костей взглядом. В нём вечная зима и мороз, а блики в карих глазах ощущаются, словно огромные льдины, плывущие по чёрным водам. Каждый раз, когда девочка смотрит так недовольно, так скептически, так разочарованно, и при этом молчит... Шуре необъяснимо становится очень плохо, он сам себя накручивает, причём так умело, что начинает чувствовать этот холод физически, фантомно, будто на него вылили ведро воды.       Щиголеву очень хочется как-то себя укрыть, чтоб больше не сталкиваться с глазами падчерицы, но бежать никак нельзя, иначе он будет последним трусом. Шура старается принимать всё это смело, стойко. Но всё равно не смеет отрицать, что чувствует дискомфорт в подобных ситуациях, когда ему приходится очередной раз смотреть в карие глаза Даши.       Полную корзину становится очень тяжело нести, кажется, что либо она сейчас сломается, либо руки у Щиголева отвалятся. Шура уже жалеет, что не взял тележку, так было бы гораздо проще. Но всё-равно тащится в конец отдела за последним пунктом "Миндальные орешки, 150г." Шура понятия не имеет, с каких пор Даша полюбила миндаль, но никаких сомнений в его голове не возникает. Надо — значит надо. Попросили — он купит. Наверное, миндаль полезен для здоровья, всё-таки в нём много белка и минералов, а это значит, что для тренировок и соревнований употребление этих орешков будет благоприятным. Шура самому себе улыбается, когда в голове выстраивается такая простая логическая цепочка. Он, кажется, учится понимать эту строптивую маленькую альфу, пусть и не полностью, но хоть немного. Рука смело тянется за небольшой упаковкой миндаля, и это становится последним, что мужчина бросает в корзину.       Из магазина Шура выходит с двумя небольшими пакетами и направляется в сторону своей машины. Вернее, машина не его, на самом деле Сашина. У Шуры права есть, а машины нет, и Леонтьев ведь даже не позволяет купить её, даже за свои, то бишь Шурины, деньги. Мол, не выгодно, никакой пользы, только удар по семейному бюджету. И Саша ведь даже не догадывается о том, как Щиголеву морально сложно кататься на машине мужа, не имея собственной. Но он с Сашей никогда не спорит по этому поводу, не хочет показывать свои слабые стороны, свою неуверенность, свои комплексы и загоны. Сам ведь понимает, нельзя покупать такую вещь, как машина, просто из-за какой-то неуверенности в себе.       Пакеты с продуктами остаются лежать на заднем сиденье, Шура ещё какое-то время просто сидит, сложив руки на руле и уперевшись в них лбом. Голова уже раскалывается от тревожных мыслей. Разве можно такое выдержать спокойно, разве можно так много и так часто думать о том, что ты какой-то неправильный, не такой, как надо? Как тут не болеть голове, если почти каждое телодвижение Шуры сопровождается мыслями о его семье, причём мыслями с абсолютно негативной окраской? Это вполне нормальная реакция организма на такой стресс. Было бы правда удивительно, если бы голова у него совсем не болела.       Сколько он вот так пролежал, уткнувшись в свои руки, он не помнит. Туманом затянуло всё сознание разом, там просто не нашлось места для счётчика времени. Шура не чувствовал, сколько прошло, несколько секунд или час, он не хотел думать о том, что ему нужно куда-то спешить. Он просто позволил себе немного повитать в облаках, отпустить от себя переживания и сделать вид, что всего этого не существует, и оно Шуры никак не касается, хотя бы на время. Позволил себе немного отдохнуть, замереть и отойти от ужасной головной боли. Щиголев мог, конечно, успеть съездить домой, отвезти продукты и только потом поехать за Дашей, но он решил, что это не так важно, всё равно они оба в итоге окажутся дома, незачем мотаться туда-сюда.       Секунды тянулись за секундами, молчание и тишина стали такими приятными, Щиголев даже как-то разомлел и чуть не уснул в таком положении. Но сделать этого не дал звонок телефона: Шура дернулся, резко и напуганно поднял голову, от чего даже позвонок защемило, в шее болезненно заныло, мужчина чуть не заскулил как побитый пёс. Но времени не было, ни одной лишней секунды, Шура сразу потянулся к своему телефону, игнорируя боль, и спешно поднял трубку. Это была Даша.       — Я уже закончила, — голос её был уставшим, немного измученным, но счастливым, видимо, она улыбалась. Всё-таки смогла сбавить стресс в течении занятия. Это хорошо, Шура действительно рад знать, что девочка улыбается в этот момент, пусть он этого глазами и не видит.       — Хорошо, я сейчас подъеду. Жди меня на том же месте, — Шура почти сразу завёл машину, не успев бросить трубку, будто пытаясь тем самым показать, доказать: он готов лететь к ней по первому зову и будет лететь быстрее всех. Но, ясное дело, Дашу это совсем не впечатляет, поэтому она первой завершает звонок.       Щиголев, игнорируя боль в шее и своё «чумное» состояние, действительно быстро добирается к нужному месту, дорога не занимает слишком много времени. Даша быстро открывает двери и буквально залетает на переднее сиденье, вся разгорячённая, её лицо очень красное, волосы влажные, девочка совсем не успела отойти от тренировки, даже дыхание у неё ещё сбитое немного, и грудная клетка вздымается на каждом вдохе. А ещё она улыбается, устало очень, изнурённо, но улыбается. Шура видит, как она вымотала себя на этой тренировке, как бы сильно его это не возмущало, он всё равно рад тому, что девочка вернулась хоть немного радостной.       — Я не сильно опоздал? Долго не пришлось ждать? Чтоб не простудилась, главное, — Шура наблюдает за тем, как Даша, вставив один наушник в ухо, тщательно в спешке выбирает песню среди огромного множества композиций на плеере. Погода, вообще, хорошая, тепло и солнечно, но лёгкий ветерок всё равно присутствует. Пара минут на улице в таком разгоряченном состоянии — и простуда обеспечена.       — А? Нет, нет, всё в порядке, — Даша кажется особо сосредоточенной и глаз не отрывает от плеера, чуть прикусывает губу и щурится. Всё-таки включив нужную песню, девочка расслабляется немного, но почему-то не спешит брать второй наушник и затыкать им левое ухо. Шура почти сразу вспоминает про упаковку миндальных орешков и, пока ещё не успел завести двигатель, тянется рукой на заднее сиденье. Хоть раз он должен Дашу чем-то порадовать.       — Держи, — Щиголев улыбается, протягивая Даше упаковку и затаив дыхание, смотрит то на её руки, которые так несмело принимают это приподношение, то в глаза, в которых нет никаких определённых и чётких эмоций. Шура с замиранием сердца предвкушает, как зашелестит сейчас эта упаковка, девочка её раскроет и станет есть, вот-вот. Он почему-то так этого ждёт, совсем позабыв о том, какой капризный на самом деле перед ним ребёнок.       — Я не люблю миндальные орешки, — отчеканила Даша после нескольких секунд молчания, а потом снова отдала небольшую упаковку с этими самыми орешками Шуре, так безразлично и чёрство, совершенно не беспокоясь о его чувствах. Понятное дело, что она жутко устала после тренировки, и сейчас, даже если хочет, она просто не способна думать о чём-то. И Шура на неё совсем не обижается.       Просто его сердце отчего-то громко трескается, а дыхание перехватывает. Мужчина снова корит себя, очередной раз.

***