Папа

***

      Шум, вонь, вкус крови во рту, пульсирующие виски, и одна только мысль в голове вертится: «Проиграла». Вот так позорно и унизительно Даша проиграла соревнования, к которым готовилась так много времени. Все усилия оказались напрасны, о чём свидетельствует разбитый нос и кровь во рту. Дашу трясёт, она слышит, как ей что-то говорит тренер, как кричит папа, но всё равно молчит и не обращает ни на кого внимания. А какой в этом смысл? Рядом же нет того человека, ради которого Даша убила все нервы, готовясь к соревнованиям. Отец просто не пришёл, снова у него важные дела, снова планы, в которые Даша не входит. Опять она на последнем месте по важности.       На проигрыш по большей части плевать. Гордость не задета, страшно другое — реакция отца. Он же рассчитывал, что его дочка займёт первое место и будет большой гордостью. А что в итоге? А в итоге позорное второе место, которое никого не способно впечатлить. Отец наверняка холодно отреагирует на новость и не поддержит. Даша опозорила его! Опозорила перед толпой народа этим никчёмным вторым местом. За него похвалят только папа да отчим. Первый, потому что он папа и не может не поддерживать и злиться даже на последнее место. А второй просто ничего не понимает и всё пытается показаться хорошим. Непонятно, правда, для кого? Для папы? Зачем? Они уже давно в браке, пора бы уже перестать притворяться хорошим.       Воображение рисует реакцию отца. Вот его брови сводятся к переносице. Вот его губы кривятся. Вот его взгляд свирепеет. Вот он сам говорит, что всё равно гордится. Вот его глаза «твердят» совершенно иное. От несуществующей картины Даша начинает плакать. Все слёзы, что так долго копились, выходят наружу. Даша не может их остановить, она просто плачет, задыхаясь в крови и слезах. Хочется сорвать с головы этот дурацкий шлем, бросить в сторону перчатки и бежать, куда глаза глядят, пока не заболят ноги и напрочь не откажут. Тогда Даша упадёт на колени и будет выть во весь голос до сорванных связок и беспомощного хрипа.       — Даша! — Слышится испуганный голос папы. Конечно он боится, ведь совершенно не привык видеть Дашу такой слабой. Она перестала позволять себе подобную роскошь сразу после развода родителей.       Папа отводит в сторону и снимает шлем. Даша не сопротивляется: она слишком уставшая и униженная, чтобы предпринимать хоть какие-то попытки сопротивляться. А зачем? Руки всё равно не двигаются. Да и какой смысл быть сильной? Отец всё равно этого не видит, он не похвалит, не обнимет и не поцелует в лоб, назвав «Чемпионкой». Теперь нет смысла даже в спорте и бесконечных соревнованиях. Раньше они помогали лишний раз встретиться с отцом и поговорить.       — Саша, её избили! — Вдруг слышится растерянный голос Шуры. Он звучит странно: одновременно и до жути испуганно, и зло. Непонятно Даше только, зачем отчим крутится рядом. Его тут не должно быть, он обязан сидеть дома, пока на соревнованиях сидят папа и отец.       — Шура, у неё был спарринг, конечно всё лицо в крови, — тяжело вздыхает Саша и старается увести Дашу в сторону. Но она упирается и просто стоит. Ей не хочется возвращаться в квартиру, где будет так одиноко.       Шура же игнорирует слова супруга и продолжает смотреть на избитое лицо Даши, напоминающее сейчас кровавое месиво. Нет, тут дело определённо не в спарринге, а в чём-то другом. Ну не может подросток избить другого подростка до такой степени! По крайней мере, не может, используя чистые методы. Тут либо обман, либо огромный обман, за который в тюрьму нужно сажать.       Щиголев переводит взгляд на Дашину соперницу, которую все поздравляют с победой. Лицо этого подростка сильно знакомо, где-то Шура уже сталкивался с девочкой, только не помнит где. Но тут всё резко вспоминается: папаша девочки открывает рот и начинает, откровенно говоря, орать на весь зал. Именно тогда Шура понимает — он слышал этот голос в тот день в магазине, где мужчина буквально требовал от своей дочери положить куда-то там железо. В тот момент ничего не было понятно, но теперь ясно — у этой девочки в перчатках железяки, и билась она нечестно.       — Я сейчас убью эту тварь, — откровенно рычит Шура и направляется прямиком к горе-папаше и её дочке. Саша ничего не понимает и просто смотрит в спину обозлившемуся супругу, которого буквально трясёт от ярости. Она заполоняет собой все мысли и застилает глаза непонятной пеленой.       Мужчина грубо держит дочку за плечи и с кем-то говорит. Видно, что ребёнку некомфортно рядом с родителем. Однако Шура плевать хочет на чувства этого ребёнка, причинившего боль Даше, заставившего её плакать и истекать кровью. Шура против насилия, но сейчас он готов голыми руками придушить всю эту «железную» семейку. Никто не смеет причинять боль Даше.       — Слышь, папаша «железный»! — Необычно грубо для себя начинает диалог Шура. Он сжимает кулаки, изо всех сил стараясь сдержаться, чтобы прямо сейчас не устроить драку с другим альфой.       Тот хмурит брови и зло смотрит на нарушителя спокойствия. Конечно, папашка даже не подозревает, что Шура в курсе этой «гениальной» аферы. Он так и знал, что нельзя Даше заниматься боксом. Никто не слушал, и вот чем это обернулось! Разбитым носом и истерикой!       — Вы что-то хотели, молодой человек? — Мужчина явно сдерживает ответную агрессию. Хотя… по мнению Шуры, эта тварь не имеет никакого права злиться, тут только он, Щиголев, должен рвать и метать.       — Пусть ваша дочь сейчас же снимет перчатки, — сквозь сжатые зубы произносит Шура. Он старается просить вежливо, а сам хочет хорошенько так треснуть сперва папаше, а потом и девочке.       «Насилие — это не выход» — так говорил отец Шуре в детстве. Только вот сейчас не до мирных переговоров. Ярость слишком сильная. Она не позволит говорить красиво и принудит беседовать «на языке кулаков». Да, альфа напротив Шуры намного выше и сильнее, но это не смущает. При желании можно выиграть при помощи хитрости и стратегии. Не даром же говорят, что высокий шкаф громко падает? Шура готов сделать так, чтобы «шкаф» напротив не то что упал, а сломал себе все кости и сделался инвалидом на всю оставшуюся жизнь.       В голове у Щиголева перемешиваются все трезвые мысли, становятся неразборчивыми, какими-то далёкими и все перечёркиваются только одной мыслью: «Нужно врезать каждому, кто виноват.» Шурой овладевает праведный гнев, а это бывает так редко, что он и не помнит, когда злился так в последний раз. Да и не думает об этом. От напряжения кожа на лице краснеет совсем немного, а на висках и шее едва заметно надуваются венки. Вся сила, какая только есть у Щиголева, концентрируется в определённых точках на теле, будто проступает, показывается наружу.       Его еловый запах, обычно слабый, едва заметный, в целом приятный и оставляющий лишь тонкий шлейф, сейчас становится ярким, грубым, холодным, подчеркивается горечью гнева и, оседая, оставляет на лёгких каждого, кто находится близко, неприятный и липкий, как еловая смола, осадок, который буквально душит. Шура замечает, как от него неосознанно все отшатываются. Его природный запах говорит сам за себя, не требуется больше никаких объяснений и лишних слов. Всем предельно ясно, насколько всё серьёзно.       У девочки, названной победительницей, округляются глаза, в них проскальзывает ужасный испуг, заменяющий всю мимолётную радость победы. Пушистые реснички начинают дрожать от страха, да и сама девочка вздрагивает всем телом, отшатнувшись назад. Она переводит свои встревоженные глаза на отца, ищет в его лице твёрдую поддержку и гарантию защиты, но нужного так и не находит. Мужчина на свою дочь даже не смотрит, старается не разрывать зрительный контакт с Шурой, потому как чувствует настоящую опасность.       Девочка мнётся, но, дрожа, тянется, чтобы всё-таки снять свои перчатки, так медленно, словно пытается растянуть этот момент как можно сильнее. Она кусает губы, стыдливо прячет глаза, а горячий пот на лице, являющийся последствием спарринга, заменяется на холодный. Ей страшно.       — С какой стати вы требуете этого от моей дочери? Может быть, она не хочет сейчас их снимать? — мужчина всё-таки «оживает», делает шаг вперёд и выставляет руку перед своей дочерью, пытаясь закрыть собой и спрятать, хотя видно, что ему самому хотелось бы куда-нибудь спрятаться. По глазам ведь видно виноватого человека, который становится на вид жалким сразу же, как дело касается его вины, теряется, тушуется, да и просто пугается разоблачения.       — Значит, захочет, — Шура отступать не намерен. Он сжимает зубы так сильно, что видно проступающие круглые желваки на щеках, делает шаг вперёд, пытаясь добраться до девочки, обойдя «препятствие», но сделать этого не получается: мужчина выпячивает грудь вперёд, пытаясь показать тем самым, что он гораздо сильнее, выше, солиднее, припугнуть, одним словом. И в своём привычном состоянии Шура бы отступил. Но не сейчас, — Да отойди ты по хорошему, переросток, — раздражает сам факт присутствия этого человека, Шуру распирает от ярости, она кипит в жилах, бежит по венам, бьётся в каждой клетке, пытаясь вырваться наружу. Хочется разнести всё в пух и прах.       Шура лишь на секунду закрывает глаза и глубоко вдыхает, ему хочется рычать, чтобы внушить страх сопернику и заставить его подчиниться. Да, сейчас мужчина, стоящий напротив, — соперник, а на кону в их стычке правда. Шура готов размазать по полу за эту правду.       Кажется, никто не ожидал, что этот худой и низкий альфа может нанести удар такой силы, но Шура его наносит, не успев даже самому себе поразиться. Он ведь никогда и не дрался толком, но ударил так, будто это его самое отточенное движение, которое он повторял на протяжении жизни миллионы раз. Мужчина от шока и внезапной резкой боли чуть отшатывается в сторону, не успев понять, что происходит, а Щиголев, пользуясь моментом, дёргает девочку за запястье и насильно тянет на себя, на что та не реагирует вообще никак, не упирается ногами, не наклоняется корпусом назад, просто безвольно шагает. На глазах у неё дрожат слёзы. Слёзы вины, которую она полностью осознала только сейчас, а тогда, в магазине, между полок с продуктами, ей наверняка казалось, что последствий не будет. И нет в том её вины, она поддалась влиянию своего авторитета — отца.       Шура же забывает обо всех наставлениях своего родителя, он не готов отступать, не готов отпустить тех, кто принёс его ребёнку такой вред и ущерб здоровью. Сейчас абсолютно не важно, чей Даша ребёнок на самом деле. Кровного отца нет рядом, он просто не пришёл. Некому защищать Дашу, некому разобраться с обидчиками. Поэтому Шура готов сделать всё сам, вопреки словам отца, который просил никогда не ввязываться в подобные разборки.       Щиголев резко и грубо стаскивает перчатку с руки девочки, совершенно не заботясь о том, что мог повредить её запястье. К счастью, та от боли не взвизгнула, а это значит, что всё в порядке. А в перчатке находится именно то, что Шура и искал — толстая железная пластина, которая ощущается больше даже как брусок. Руки у Шуры начинают дрожать. От ненависти. От чистейшей ненависти. Именно этим Дашу и избили, именно из-за этого она сейчас в крови.       — Вот! Вот и весь ваш честный спорт! — Шура еле сдержался, чтоб не плюнуть куда-то на пол или в лицо этому «железному человеку», который, замерев, просто потирал ударенную челюсть. «Сдулся. Слабак», — пронеслось у Шуры в голове как-то само собой. Ярость захлестнула с головой, Щиголев бросил на пол перчатку вместе с железом, которое громко звякнуло от падения, и вцепился руками в плечи раскрасневшейся от стыда девочки, — Такой победы ты хотела, да? Ценой здоровья моей Даши?!       — А твоя соплячка сама разобраться не может? Папка должен за ней постоянно ходить? — Зло рычит «железный человек», а некое подобие шерсти на затылке становится дыбом, как у какого-то кота. Жаль только, усыпить эту «кису» нельзя, можно лишь хорошенько так избить.       Сзади слышится перепуганный голос Саши. Наверное, Шуре впервые плевать на то, что говорит супруг. В данный момент необходимо сосредоточить всё внимание на защите Даши. Да, она в относительной безопасности, ведь никто в здравом уме не полезет к ребёнку, рядом с которым находится его родитель-омега. Только вот Шура знает — гнев лишает способности нормально мыслить и вынуждает идти напролом. Так и сам Шура сейчас готов наброситься на соперницу Даши и задушить её голыми руками. Плевать, что несчастную заставили использовать железо. Плевать, что молодая альфа сама обливается слезами и умоляет о прощении. Плевать на состояние чужого ребёнка, когда свой задыхается от смеси крови, соплей и слёз.       — Как ты мою Дашу назвал, урод?! — Не своим голосом говорит Шура, обнажая клыки. Они не обладают внушительными размерами и не могут похвастаться сильной остротой. Вообще, глупо ими пытаться напугать, но Шуре вновь плевать. Он готов из кожи вон вылезти, чтобы показать, что Даша не одна, что за неё будут биться и без железа в боксёрских перчатках.       — Шура, хватит! — Кричит подбежавший Саша. Он совсем-совсем недавно пришёл в себя и понял, что творит его супруг. Ещё никогда Саша не видел тёзку таким озлобленным и готовым рвать и метать. До этого дня казалось, что насилие и Шура — два понятия, которым не суждено столкнуться, прямо как двум параллельным прямым, начерченным на бумаге в клеточку.       «Железный человек» ядовито усмехается, смотря на подбежавшего Сашу. Во взгляде этой свиньи Шура прям так и читает: «Серьёзно? Такой большой омега и рядом с ним такой дрыщавый альфа? Щенок, лучше тебе пасть закрыть и уйти на кухню борщи варить, пока твой муженёк вопросы решает. Тебе лучше не позориться, в вашей паре либо ты омега, либо просто две омеги». Это сильнее злит Шуру. Он не думает о том, что «соперник» ничего не говорил, а противные слова подкинул разгорячённый разум, чтобы эмоции не утихли. Шура вовсе не анализирует ситуацию и вновь со всей силы бьёт альфу напротив себя по лицу, попадая прямо в нос.       — Шура, прекрати, пожалуйста! Хватит, тебя могут посадить! Шура! Умоляю тебя… Хватит, пожалуйста, хватит! — Саша старается оттащить мужа подальше от другого альфы. Однако Леонтьев сталкивается с сопротивлением. Шура упирается, рычит и требует отпустить его. Впервые он не просит своего тёзку, а грубо и бесцеремонно требует. Саша сильнее теряется от подобного.       — Быстро отпусти меня! Я должен убить этих уродов! Тварей! Они… Они… Дашу… Да я сейчас… Да я их! — Шура не может собрать слова в единое предложение: ярость не отпускает. Она захватывает в свой омут, застилает глаза и лишает способности трезво оценивать ситуацию.       Вокруг собирается толпа, состоящая из случайных зевак, молодых альф из секции Даши и тренеров. Все непонимающе смотрят то на откровенную истерику Шуры, то на «победительницу», то на кусочек железа, лежащего на полу. Всем интересно, что будет дальше, поэтому никто не вмешивается в разборки. Хотя определённо стоит. Ежу понятно, что омега, пусть и крупный, окажется не в силах разнимать двух альф, если они набросятся друг на друга.       — Шура! — Уже фактически кричит Саша, продолжая удерживать супруга. «Железный человек» смотрит на того мерзким насмешливым взглядом. Альфе смешно наблюдать за Шурой.       А вот кто сейчас краснеет и робко тянет отца за рукав — «победительница». Она вся красная, смущённая, заплаканная и напуганная. От её вида Шура заводится ещё сильнее. Не имеет права эта альфа плакать! Она избила Дашу, довела сильного ребёнка до слёз. Никто не смеет так поступать!       Шура кричит, рычит, Саша его успокаивает, «победительница» старается оттащить своего отца, а тот продолжает нервно улыбаться. Даша видит это и не знает, как сейчас необходимо поступить. Она не понимает, почему отчим так взъелся и кинулся на того мужчину. Какая, вообще, Шуре разница? Он же уже добился сердца Саши, больше стараться нет смыла. Однако Щиголев не успокаивается, он ведёт себя как отец, защищающий своего родного ребёнка.       Больно, страшно и потерянно. Три чувства мешаются между собой, составляя противный коктейль. Он становится особенно горьким, когда Даша поворачивает голову в сторону дверей, где нет Лёши. Он не пришёл на соревнования. Не обнял после проигрыша, не испугался крови и не полез разбираться с альфой вдвое больше себя. Лёши нет рядом, пока Шура, несуразный и слабый альфа, рискует собой ради Даши. Она смотрит на это и плачет только сильнее.       — Что вы стоите?! Эта тварь чуть не убила мою Дашу! Я требую, чтобы их обоих в бетон закатали к чертям собачьим! Саша, отпусти меня! Сейчас же! — Как волк рычит Шура. Он дрожит от гнева и игнорирует слова супруга. Дашу подобное крайне удивляет и вводит в ступор.       Она не привыкла к тому, что бы отчим перечил её папе. Так мог делать родной отец, но никак не Шура. Он всегда был мягким с тёзкой и по три часа подбирал слова, чтобы они «красивее звучали». Не было никогда такого, чтобы Шура рычал на Сашу. Так что и папа, и его дочка пребывают в шоке.       — Мужчина, прошу вас немного успокоиться… — Начинает тренер Даши. В ответ альфа слышит рычание Шуры.       — Нихрена вы не уладите! Мою Дашу… Мою Дашу избили! А вам всем плевать! — Не унимается Щиголев. Его голос уже откровенно хрипит: его почти что сорвали от силы криков.       Даша искренне поражена тому факту, что отчим сейчас действительно в гневе, он буквально вошёл в раж, словно лишился самообладания и рассудка. И всё это из-за случившегося? Всё это из-за той крови, что стекала по Дашиному лицу? Этот неконтролируемый гнев вызван той несправедливостью, с которой Дашу поставили на второе место?       Девочка до конца не может понять и принять происходящее, в теле чувствуется ужасная слабость, в голове шумит, и очень, очень больно, но теперь понятно, почему так. Даша, вытирая дрожащими от боли руками кровь со своего лица, косится на чертов кусочек железа, который и принёс ей такое физическое страдание. Если бы Шура не бросился разбираться, она бы, может, даже и не узнала, что в перчатках соперницы что-то было, она бы корила себя за слабость, за чувствительность, за проигрыш.       Сейчас она смотрит на своего отчима с двояким чувством. Она никак не может понять, почему Шура так поступает? Зачем ему это нужно? Девочка ведь всегда так холодна с ним, она специально отстраняла мужчину от себя всеми способами, показывала, что не заинтересована в его заботе, защите и родительской любви. Она столько раз отталкивала от себя Шуру, а он вместо того, чтобы охладеть и отвернуться от падчерицы, бросается её защищать в этой ситуации, даже не раздумывая. Он, даже не рассчитывая на благодарность, готов броситься в драку за этого капризного ребёнка, который так знатно трепал его нервы.       В памяти Даши почти сразу же всплывает тот день, тот момент, когда Шура впервые отвозил её на тренировку, а потом забирал. Он ведь купил для неё миндальные орешки, которые она правда очень любит, но об этом знал до поры до времени только папа. Шура так хотел её порадовать, а Даша тогда гордо вздёрнула нос и снова, в очередной раз отвергла его. Тогда Даше казалось, что она поступает правильно. А вот в это мгновение, когда она видит, как Шура изо всех своих сил бросается на виновника скандала и пытается ещё раз его ударить, даже не заботясь о том, какие удары могут нанести ему ответно, Даше становится совестно. Ей очень хочется вернуться назад и переиграть эту сцену её жизни, поступить иначе, принять те миндальные орешки, поблагодарить за них, а не разбивать сердце такого заботливого Шуры. Даша знает, что вернуться в прошлое не сможет, но ей вдруг очень захотелось извиниться.       Ведь отвергала она Шуру не из личной неприязни, нет. Он хороший человек, даже можно сказать прекрасный, очень приятный и добрый. Даше просто не хотелось, чтобы Шура занимал место отца в её жизни, она боялась, что тогда Лёша на неё совсем обидится, подумает, что он ей не нужен, раз у неё «новый отец», и перестанет приезжать совсем. Даша не могла этого допустить, ведь ей казалось, что Лёша — это тот человек, с которым она как за каменной стеной, тот, кто всегда будет её защищать и оберегать, он надёжнее всех. Зачем ей кто-то ещё, когда есть родной отец?       А получается так, что сейчас, когда Дашу избили, когда ей причинили боль, как моральную, так и физическую, за неё заступается совсем не Лёша, которого она так боготворит. Горшенёва здесь нет, он не рядом, он не басит своим низким голосом, не устрашает всех своим едким терпким запахом, не грозится прибить каждого. А ещё он не обнимает Дашу, не вытирает её лицо от крови и не утешает её. Он не говорит Даше о том, что она сильная девочка, что она у него умница, не гладит по голове и не говорит, что скоро боль пройдёт. Сейчас он действительно нужен здесь, как никогда. Но его тут нет.       — Я не успокоюсь, пока не начищу ему морду! Из-за него Даше плохо! Моей Даше плохо, неужели не понимаешь?! — грозные слова Шуры будто отрезвляют сознание. Даша смотрит на него широко распахнутыми глазами и так внимательно, будто видит первый раз. Шура такой худой, низкий и маленький, но он никак не успокаивается, Даша в шоке оттого, что даже папа не может его удержать. Шура называет её «своей Дашей», несмотря ни на что. Он рвётся в драку не за чужого ребёнка, за своего, будто за родного. А сердце девочки от этого рвётся на части. По щекам Даши начинают течь новые слёзы. Совсем не от боли.       — Шура, прекрати! — изо всех сил кричит Саша, потому что ему уже конкретно надоело сдерживать яростные порывы мужа. Леонтьев никогда ещё не видел, чтобы Шура так скалился, так рычал, так хмурился и бросался на кого-то в порывах ярости, — Пожалуйста, перестань! Насилие — это не выход!       Сашины слова будто бьются током, причём очень сильно. Шура тушуется и замирает, услышав от супруга те же слова, которые ему вбивал в голову отец с раннего детства. Он ведь так усердно им следовал, а тут вдруг всё забылось, будто вылетело из головы. Злоба такая опасная штука на самом деле, она заставляет забыть обо всём. Но стоит силе гнева пойти на спад, как разум проясняется, словно туман перед глазами рассеивается. Щиголев часто моргает, пытается вдуматься и проанализировать собственные действия, от чего искренне ужасается. Он ведь и правда перегнул палку. Да, ему кажется, что всё это было заслуженно, кажется, что так и нужно, но ведь на самом деле кулаками решать такие проблемы нельзя. Шура ведь знает, что драка — это ужасная вещь, провоцировать и лезть в которую нельзя ни в коем случае. Но разве мог он поступить иначе? Разве мог стоять в сторонке? Ведь это ради Даши, всё это только для того, чтобы защитить её и отстоять правду.       — Шура, — голос Саши становится чуть тише, он понимает, что супруг наконец начинает приходить в себя. Плевать на ехидную ухмылку на лице этого горе-родителя, виноватого в конфликте, плевать на слёзы «победительницы». Плевать на всё на самом деле. С ними разберётся Дашин тренер. А Саша, в свою очередь, проконтролирует это, — Дорогой, пожалуйста, иди к Даше. Я разберусь со всем, я это дело так не оставлю, слышишь меня? Они получат своё наказание. А Даша сейчас должна получить поддержку. Пожалуйста.       Щиголев оборачивается на мужа, когда успокаивается немного, чувствуя наконец тепло больших рук омеги, которые его крепко удерживают. Он только сейчас заметил, как сильно пальцы Леонтьева сжимают его плечи. А Саша ведь прав, Саша чертовски прав. Даша осталась одна, она не должна быть одна. Она пострадала, её нельзя бросать в полном одиночестве и заставлять смотреть на разборки.       У Шуры нет никакого желания снова думать о том, примет ли сейчас девочка его поддержку, как отреагирует на то, что он снова лезет в её жизнь, хоть и с благими намерениями, ведь Даша этого не просила, не просила защищать её, не просила заступаться. Щиголев просто слишком зол на этот чертов мир, который так несправедливо поступил с этой прекрасной девочкой. У него уже нет желания бояться и беспокоиться о том, как он будет выглядеть в глазах подростка. Он просто поступает так, как велит сердце.       Саша, убедившись в том, что альфа успокоился и больше не собирается бросаться в драку, отпускает его из хватки своих рук. И Шура идёт к Даше. Просто идёт, не задумываясь ни о чём, старается не оглядываться назад, чтобы не злиться, не раздражаться от насмешливого взгляда этого «железного человека». Важнее всего сейчас Даша, нужно ей помочь вытереть с лица кровь и слёзы, а ещё обнять и утешить. И не важно, скажет ли она, что хочет видеть на его месте Лёшу, или не скажет. Шура просто хочет помочь, на собственную гордость уже плевать.       Даша вжимает голову в плечи и смотрит на отчима испуганным и непонимающим взглядом. Писклявый голос в голове твердит, что на месте Шуры обязан быть родной отец. Здравый смысл же даёт пощёчину и напоминает — отца рядом нет. Он просто не пришёл, зато Шура, не любящий спорт, не только честно отсидел все соревнования, но и полез драться с альфой вдвое крупнее него.       По телу Даши проходит дрожь, когда Шура осторожно укладывает ладони на её плечи и старается заглянуть в глаза. Перед ними всё расплывается от боли и целого цунами эмоций. Силуэты неразборчивые, пусть и Даша надела ненавистные линзы ради того, чтобы точно победить. Не помогло ведь, не помогло! И дело даже не в том, что у соперницы было железо в перчатках, а в том, что отец не пришёл и не поддержал. Даше хватило бы банального присутствия, чтобы победить и почувствовать столь желанное счастье, перерастающее в тепло от родителя.       — Как ты, Даша? — Голос Шуры хриплый, потому что до этого он орал. Никогда ещё Щиголев не звучал столь оглушительно и грозно. — Сильно больно? Нужно звонить в скорую? Или сразу набрать мою знакомую?       Даша не знает, как ответить внятно и чётко: она не понимает, что сейчас хочет. Юная альфа стоит, растерянно хлопает глазами и глядит на обеспокоенного отчима. У того по-прежнему «шерсть» на затылке стоит дыбом, в глазах играет нечто недоброе, а губы немного приподнимаются, обнажая клыки. У Даши они острее и больше, чем у Шуры. Тот бы не смог своими нормально пользоваться в драке, в отличие от отца. Однако именно «тонкий» Шура скалил клыки, стараясь запугать «железного человека». Не получилось, но Даше всё равно как-то хорошо.       — Даша, Дашенька, ну не молчи ты! Прошу, не молчи! — Шура хрипит, сжимает чужие плечи и дрожит. Его взгляд бешеный, но отторжения у Даши не вызывает. Она смотрит в лицо отчима и чувствует боль.       Она не только физическая, но и моральная. На душе кошки скребут от понимания того, кто сейчас старается успокоить, кто так сильно переживает, кто чуть не получил по лицу, кто просто всё время был и точно будет рядом. Шура это, но никак не родной отец. Последний наверняка даже в больницу не придёт, а Шура будет сидеть рядом и контролировать каждый чих врачей.       — Не плачь, Даша, не плачь! Мы сейчас с твоим папой порвём этих уродов, и будет у тебя первое место! Ты его заслужила, а эта тварь… Да я ей руки переломаю к чертям собачьим! Только не плачь, прошу тебя… Или ты не можешь не плакать? — Голос Шуры становится крайне обеспокоенным. Он и до этого таковым был, но сейчас перешёл в какую-то сумасшедшую степень.       А Даша… А что она? Да она действительно не может не плакать. Ей плохо, её трясёт, а слёзы сами льют водопадами из глаз. Не получается выдавить из себя ни одного слова: они застыли где-то в глотке. А, вообще, что можно ответить человеку, которого ты отвергала так долго, а в итоге он встал на твою защиту? Тут необходимо не о себе любимой болтать, а вымаливать прощение, стоя на коленях. Возможно, только так удастся извиниться за своё ужасное поведение.       Шура продолжает говорить о первом месте, гладить по плечам и твердить, как он и папа гордятся всё равно. Только никто из окружения не в курсе, что самой Даше плевать на место, ей важно, чтобы отец гордился, ведь он так сильно любит бокс. Тот теперь кажется дрянью, вызывая рвоту и отвращение. Даша сейчас ненавидит бокс, ведь человек, который когда-то давно отвёл её в эту секцию, не вытирает слёзы, не говорит, как гордится, не клянётся защищать…       Краем глаза Даша видит, как её папа старается мирно решить конфликт с «железным человеком». Тот не рычит, но выглядит преступно самоуверенно. Даша не готова избивать этого мужчину, не горя при этом желанием, чтобы к нему прикасался Шура. Его же могут избить до полусмерти! Это родной отец мог бы противостоять тому бугаю, скрутить в бараний рог, а после и инвалидом оставить. Шуру же просто размажут по полу или порвут как Тузик грелку.       –Тебе… Тебе плохо настолько, что не можешь говорить? — Шуру как-то странно передёргивает, и он сам медленно поворачивает голову в сторону Саши, говорящего с «железным человеком». Тот размахивает руками и отказывается брать ответственность за откровенное жульничество.       Мышцы Шуры напрягаются, и Даша понимает: он собирается снова «культурно поговорить» с этим «железным человеком». Нельзя подобного допустить, потому что итог будет крайне плачевным. Внезапно Дашу одолевает сильнейшее беспокойство за отчима. Она обнимает его, не позволяя сдвинуться с места. Футболка Шуры пачкается в крови, слюнях и слезах, но Даша об этом не думает. В её голове вертится одна назойливая мысль: «Не отпускать Шуру, не отпускать Шуру!»       Шура замирает. Вся злоба в миг исчезает, когда Даша теснее прижимается и шепчет: «Не уходи от меня». Тогда Шура «просыпается» и видит происходящее более трезво. Резко становится стыдно за крики на ребёнка, пусть и чужого. Если бы сейчас Анатолий Щиголев увидел своего сына — определённо бы разочаровался, узнав о его попытках навредить маленькой девочке. Как же хорошо, что Шура тут без своих родителей: краснеть придётся перед меньшим количеством людей. Но перед Сашей объясниться и извиниться необходимо, ведь он не заслужил тех криков.       — Тише, всё хорошо… Нет, всё будет хорошо… Подожди немного, и мы поедем в больницу, а потом в магазин… — Шура делает короткую паузу, дабы собраться с мыслями. — Ты там выберешь, и я куплю всё, что захочешь… А потом ты спокойно с Сашей… Со своим папой посидишь, а я уйду и не буду вам мешать. Всё скоро будет, только потерпи, пожалуйста, немного…       — Не уходи, — громко всхлипывает Даша. Ей плевать на поражение, а вот на тепло, исходящее от Шуры — нет. Он впервые чувствуется, как кто-то родной, тот, кого хочется трогать и бесконечно долго обнимать.       И Шура не уходит. Лёша бы на его месте отстранился и пошёл дальше угрожать «железному человеку» судом и побоями. Родной отец бы не стал обнимать и успокаивать, он бы доверил это дело Саше, а сам взял разбирательство в свои руки. Это одновременно и хорошо, и плохо. Первое, потому что сильные альфы обязаны брать на себя решение конфликтов. Плохо, потому что Даше нужна поддержка и защита не только от одного папы-омеги, но и от отца-альфы. Вот порой необходимо, чтобы кто-нибудь сильный был таковым лично для тебя, а не только для окружающих.       — Не уходи, как отец, не отставляй меня, прошу… — Тут уже Даша, мягко говоря, выворачивает душу наизнанку. Раньше истинные чувства прятались под замками, чтобы отчим ничего о них не узнал. Теперь же ему хочется открыться, чтобы он был в курсе всего и побыл сильным не физически, а морально персонально для Даши. Ей так не хватает подобного от родного отца.       По телу Шуры пробегает странный ток. Он проясняет многое, но Шура не спешит сосредоточивать на этом внимание: оно необходимо Даше, а с мыслями можно и потом преспокойно разобраться. Пока надо защитить девочку сильную для всех, но не для себя самой.       Щиголев мягко и осторожно кладёт свою большую ладонь на макушку Даши, совсем как его отец, который тоже так делал. Но старший обычно небрежно взъерошивал маленькому Шуре волосы на голове так, что их сложно было собрать. Шура же, наоборот, приглаживает мокрые и пропитанные потом волосы Даши, успокаивающе прижимает её поближе, поплотнее к себе, чтобы девочка почувствовала себя защищённой. Сейчас ей это очень нужно, просто необходимо. Шура не обращает внимание на кровь и другие жидкости, пачкающие его одежду, совсем. Это сейчас так неважно.       Ей так не хватало такой вот простой заботы, было стыдно признаться в этом даже самой себе. Даша слишком долго игнорировала тот факт, что ей нужны забота и тепло от родителя-альфы, по крайней мере, обязанность давать это тепло она постоянно спихивала на Лёшу. А сейчас поняла, как всё могло быть хорошо, если бы она не отвергала Шуру и наладила с ним отношения. Они столько времени упустили, сложно даже представить. А всё могло быть совсем иначе. Ведь обнимать Шуру — это совсем не значит предавать Лёшу.       — Дашенька, я тебя никогда не оставлю, — Шура бы не стал разбрасываться такими словами просто так, если бы не был в них уверен, — Слышишь меня? Не брошу, ни за что, — Даша в ответ на эти слова лишь сильнее начинает обливаться слезами. Шура ведь даже не понимает, не осознаёт в полной мере, насколько эти слова ей были нужны всё это время, как сильно она нуждалась, чтобы рядом был хоть кто-то такой родной, тёплый, с мягким голосом, который не станет уходить, не оставит её снова сиротливой девчонкой в полном одиночестве, в пустоте. Это совсем не значит, что Даша слабая и беззащитная. Просто она ребёнок, всё ещё им остаётся, как бы сильно не старалась поскорее вырасти, как бы усердно не доказывала, что она уже подросток, а значит, уже не маленькая. В глазах Щиголева она сейчас крохотная девочка, которую никак нельзя назвать чужой. Она совсем своя, будто кровная, родная. Иначе почему сердце так болит за неё?       — Обещаешь? — Даша громко шмыгает носом, жмурится и бормочет в мокрую, запачканную футболку, так что Шура еле различает звуки, которые она издаёт. Даша дрожит всем телом, но крепко сжимает в руках ткань чужой одежды, будто боится, что сейчас её опять оставят. Но запах Шуры, который ещё пару минут назад угрожающе душил всех присутствующих, в котором читалась ярость, ненависть и агрессия, сейчас становится таким успокаивающим, умиротворяющим и стойким, будто сам говорит за Шуру, что он будет защищать её всеми силами, всегда, даже ценой собственной жизни. И никогда Дашу не оставит.       — Обещаю, — Шура наклоняется к Даше и осторожно целует её в макушку, замирает, а потом ещё долго шепчет ей самые разные слова поддержки, пока девочка вымачивает его футболку в своих горьких слезах. И, как ни странно, с каждой пролитой слезой юной альфе становится всё легче, не только морально, даже физические боли и недуги отходят на второй план.

***