Папа

***

      Шура действительно не врёт ради успокоения. Он никуда не уходил ни во время разбирательств, ни в коридоре больницы, ни в кабинете у врача. Туда Шуру сначала не хотели пускать. Так он пригрозил всем шею свернуть, если ему не дадут побыть рядом с «его Дашей». Медсёстры и врачи быстро сдались и уступили бойкому альфе. К нему постоянно жалась Даша, позволившая себе небывалую роскошь — быть слабой в присутствии отчима, а не только папы. Тот переживал не меньше мужа и вёл со всеми переговоры, решая вопросы с лечением и оплатой. Голос Саши дрожал от страха, а в глазах были слёзы, но он держался ради Даши и её здоровья.       Наконец после больницы Даша сидит дома. Боль всё ещё не уходит, но, несмотря на это, на душе не так погано и тошно. Даша чувствует, что она не просто в квартире, где когда-то счастливо жила её семья, а именно дома, где любят, беспокоятся и ждут. Она, Даша, здесь нужна даже отчиму. Последний сегодня предстал перед девочкой совершенно другим человеком, более сильным и стойким. Нет, Даша на этих соревнованиях увидела не просто слабого человека, беспрекословно слушающегося своего мужа, а того, кто готов разорвать за свою семью. В том числе и за Дашу, несмотря на её поведение, язвительные комментарии и ссоры с папой.       Последний сейчас достаёт домашнюю аптечку и разбирает её, чтобы найти и отложить нужное. Даша и Шура решают не мешаться под рукой. Поэтому оба молча стоят на балконе. Туда Дашу никто не звал, Шура, вообще, собирался покурить в одиночестве с целью прогнать остатки адреналина и успокоить взбушевавшиеся нервы. Даша же сама зашла, потому что хотела просто постоять с отчимом, чьё тело излучало тепло, похожее на родительское.       Шура смотрит на падчерицу, тяжело вздыхает и спешит убрать сигарету обратно в пачку. Неловко ему курить перед ребёнком, пусть тот и знает о курении, наверное, больше, чем сам Шура. Всё равно есть в этом что-то неправильное. Ну нельзя рядом с растущим организмом дымить как паровоз.       – Ты чего? — Не понимает Даша, которой так неудобно говорить из-за опухшей губы. Однако подобное — мелочь, о которой сейчас стоит забыть. — Я не растаю, если ты покуришь, так что давай… Вас, взрослых, сигареты вроде расслабляют, а ты весь на нервах: вон, «шерсть» на затылке до сих пор дыбом стоит.       Подобное немного успокаивает Шуру, и он неуверенно вынимает сигарету из помятой пачки. Даша внимательно наблюдает. Она не видит больших мускулов на руках отчима. Руки того выглядят слабыми, даже в сравнении с папиными. Тут в случае драки тонкие конечности совершенно не помогут и наверняка будут сломаны. Даша уверенна — она сама при желании сможет легко одолеть отчима. Он точно сам в курсе своей слабости, но это не мешает ему быть настоящим защитником семьи. Об этом часто говорил папа, а Даша не верила, о чём теперь сильно жалеет. Сегодня она убедилась, увидела своими глазами, насколько Шура самоотверженный и отважный.       Шура закуривает, дым от его сигареты «танцует» в воздухе, и Даша не может отвести взгляда от этого действа. Когда-то давно, до развода родителей, ей казалось, что табачный дым исполняет самый красивый вальс. Маленькая Даша была готова наблюдать за ним часами напролёт, но потом родители разошлись, и дым перестал танцевать. Даша просто перестала видеть этот вальс, а сейчас он прямо перед её глазами, такой же красивый, как и много-много лет назад.       Молчание нарушает только папино недовольное бурчание, доносящееся с кухни. Он не может найти какие-то таблетки, которые должны были быть на своём месте. По идее, тишина должна напрягать, но Даша и Шура чувствуют только приятную лёгкость. Двух альф нисколько не обременяет молчание, они наслаждаются им и переосмысливают все события, произошедшие за день.       В кармане Дашу ждут любимый плеер с песнями отца и наушники, но никто их доставать не спешит. Впервые рядом с Шурой не хочется заткнуть уши и сбежать к голосу родного отца. Последний очень сильно разочаровал, вызвал боль на сердце и просто заставил позорно плакать. Неизвестно, в курсе ли он, вообще, того, что сегодня произошло. Папа точно не звонил: он был занят разбирательствами с врачами и «железной семейкой». Отчим не отходил от Даши, а она сама не торопится набрать заветный номер, чтоб в подробностях рассказать о всей боли.       Дашу вдруг начинает неприятно щекотать и распирать изнутри из-за разбушевавшейся совести. Ужасно ощущается на самом деле это осознание собственной неправоты, особенно спустя столько времени. Даша начинает потихоньку осознавать, сколько боли причиняла своим поведением, хотя не имела никакого права и ни одной причины, чтобы так изводить Шуру на протяжении такого длительного времени. Ей так хочется как-нибудь искупить вину, но страшно даже просто извиниться на словах и признать, что вела она себя, мягко скажем, не очень хорошо. Девочке кажется, что её извинения будут звучать очень жалко, но в то же время она не может смолчать и сделать вид, что ничего не сделала. Ведь совсем не справедливо Шура получил столько нервотрёпки, дак ещё и защищать её сегодня полез, за что рисковал получить по шапке. Не заслужил этот человек столько хлопот.       А вот отец, к которому Даша так рвалась, ничего не сделал сегодня для благополучия родной дочери, как и, впрочем, за последние несколько месяцев. Но раньше она могла терпеть, а сегодня ей так нужна была защита. Только вот человек, на которого Даша надеялась, эту защиту не дал.       — Шура, — Даша опускает подбородок чуть ниже, уставившись на свои ноги, и немного шмыгает носом, который был сегодня разбит, потому она даже дышит им осторожно, боится, что из ноздрей снова хлынет алая кровь. Шура оборачивается к Даше, когда она его зовёт, — Пр-прости меня. Пожалуйста, — Даша начинает заикаться, нервничая, и ей снова кажется, что она маленькая и жалкая. Девочка проклинает эту свою особенность, особенно сейчас. Она вдруг отчаянно хватается за рукав Шуриной домашней кофты, чуть оттягивая вниз, как это делают маленькие дети, которые ещё до пупка родителю не доросли. Даша давно не маленькая, но всё равно так делает. Это от отчаяния.       Шура смотрит на неё удивлённо несколько секунд, ведь он совсем не понимает, как на эти слова реагировать. Ему даже не верится, что это происходит, он ведь за Дашу горой стоял совсем не ради этих слов, не ради признания или принятия с её стороны, вовсе нет. Он сделал так, потому что почувствовал, что это — его прямой долг. Всё остальное было не так важно. Да, раньше он бы от счастья из штанов выпрыгнул, если бы услышал такое от падчерицы. А сейчас чувствует себя неловко, будто и вправду показушно лез в драку только ради того, чтобы Даша, бедная пострадавшая Даша, почувствовала вину и принесла свои извинения, хотя это совсем не так на самом деле.       — За всё прости. Я вела себя просто ужасно, я… я такая дура, — Даша жмурится от стыда и только сильнее уцепляется пальцами в ткань кофты мужчины, будто боится, что тот сейчас расстворится в воздухе, уйдёт, не дослушав её, устанет ждать, устанет терпеть её паузы в речи, во время которых она собирается с мыслями. Она выглядит, как совсем маленькая девочка с отнюдь не маленькой травмой. Ясно, что больше всего в этой жизни её пугает, что от неё все просто отвернутся, — И за футболку прости, ко-которую я сегодня испачкала, и… Я так много… Так много ошибалась, мн-мне правда очень стыдно.       — Дашенька, — у Шуры начинает болеть сердце от её слов, в которых она так сильно себя корит. Этого он меньше всего хотел на самом деле. Откровенно говоря, когда она его ненавидела было не настолько больно, как сейчас, когда он слышит, как она начинает ненавидеть себя. Щиголев выбрасывает окурок и поворачивается к девочке, которая так боится поднять на него свои глаза, она боится даже посмотреть как-то не так, неправильно, хотя раньше могла буквально испепелять отчима взглядом, — Всё нормально. Ты не должна так говорить. Нельзя себя ругать и обзывать, разве не знаешь? — Шура осторожно, бережно обнимает девочку, будто она и не человек вовсе, а ваяние из чистейшего хрусталя, к которому халатно относиться никак нельзя.       — Можно. Я заслужила, — Даша опять к нему прижимается, чувствуя тепло, которого ей так не хватало, снова обнимает с той же силой, что и в первый раз. Да, на соревнованиях они действительно первый раз обнялись за всё то время, что жили в одной квартире, — Ты злишься на меня, наверное. Всё так… Так сложно.       — Не злюсь. Совсем, — Шура осторожно, спокойно и медленно гладит Дашу по голове. Их первые объятия наверное не самые позитивные и положительные, учитывая все обстоятельства, которые им сопутствовали. Они, несомненно, станут историческим событием для Шуры, он обязательно их запомнит, но вот эти их объятия на балконе ощущаются чуть приятнее, теплее, просто уютнее.       Впервые им хорошо наедине, как это свойственно членам дружных семей.       Саша окликает их обоих, видимо, ему нужна помощь, а может быть он хочет дать Даше какие-то наставления по поводу лекарств, как их правильно принимать, чтобы не навредить себе, сколько, когда, и всё в таком духе. Сейчас Даша ещё находится под действием сильного обезболивающего, которое ей дали в больнице. А позже ей снова может стать плохо, потому Леонтьев перестраховывается и на этот счёт тоже.       Саша вообще больше всех сегодня нервных клеток потратил, потому что впервые какая-то ситуация вышла из-под его контроля полностью и он вообще не понимал, что ему делать. Пара седых волос точно появилась в копне его чёрных, как смоль, после такого стресса-то. Столько страха и нервов хрупкое сердце чувствительного папы-омеги просто не способно вынести. Шуре ещё придётся извиняться за своё поведение, слишком стыдно за все те слова, которые он небрежно бросал, потеряв контроль над эмоциями. Саша совсем не заслужил подобного, он не заслужил новую бессонницу на почве произошедшего.       — Ты потом придёшь ко мне в комнату? Посидишь со мной? — Даша отрывается от тёплых объятий, готовая идти к папе, но ей страшно отходить от Шуры, потому она робко, с мольбой в глазах, смотрит на него, ожидая положительного ответа, который её успокоит.       — Конечно, — Шура ей улыбается и гладит ладонью по волосам последний раз перед тем, как пойти помогать Саше. Не зря же тот звал их обоих.       Это короткое «Посидишь со мной» сжимает сердце Шуры в странных тисках. Раньше они приносили невыносимые муки, вызывали ненависть к себе и бесконечную тоску. Сейчас же сжатие выходит каким-то приятным и лёгким. В сердце Шуры зарождается приятное тепло, проникающее в вены и распространяющееся по всему телу. Это порождает новое чувство, ранее неизвестное. Шура ощущает, как он сильно дорожит Дашей, Сашей и этой квартирой, где уже не витает раздражающий едкий запах. В этот момент Шура понимает — его приняли, теперь он для Даши не просто «муж папы», а отец, пусть и не родной и слабый, зато отец, в котором нуждаются.       Саша обрабатывает раны Даши и отправляет её в комнату отдыхать, сказав напоследок, что о тренировках на ближайшие две недели стоит забыть. Шура же получает успокоительные и большой стакан с холодной водой. Саша молчит и поджимает губы. Он выглядит безумно уставшим и измученным. Шуру больно кусает совесть, напоминая, из-за чьего поведения Саша поседел.       — Прости меня, — говорит Шура, когда запивает таблетки водой. Она растекается по горлу и оседает холодом на уровне живота. Некомфортно, неприятно. Нет, не из-за воды, а из-за взгляда Саши.       Тот явно не осуждает, а просто не знает, что говорить. Конечно, он же никогда не видел мужа настолько взбешённым и привык к тому, что тот решает все конфликты мирным путём. Саша банально не понимает, как теперь смотреть на супруга. К последнему нет никакого отвращения или ненависти. Саша по-прежнему доверяет ему на все сто процентов, если не больше. Просто. Просто грустно, что Шура потерял над собой контроль и перестал быть собой.       — Я не злюсь, не извиняйся, — Саша ласково, но устало улыбается. Он измучился за день. Переживания за двух самых любимых и родных для него людей расшатали душевное равновесие.       — Нет, я должен извиниться, — Шура бережно и нежно берёт Сашу за руку. Первый ведёт себя так, словно касается хрупкой хрустальной статуи, а не высокого сильного омеги. — Я заставил тебя нервничать, устроил цирк, чуть не избил ребёнка и её отца… Потом ещё и на тебя накричал! Прости, ради всего на свете! Я, правда, не хотел… Просто… Просто тогда я потерял контроль и почти не думал. Знаю, знаю — нельзя так, но я ничего не мог поделать. Я увидел кровь у Даши, вспомнил, что в магазине видел тех уродов, а дальше всё как в тумане… Прости, пожалуйста.       — Шура, я всё прекрасно понимаю, — Саша сгребает мужа в объятия своими большими руками и прижимает к себе. Запах омеги, такой нежный и ненавязчивый, расслабляет, прогоняет напряжение прочь и погружает в домашнюю атмосферу. Всё-таки каким бы большим и грозным Саша не был, он остаётся самым мягким и добрым человеком, которого хочется бесконечно любить и слепо обожать.       Шура утыкается в тёзку и выдыхает. Щиголев не чувствует горькой обиды, жгучей злости и сырой тоски в чужом запахе. Он говорит намного больше, чем слова. Конечно, фразы могут лгать, а вот запахи на подобное банально не способны. Поэтому Щиголев верит в то, что на него не держат зла. Однако совесть не унимается, продолжая медленно грызть и рвать внутренности.       — Я сильно навредил девочке? Она не вывихнула запястье? — Больше из цели загладить вину, чем из беспокойства спрашивает Шура. Его по-прежнему совершенно не волнует чужой ребёнок. Да, у девочки определённо проблемы с родителями, но жалость к ней притупляется из-за её подлого поступка.       Саша хмыкает: он понимает истинные мотивы мужа, но не осуждает его. В конце концов, сам Саша готов сломать той девочке все руки за Дашу. Сдержали от подобного только рамки морали и нежелание тратить все деньги на разбирательство в судах. Там же никто не поймёт, а закон не защитит.       — Нет, она больше перепугалась и получила от отца. Этот урод орал на неё. Потому что она «не смогла даже сжульничать нормально». Больной урод… А если бы они Даше челюсть сломали? Да я бы сам их на месте прибил! Ты не представляешь, как мне было тяжело нормально говорить. Хотелось убить всех там на месте. Так что я прекрасно понимаю тебя, Шура, прекрати извиняться, — Саша не сдерживает агрессии в голосе. Несмотря на доброту и любовь к детям, Леонтьев не готов прощать им всё подряд, особенно, если дело касается его родной дочери. Даша всё-таки самый важный ребёнок в жизни Саши.       Шура крепче обнимает мужа и целует его куда-то в шею, стараясь успокоить. О вскипающей агрессии снова говорит запах, ставший более ярким и едким. От неё не остаётся и следа, когда Шура снова ласково целует супруга в шею, показывая, что тот не один, что в случае чего его защитят, что горе общее.       — Родной, тебе бы самому выпить чая с ромашкой, помыться под горячим душем и лечь спать, — воркует Шура. Он не намекает на то, что тёзке поможет расслабиться секс. Сейчас не до этого, совершенно. Шура целует, обнимает и «мурчит» из самых нежных платонических чувств, в которых нет ни намёка на похоть.       Саша вяло кивает. Он безумно хочет отдохнуть. Вот просто лечь в кровать и провалиться в сон. Однако нельзя сейчас оставлять Дашу одну. Ей необходима поддержка и защита. Так что Саше придётся отложить отдых и просто выпить ромашкового чая. Потом же нужно будет поговорить с Лёшей и снова с тренерами, один из которых отказывается принять первенство Даши и требует реванша…       — Мне нельзя спать: нужно с Дашей посидеть, а то она подумает, что мне на неё всё равно. Не хочу такого, — Саша целует супруга в лоб. Нежность к Шуре бьёт через край. Рядом с Щиголевым Саша чувствует себя вечно молодым и самым счастливым человеком. Никто так нежно не смотрел на Сашу, как Шура. — Попрошу тебя просто сделать мне чай, пока я сижу с Дашей.       — Она попросила меня посидеть с ней сегодня, — робко говорит Шура. Он боится, что супруг подумает что-то плохое и решит, что он теперь не нужен дочери. А это ведь не так! Просто иногда юным альфам нужен альфа постарше, чтобы разобраться в проблемах и переживаниях.       — А? Да? — Саша действительно удивлён. Он ведь, конечно, не слепой, видел прекрасно неприязнь Даши к Шуре, которая витала в воздухе буквально за неделю до соревнований. Когда всё успело поменяться? Как Саша этого не заметил? Нет, он рад, действительно искренне рад, но очень удивлён. Он ведь даже не заметил конкретного момента. Просто тогда было важно немного другое, Саша не мог понять всего, он лишь хотел добиться справедливости для своего ребёнка, вот и всё.       — Да. Я посижу с ней, не волнуйся. А тебе нужен отдых, — Шура мягко берёт руки мужа в свои и поочерёдно целует тыльные стороны ладоней, от чего Саша прямо-таки млеет, его густые брови становятся «домиком», а уголки губ устало поднимаются вверх. Леонтьев смотрит из-под прикрытых век на супруга. Даже не верится, что его заботливый, мягкий, добрый и внимательный альфа был сегодня готов разорвать всех и каждого, и не просто так, а защищая его дочь. Пусть Саша и не одобряет насилие, но сегодня он окончательно убедился в том, что замужем он за правильным человеком. Шура действительно искренне любит Сашиного ребёнка, хотя и не обязан. Он воспринимает её, как свою собственную дочь. И осознание этого щекочет душу изнутри и заставляет глаза слезиться от счастья. Это именно то, о чём Леонтьев так долго мечтал.       — Спасибо, дорогой, — Саша крепко-крепко обнимает мужа, будто зажимает в тески своими тёплыми и большими руками. В эти объятия он вкладывает всю свою благодарность, просто за то, что Шура существует в этом мире, что он есть у Саши, такой вот чудесный, такой, какой есть. Леонтьев его любым любит, абсолютно. После этого дня отношение к Шуре никак не изменится в плохую сторону, совсем, — Если что, если вдруг понадоблюсь, обязательно зови и буди, обязательно! — омега перестраховывается, потому что ему совсем немного тревожно оставлять двух альф совсем без своего присмотра, хоть это и излишнее волнение.       — Да, скажешь тоже. Думаешь, не справлюсь посидеть пару часов с маленькой альфой? — Шура улыбается и даже фыркает. Переживания Саши кажутся глупыми и совсем необоснованными. Ну что может случиться? Шура и Даша подерутся и поубивают друг друга без Сашиного надзора? Глупости ведь. Хотя раньше Щиголев ведь и правда боялся остаться с девочкой, потому как это всегда вселяло ему очень неприятные мысли и эмоции. Но сейчас он об этом будто забыл. Страха перед Дашей и её комнатой как небывало, — Я, конечно, слабый и совсем никудышный родитель, да и защитник из меня никакой… — вдруг Шура вспоминает, как падчерица ещё не так давно называла его слабаком. Наверное, потому Саша и удивляется. Как могла Даша позвать к себе в комнату слабака?       — Глупый ты, Шура, — Леонтьев не дает супругу даже закончить свою мысль, перебивает на полуслове, чуть склоняет голову и заглядывает внимательно в карие глаза, — Тебе совсем не нужно иметь мышцы и богатырскую силу, чтобы быть лучшим родителем и защитником для Даши. Я смотрел в глаза этого больного урода, когда держал тебя. И знаешь что? Он боялся, что я тебя отпущу. Улыбался, насмехался, но на самом деле боялся. Этот шкаф с едким запахом и острыми клыками испугался тебя, — Саша говорит мягко, кладёт свои ладони на плечи Шуры и легонько за них встряхивает, подбадривая.       Щиголев молчит, но словам мужа верит, хоть они и звучат так неправдоподобно. Ну кого он может своим видом напугать? Разве что ребёнка. Та девочка ведь правда плакала от страха.       — Поверь, ты лучший защитник, тебе для этого не нужно быть самым сильным и большим. Это раньше всё решалось через силу, а сейчас время другое, и вполне хватит упорства и самоотверженности, чтобы поставить кого-то на место. А этого у тебя предостаточно, — Саша улыбается и гладит Шуру по плечам, пытаясь его убедить в том, что казалось самому омеге очевидным, а вот Щиголев, кажется, и не догадывался об этой простой истине, — Ты лучший муж для меня, именно такой, какой есть, и нет более подходящего родителя для Даши, чем ты, — когда Саша искренне, от души говорит эти слова, его запах становится особенно сладким, умиротворяет, даже опьяняет. Шуре становится в несколько раз легче от его слов.       — Спасибо, — Щиголев даже не способен словами передать, как ему не хватало этих слов раньше, а сейчас они подействовали как лекарственный бальзам для его потрескавшейся самооценки. Он рад, нет, счастлив знать, что в этой семье он нужен, в этой семье он на своём месте. Шура благодарно улыбается и тянется к Саше за поцелуем.       Супруги вскоре расходятся по разным частям квартиры, перед тем подарив друг другу несколько трепетных коротких поцелуев в губы. Это помогло полностью успокоиться обоим, выбросив за борт остатки негатива, полученного за день.       В семье действительно всё должно быть поровну. Уставший и измученный папа-омега должен сейчас получить свою большую кружку чая, горячий расслабляющий душ и заслуженный крепкий сон в уютной постели. А двое альф должны сейчас наконец почувствовать себя хорошо в компании друг друга и излечить тем самым раны на своих душах. Это именно то, что так необходимо для каждого, если каждый член семьи будет на своём месте, то все будут одинаково счастливы.       Шура подходит к заветной двери, на которой висит табличка, «разрешающая» войти в комнату. Даша его там ждёт. От этого на сердце становится тепло и до невозможности приятно. Но Щиголев всё равно не заходит без стука, не спросив разрешения. Просто не любит неожиданно врываться, как бы сильно его не ждали.       — Можно? — ласковым голосом уточняет мужчина, постучав перед тем пару раз костяшкой пальца по двери, а потом прислушивается. Вдруг Даша снова надела наушники и не слышит его? Но нет, девочка отзывается сразу же.       — Можно, — Даша приподнимается с заправленной кровати в сидячее положение и неловко чешет затылок. Она ни на секунду не включала плеер после соревнований, а всё то время, что Шура разговаривал с Сашей, девочка просто пролежала в тишине. Всё это так непривычно, на самом деле. Всё так переменилось. Но ей это даже нравится.       Шура заходит в комнату осторожно и неестественно тихо, будто волк подкрадывающийся к ничего не подозревающей добыче. В некотором роде действия отчима жуткие, но Даше не страшно. Нет, ей безумно стыдно за то, до чего она довела Шуру. Такой человек, а боится в комнату зайти, пусть и живёт в квартире долго и женат на её владельце. Тот ничего не запрещал и не запрещает. Это Даша чуть ли не рычала на отчима, когда он банально хотел позвать завтракать.       — Как ты себя чувствуешь? — Шура стоит в стороне, близко к двери. Он готовится в любой момент уйти к мужу и оставить Дашку в одиночестве, если ей наскучит его компания. Это вполне возможно, учитывая все потрясения, что появились благодаря «честным и справедливым» соревнованиям.       — Мне уже лучше… Сейчас не так сильно болит, — Даша проглатывает слюни, которых из-за нервов стало слишком много. Сейчас Даша как никогда чувствует себя неуклюжей и беспомощной, как какой-то толстый бульдог в наморднике. — А как там папа? Он плохо выглядел.       Двое альф знают — Саша никогда не позволяет себе выглядеть откровенно плохо. Он ухаживает за собой и умудряется все недостатки перекрывать плюсами. Даже во время болезни Саша не похож на оживший труп. Но сейчас он позабыл о своём «правиле», что и пугает.       — С ним всё хорошо. Я сделал ему чай и отправил принимать горячую ванну. Он потом спать ляжет, так что придётся нам с тобой побыть мышками и передвигаться тихо-тихо, чтобы Саша… ну, твой папа не проснулся, — с лёгкой улыбкой на лице произносит Шура. Он прислоняется спиной к стене, чувствуя, как сильно устали ноги. Они неприятно ноют и «просятся», чтобы Шура перестал их мучить и, наконец, сел. Но он не может себе этого позволить: комната не его. А садиться куда-либо без разрешения, как минимум, невежливо и некрасиво.       Даша понимает, что отчим устал за сегодня бегать и стоять, поэтому молча кивает в сторону компьютерного кресла на колёсиках. Обычно на нём перед Дашиным сном сидит папа, говорящий, как сильно любит её и слушающий некоторые «не стыдные» откровения. Раньше же на этом кресле сидел родной отец, который говорил о концертах, армии и знакомстве с Сашей. Именно из-за отца Даша раньше запрещала Шуре даже смотреть на несчастное кресло. Но сейчас она хочет, чтобы отчим сел на этот стул, облокотился о спинку и просто поговорил с ней.       На мгновение Шура замирает, но после коротко кивает и осторожно-осторожно садится на кресло. Оно насквозь пропахло Дашей и немного Сашей. Однако сейчас такая смесь не режет нос, а успокаивает и даёт ощущение собственной нужности. На мгновение Шуре кажется, что он собирается говорить с родной дочкой, изначально принимающей его, а не с падчерицей. На самом деле для Шуры нет разницы родная ли ему Даша, он, несмотря ни на что, является частью семьи.       — Мы не должны быть как мыши, Шура, — вдруг нарушает молчание Даша. Она смотрит на отчима и ей не кажется, что в его присутствии в комнате есть что-либо плохое. Наоборот, что-то внутри ласково шепчет: «Наконец-то всё встало на свои места! Больше нет чего-то неправильного».       — Но почему? — Шура искренне не понимает, но что-то внутри подсказывает — в словах Даши кроется шутка. Её нельзя понять без объяснения, зато после него можно будет тихо-тихо посмеяться.       Даша слабо, но хитро улыбается. Она хочет, чтобы у неё и отчима имелись какие-то локальные шутки, которые всегда будут смешить. Об их смысле никто не сможет догадаться, даже папа. Подобные приколы были у Даши с родным отцом, но он наверняка половину уже не помнит.       — Потому что мыши нифига не тихие: они очень-очень громко топают, как наши соседи сверху, — хихикает Даша. Теперь она сомневается, что топающие мыши станут локальной шуткой.       Но все сомнения развеиваются, когда Шура, прикрыв рот ладонью, едва слышно хихикает. Ему не так уж и смешно с новости о том, что мыши на самом деле громкие. Больше веселит серьёзное выражение лица Даши и её интонация. Совокупность всех этих факторов не позволяет не смеяться.       — Тогда будем с тобой тихими кошками, которые охотятся на шумных мышей. Хорошо? — Шура ловит себя на мысли, что так нужно общаться с маленькими детьми, а не с подростками.       Однако Даша не закатывает глаза, не цокает языком, а только кивает в знак согласия. Голос отчима больше не раздражает своей непохожестью на отцовский. Теперь Даше удаётся найти что-то красивое в том, как Шура говорит. Он редко кричит и больше шепчет, отчего его слова кажутся особенно важными.       — Помню, как примерно в твоём возрасте ловил мышей на даче у родителей, — вдруг говорит Шура. Он затихает, не решаясь продолжить. В конце концов, Даше может быть банально неинтересно слушать о детстве чужого для неё человека. Этот день многое изменил, но неуверенность так и не убрал.       — А как ты ловил мышей? В мышеловку? — Заинтересованно спрашивает Даша. Сейчас она совсем не хочет надевать наушники, прогонять отчима с его рассказами о мышах. В этот момент по-настоящему интересно всё, что скажет Шура. Он, оказывается, не простой «серый человек», а некто, чьему опыту можно позавидовать.       Шура удивляется и улыбается. На душе становится так хорошо и легко, а в голове рисуется прозвище, которое можно дать Даше, — мышонок. Вслух её нельзя называть подобным образом, однако в мыслях никто ничего не может запретить. Так что теперь Даша — мышонок.       — У нас не было мышеловок: я не хотел, чтобы мыши умирали. Знаешь, а мне ведь всегда было их жалко, поэтому я придумывал всякие ловушки, чтобы их поймать и не убить. Отец говорил, что я маюсь фигнёй, а мама смеялась и говорила, что я у неё самый добрый, — с губ срывается короткий смешок, полный теплоты и грусти. Конечно, детство ведь ушло, и нет больше возможности побыть чьим-то добрым и ласковым сыном. Теперь нужно стать серьёзным взрослым.       — Ты, правда, не хотел их убивать? — Неуверенно спрашивает Даша. Она прекрасно понимает — подобное вполне в духе Шуры, но голос внутри припоминает, какими жестокими обычно были подростки в прошлом веке.       — Правда, мне было жалко животных, которым просто хотелось поесть. Они же не были виноваты в этом, — пожимает плечами Шура. Он никому раньше не рассказывал про ловушки для мышей, даже Саша не в курсе этого. А вот Даша будет всё знать. — Я брал бумагу, карандаши и строил схемы, а потом пытался реализовать их в жизнь. Обычно у меня ничего не получалось, потому что я ничего не понимал в чертежах, но продолжал их рисовать, потому что взрослые так делали.       — Тебе поскорее хотелось стать таким же взрослым? — Даша робко вжимает голову в плечи и смотрит исподлобья с некоторым любопытством. От её «волчьего взгляда» и следа не осталось. Теперь Шура чувствует себя совершенно иначе, когда смотрит в карие глаза падчерицы. Есть в них всё-таки искорки добра, света, есть что-то хорошее и тёплое, оно начало проступать и показываться наружу сквозь тот извечный холод.       — Да, думаю, так и было. Прямо как тебе сейчас, — Шура чуть наклоняется, голос его становится ещё тише, будто он говорит о какой-то тайне. Мужчина хочет этим показать, что не стал бы вопить о каких-то секретах Даши, что он сделает всё, чтобы эти секреты остались только между ними. И Даша вполне ему верит, хоть ей и немного непривычно задумываться о том, что она слишком спешит взрослеть, — Ты так торопишься вырасти, совсем не успевая наслаждаться детством, — Щиголев тяжело вздыхает, высказывая свои наблюдения. Руки его так и рвутся снова обнять Дашу. Так хочется передать ей через объятия поддержку, показать, что ей не нужно быть всегда самой сильной. Но Шура замирает и остаётся неподвижным.       В ответ Даша только неуверенно кивает. Поспорить ей не с чем, но и подтверждать Шурины догадки не хочется, хоть они и являются вполне правдоподобными. Раньше Даше не казалось, что в этом есть какая-то проблема. Но сейчас она смотрит на Шуру, на человека, который с теплотой в голосе вспоминает про ловушки для маленьких мышек, скучая по своему детству, и впервые задумывается, а не рано ли она на самом деле начала взрослеть? О чём она сама хотела бы думать через много лет, вспоминая этот возраст? О таких вот страшных соревнованиях, какие состоялись сегодня, или о смешных чертежах ловушек?       Даша перестаёт испытывать стыд после того, как извинилась, совсем. Сначала ей самой казалось, что она будет винить себя ещё долго, однако Шура, его тепло, его улыбка и мягкий тон голоса дают понять — он правда не держит на Дашу никакого зла, он не сердится, не обижается. Даше становится с ним очень уютно и комфортно. Как с родным человеком. Наверное, Шура всё-таки не станет исключением из правила «Никому, кроме родных, нельзя показывать настоящую себя.»       А вот самому Шуре всё ещё неловко за свою излишнюю навязчивость, слишком стыдно за то, как неосторожно он себя вёл. «Не зная броду, не суйся в воду», — а Щиголев настырно совался, совершенно не понимая, как Даше тяжело и страшно из-за шатких отношений с родным отцом. Потому Шура искренне хочет извиниться. Он «подъезжает» на кресле чуть поближе, оттолкнувшись ногами от пола, и опускает глаза на мгновение, чтобы собраться с мыслями.       — Ты меня, кстати, тоже прости... Я так-то тоже виноват. Заставлял тебя злиться и чувствовать неловкость. Я не специально, — Шура говорит очень мягко, он хорошо запомнил, как Даша сегодня просила его остаться, просила не уходить, не оставлять её так же, как оставил отец, в одиночестве. Становится ясно, что тема эта для неё была слишком болезненной, а Щиголев, сам того не зная, мог даже причинять боль своими попытками добиться её расположения и принятия.       — Всё в порядке, — Даша мягко улыбается, вдруг встаёт с кровати и обнимает Шуру за шею, будто бы прочитала его мысли и опередила его желание обняться. Они слишком много времени потеряли, отрицая свою потребность в объятиях. Сейчас же хочется наверстать упущенное, — Обещаю, я никогда больше не буду на тебя злиться по пустякам, — Даша отчаянно прижимается поближе, чуть зажмурившись, когда её в ответ сжимают тёплые и очень худые руки.       Шуре кажется, что всё это сон. Слишком уютно, даже чересчур, отчего совсем непривычно. Он ведь и не надеялся на то, что Даша, эта отстранённая, своенравная и упрямая альфа, когда-нибудь сама подойдёт к нему и обнимет за шею, чуть склонившись. Шура о таком и мечтать не смел. Ему казалось, что такому ребёнку просто невозможно понравиться, что нельзя рассчитывать на хорошее к себе отношение. Более того, Щиголев почти отчаялся. А оказалось, что Даша его уже давно готова была принять, просто ей было слишком страшно, что одна капля лишней вежливости в сторону Шуры испортит и разрушит хрупкие отношения с Лёшей. Сейчас же ей кажется, что оно того совсем не стоило. Она ведь делала этим больно такому доброму и хорошему человеку.       — Кстати... на самом деле я очень люблю миндаль. Помнишь, ты купил мне его, а я отказалась? — Даша очень быстро переключается, отрываясь от нежных объятий, и быстро бежит в другую часть своей комнаты, к своему рюкзаку. Оттуда девочка достаёт маленькую пачку миндальных орешков. У Шуры в груди вдруг появляется странное чувство, которое можно даже сравнить с полным исцелением всех душевных ран. Тогда он всё-таки не ошибся. Шура рад об этом узнать сейчас, — Хочешь? — Даша осторожно разрывает упаковку сверху и добродушно протягивает Шуре.       Даша делится с ним своим самым любимым лакомством на самом деле. Она хочет разделить с Шурой ту радость, которую она чувствует, когда ест любимую еду, хоть и понимает, что тот может просто не любить такое. Но Шура совсем не отказывается от такого предложения, он охотно берёт из шелестящей упаковки несколько орешков, которые, хоть и твёрдые на зуб, стоит есть аккуратно, но действительно очень вкусные. Щиголев жуёт и благодарит Дашу. За то, что она и поделилась с ним любимым лакомством, и наконец открыла занавес своих предпочтений. Ощущается, как ещё одна маленькая победа. Как много побед за один день...       — От-отец, а ты... не хочешь порисовать со мной? — Даша чуть мнётся с тем, чтобы назвать Шуру так, да и с предложением тоже запинается. Девочка снова заикается. Ей немного страшно, кажется, что взрослый мужчина совсем не захочет брать в руки цветные карандаши и что-то рисовать вместе с ней. А ей это сейчас так нужно. Хочется наконец вспомнить о том, что она всё-таки ещё ребёнок, хочется достать с полочки старый огромный набор карандашиков, которые папа подарил ей на один из дней рождения, стряхнуть с них пыль и пустить в дело.       Шура теряет дар речи. Потому что он уже не Шура. Его впервые назвали отцом, так ненавязчиво и так естественно, несмотря на то, как оборвался Дашин голос, это прозвучало так красиво, но при том до того удивительно, что он вздрогнул. Неужели это действительно не сон?       — Хочу нарисовать тебя в виде кота. Худенького, с гладкой шерстью, но со смелыми и яркими глазами, — Даша гордо поднимает подбородок вверх, вспоминая свой старый рисунок семьи котов. Там определённо не хватает Шуры, он точно должен быть.       — Хорошо, — голос к Щиголеву возвращается, и он одобрительно кивает на такое предложение. На глазах скапливаются слёзы от счастья, но Шура быстро моргает и пытается их смахнуть, чтобы не заплакать. Теперь для него тоже где-то есть место. И не абы где, а на Дашином рисунке. А значит, и в этой квартире. А значит, и в этой семье. Здесь Шура действительно нужен, всем, а не только мужу. Он очень нужен Даше.

***