Portami con te.

Et la tu t'dis que c'est fini car pire que ça ce serait la mort.

Stromae, «Alors on danse».

Гарри не знал того, что именно ему делать. Он сидел на старом потёртом диванчике в снятом Драко номере и едва сдерживался от того, чтобы не разгромить и без того плохо выглядевшую комнату к чертям. Аппарацию и путь до Дырявого котла Поттер едва помнил. Всё было как в тумане. Потеряв своих лучших друзей, он будто лишился частички собственной души. Ему очень хотелось винить Дамблдора, Волан-де-Морта, Министерство, чёртов приют Вула, хоть кого-нибудь, лишь бы выплеснуть свой гнев и обиду на несправедливость и стечение обстоятельств. Из-за одного человека он лишился всего: семьи, крёстного, детства, а теперь ещё и друзей. Но винить в последнем кого-либо, кроме себя, Гарри не смог. Это был его выбор: отчаянный, сподвигнутый собственным комплексом героя, давлением ответственности, но его. Он сам захотел попробовать изменить Волан-де-Морта, спасти тысячи жизней. Это его личная ответственность. Драко, сидящий напротив него, молчал. На тонкой коже под глазами виднелись тёмные круги, а сам подросток выглядел куда бледнее обычного. Малфой не мог похвастаться огромным резервом магии и поэтому ритуал дался ему сложнее. Взгляд голубых глаз внимательно проскользнул по Гарри. Драко нахмурился, не понимая, стоит ли ему что-то сказать или просто промолчать. И придурку было бы понятно, что произошло с Поттером. Близилось лишь начало полудня и, вероятно, он заранее попрощался с грязнокровкой и рыжим. Он не был близок с Гарри так, как эти двое, и не мог не завидовать этой связи. Золотая Троица всегда заботилась друг о друге и понимала с полуслова. Настоящая дружба. Знал ли Драко определение этому выражению? Скорее нет, чем да. Для него ранее не существовала дружба: лишь выгодные связи, фальшивые улыбки и одолжения особо важным личностям. Научил ли этому Драко отец или уже давно покойный дед, он не помнил. Зато прекрасно знал все правила, вбиваемые ему в голову с детства Не доверяй.ㅤ Улыбайся. ㅤБудь вежлив. ㅤПомогай, чтобы потом получить помощь в ответ.ㅤДеньги решают всё. ㅤДержи спину ровно.ㅤ Следуй этикету. ㅤСохраняй выражение лица, достойное Малфоя.ㅤ Не показывай истинные эмоции и намерения.ㅤ Бей первым, если чувствуешь опасность.ㅤ Не верь «доброте». ㅤНе смей дружить с недостойными.

Дружбы не существует

Лишь деньги, власть и выгода. С этими убеждениями жил наследник Малфоев всю жизнь. И в один момент они разрушились, стоило ему заметить, как Уизли и Грейнджер, сами того не осознавая, закрывают собой Поттера, защищая его от любой опасности, будь то Амбридж, Снейп или давление общественности. Их отчаянные лица навсегда останутся в памяти Драко. Его никогда так не защищали. Никто, кроме матери. По крайней мере, по своей воле. Изначально, ещё в детстве, Малфой был уверен: Рональд Уизли дружит с Гарри Поттером из-за денег, а Гермиона Грейнджер из-за славы. Это было понятно, как божий день. Им был выгоден Поттер. Только вот... ему самому было не выгодно носиться с грязнокровкой и предателем крови. По этой причине Драко предложил свою дружбу, своё покровительство. Тогда для него это было всем, что он мог предложить. Деньги и слава у Гарри были, но не было поддержки. Слизерин во главе с Малфоем подняли бы авторитет Поттера, помогли бы ему в достижении всего. Но Драко отвергли. Он попросту не мог в это поверить. Почему? Разве он хуже этих двоих нищебродов? Он столько слышал про Гарри Поттера, Избранного, от матери. Тот, кто сможет одолеть Тёмного Лорда. Пережить аваду, потерять семью и убить Лорда на первых годах жизни казалось чем-то невероятным. Нарцисса рассказывала о том, как мать Ахиллеса, бессмертная морская нимфа, захотела сделать своего сына неуязвимым для любого оружия и, держа его за одну пятку, окунула в воды магического источника, или в огонь, после чего Ахилла можно было ранить только в эту пятку. Гарри Поттер, со слов леди Малфой, был ахиллесовой пятой Того-кого-нельзя-называть. Отец не одобрял таких историй, отрицал значимость Поттера для Тёмного Лорда, но мама всё равно продолжала. Нарцисса рассказывала много мифов маленькому Драко. Больше всего ему нравились древнегреческие: боги, Олимп, борьба за власть. Строгий и сильный Зевс чем-то напоминал ему отца, а красивая и стойкая Афина – маму. Истории, рассказанные матерью, плотно засели в голове у Малфоя. А Гарри Поттер, даже спустя года, оставался для него таким же мифом, как и Большая Тройка богов. В сердце маленького Драко начало зарождаться то, чего он раньше никогда не чувствовал: искреннее восхищение другим человеком. Безусловно, он был восхищён своими родителями, их достижениями, но Гарри Поттер – другое дело. Он был кумиром, чем-то непостижимым. Тем, о ком Малфой слышал лишь в историях. И он был тут, рядом, живой, в отличии от мифических существ и богов. После отказа восхищение переросло в неприязнь, в грубость и язвительность. Это было не более, чем попыткой «наказать» Гарри, привлечь внимание и показать, что он ошибся, что Драко намного лучше. Годы шли, а Гарри Поттер не признавал этой ошибки. А убеждения Драко в том, что настоящей дружбы, не построенной на выгоде, нет – понемногу стали рушится. Уизли не собирался клянчить деньги у Поттера, а Грейнджер даже не попыталась воспользоваться его славой для своей выгоды. Тогда пелена злости Драко спала. Быть может, это с ним что-то не так? Он недостаточно хорош для Гарри Поттера? Драко не считал себя тем, кто нуждался в любви или дружбе. Ему было достаточно славы, власти, денег и «телохранителей», коими были Крэбб и Гойл. Драко ощущал себя одиноким, как потерянный ягнёнок. Он не чувствовал никакой поддержки от своих якобы друзей и был уверен: замаячь на горизонте кто-то более влиятельный и богатый, нож окажется у него в спине. Лежа ночью в кровати, с задёрнутым пологом, он рыдал, выпуская скопившиеся за месяцы эмоции. Слизеринцы были скрытными и не доверяли даже друг другу, поэтому речи о том, чтобы попросить помощи с моральным состоянием, не было. Более того, его бы подняли на смех. Слизерин, по мнению Малфоя, был сборищем не змей, а гиен, падальщиков: стоило кому-то ошибиться, как другие тут же толпились вокруг, добивая жертву. Здесь нельзя было отпустить себя даже в собственной комнате, нельзя расслабиться или поговорить с кем-то ни о чём. Любое слово будет воспринято в штыки. Всë, что оставалось Драко, так это смириться и подстроиться под течение, ведь идти против — опасно. Всё изменилось, стоило ему увидеть настоящую, искреннюю дружбу Золотой Троицы. Разве такое бывает в реальности, не в сказке? Они были готовы отдать всё и даже больше ради друг друга. И это было не потому, что им так сказали родители, а по собственной воле. Зависть почти что сжирала Драко. Он завидовал и раньше, но не чувствам: вещам, талантам, связям. Впервые Малфой почувствовал себя ничтожным, не знал, что делать. Разве он не заслуживает такого же отношения к себе? На краю сознания Малфой понимал, что конкретно делает неправильно, но не мог пойти против устоев, привитых отцом. Он не должен ни за кем бегать, умолять о какой-то дружбе и унижаться. Оставалось лишь каждый Мерлинов день проклинать Гарри, пытаться показать, что он ошибся в выборе друзей, даже зная, что из этого ничего не выйдет. По крайней мере, так они могли хотя бы немного пообщаться. Во время очередной драки Малфой не выдержал и на эмоциях высказал всё, что накопилось за долгое время: о несправедливости выбора Гарри, о зависти к их дружбе, о безуспешных попытках привлечь внимание. К его удивлению, Поттер не стал смеяться над откровенностью. Он лишь шокировано глянул на него своими зелёными оленьими глазами и протянул руку, предлагая наконец закончить бессмысленную вражду. Смел ли Драко отказываться от того, о чём мечтал почти что всю свою жизнь? Гордость билась в нём, говорила не соглашаться, отвергнуть руку Гарри, как когда-то отвергли его, но жажда хоть какой-то, но настоящей связи была сильнее. После их разговора отношение Гарри к нему изменилось. Драко признал, что вражда была глупостью и, пусть и сквозь зубы, извинился. Ему не было жаль, от слова совсем, но раз Поттер видит в этом необходимость – почему бы не поддаться, особенно если он взамен получит не оскорбления, а полноценный диалог? С каждым месяцем их общение становилось всё лучше. Два месяца и двадцать четыре дня – ровно столько прошло времени с прекращения их ненависти друг к другу. Драко был уверен, что Поттер ненавидел его: кто бы не стал, когда тебя унижают на протяжении долгих лет? Но сам Малфой ненависти к Гарри никогда не испытывал. Раздражение, желание врезать, злость, зависть – да. Но не ненависть. А ещё он никогда не забудет, что во время их с Поттером стычек, после которых, позднее перемирия, они пытались бить друг друга немного мягче, Рон и Гермиона посмотрели на него так, будто знают всё. Это невозможно. Они идеально отыгрывают свои роли и скрывают дружбу, не желая вызывать фурор. По крайней мере, им так казалось. А когда рыжий на пару с магглорожденной едва заметно кивнули ему в знак приветствия в коридоре, улыбаясь, он понял. Оказывается, возможно. — Итак, Поттер, ты... – всё таки решил начать диалог Драко, намереваясь осторожно пощупать почву. — Расскажи мне о Певереллах. Откуда у них эта... мантия смерти. Она действительно принадлежит самой смерти или это образно? – перебил Гарри, поднимая на него пустой, задумчивый взгляд. Гарри на данный момент не хотелось обсуждать ничего, но ещё больше он не хотел, чтобы Драко пытался лезть к нему в душу прямо сейчас. Ещё не время. Он не готов откровенничать с ним. — Певереллы... о них мало что известно. Они тёмный и чистокровной род. Точно непонятно, хранили ли они мантию так долго, до сороковых, однако, их действительно всех истребил Геллерт Гриндевальд. Точнее всех, кроме тебя, Гарольд. – Малфой усмехнулся, наблюдая за скривившимся лицом собеседника. Им пора начать привыкать к новой жизни. — Понятное дело, что не просто так их перерезали, как скот. Гриндевальду что-то было нужно от них. Есть наводка на одну... хм, сказку. О трёх братьев Певереллах. Одним из Даров Смерти им была как раз мантия, позволяющая стать невидимым для абсолютно всех. Даже для Смерти. О Геллерте Гриндевальде знали все, кроме, пожалуй, магглорождённых. А когда о нём узнала Гермиона, Гарри и Рону грозила часовая лекция о прошлом Тёмном Лорде. Этот человек был таким же гением, как и Том, если не лучше. Манипулировать людьми так, чтобы они выполняли грязную работу за тебя и при этом блеяли перед тобой... это нужно уметь. И, Гарри уверен, Том тоже так умел. Просто, вероятно, вследствие безумия потерял этот навык. Хотя, нужно признать, не полностью: Беллатриса и Барти Крауч младший были преданы ему, как псы, даже когда он слетел с катушек и стал безносым монстром. — Так, подожди. Сказка? – Гарри скептично посмотрел на Драко. Гермиона что-то упоминала о Дарах и сказке, когда говорила о Гриндевальде, но они с Роном в тот момент не были особо заинтересованы в том, чтобы запоминать детскую повесть. Драко раздражённо повёл плечами, недовольный тем, что его прервали. — Сказки и легенды просто так не появляются, Поттер. Они, бесспорно, искажены, но суть остаётся такая же. Дары Смерти, вероятно, существуют. Ими грезил Гриндевальд. И все из Даров принадлежат роду Певерелл. Правда, вследствие борьбы за обладание ими, двое из них были потеряны, а вот мантия, как говорят, осталась. Голос Драко был спокоен, монотонен, но не вызывал в Гарри желания заснуть. Слушая его, он всё больше приходил в недоумение. Смерть это не только явление, а ещё и нечто живое? Что такого сделали Певереллы, чтобы сама Смерть наградила их подарками? Вопросов было много, а ещё больше переживаний: что будет, если Реддл узнает о Дарах и о том, что они реальны? Мантия, которая скрывает даже от самой Смерти звучит очень заманчиво, особенно для того, кто грезит о бессмертии. Драко был прав: такая громкая фамилия привлечёт Волан-де-Морта, но оставался вопрос... Не выйдет ли этот интерес боком для всех? — Я никогда не слышал сказку. – признался Гарри, выжидающе глядя на Малфоя. Ему хотелось услышать всю историю полностью. Быть может, это поможет им обоим. Драко едва не закатил глаза. Он явно не нанимался быть рассказчиком, особенно сказок. Однако, другого выбора у него и нет: доставать книгу для самостоятельного прочтения у них не было времени, а сделать так, чтобы нынешний Певерелл разбирался в своей собственной семье и их главной «визитной карточке» было важно. — Слушай внимательно, По... Певерелл. – исправился Драко, прочищая горло. Гарри усмехнулся, понимая, что не одному ему тяжело свыкнуться с новой фамилией. — Жили-были трое братьев, и вот однажды отправились они путешествовать. Шли они в сумерках дальней дорогой и пришли к реке. Была она глубокая – вброд не перейти, и такая быстрая, что вплавь не перебраться. Но братья были сильными магами. Взмахнули они волшебными палочками – и вырос над рекою мост. Братья были уже на середине моста, как вдруг смотрят – стоит посреди дороги кто-то, закутанный в плащ. И Смерть заговорила с ними. Она очень рассердилась, что три жертвы ускользнули от неё, ведь обычно путники тонули в реке. Но Смерть была хитра. Она притворилась, будто восхищена мастерством братьев, и предложила каждому выбрать себе награду за то, что они ее перехитрили. И вот, старший брат, самоуверенный баран, попросил волшебную палочку, самую могущественную на свете, чтобы её хозяин всегда побеждал в поединке. Он думал, что достоин этой палочки, ведь «одолел саму Смерть». Тогда Смерть отломила ветку с куста бузины, что рос неподалеку, сделала из неё волшебную палочку и дала ее старшему брату. Второй брат был бараном хуже первого, гордым и высокомерным. Он захотел ещë больше унизить Смерть и потребовал у неё силу вызывать умерших. Смерть подняла камешек, что лежал на берегу, и дала его среднему брату. Этот камень, сказала она, владеет силой возвращать мёртвых. Младший брат был вовсе не бараном, в отличии от своих родственников. Когда спросила смерть младшего брата, что он желает, он попросил дать ему такую вещь, чтобы смог тот уйти отовсюду и даже Смерть не догнала бы его. Недовольна была Смерть, ведь её так легко надуть пытаются, но ничего не поделаешь – отдала она ему свою мантию-невидимку. Тогда отступила Смерть и пропустила троих братьев через мост. Пошли они дальше своей дорогой и всё толковали промеж собой об этом приключении да восхищались чудесными вещицами, что подарила Смерть. В общем, потом разошлись братья, каждый в свою сторону. Первый брат странствовал чёрт знает сколько и зашёл в одну далёкую деревню. Отыскал он там волшебника, с которым был в ссоре. Вышел у них поединок и, ясное дело, победил старший брат: да и как могло быть иначе, когда у него в руках была бузинная палочка? Противник остался лежать мёртвым на земле, а старший брат пошёл на постоялый двор и стал хвастаться, какую чудо-палочку он добыл у самой Смерти: с нею никто не победит его в бою. Идиот, в общем. Кто вообще о такой палочке орать будет? В ту же ночь один волшебник пробрался к старшему брату, когда тот храпел и перерезал ему глотку, захватив с собой и палочку. Так Смерть забрала первого брата. Тем временем средний брат вернулся к себе домой. Взял он камень, который мог вызывать мертвых, и три раза повернул в руке. Вдруг появилась перед ним девушка, на которой он мечтал жениться. Только вот умерла она ранней смертью. Но была она печальна и холодна, словно какая-то занавесь отделяла её от среднего брата. Хоть она и вернулась в подлунный мир, не было ей здесь места, и горько страдала она. В конце концов средний брат сошёл с ума от безнадёжной тоски и убил себя, только бы быть вместе с любимой. Так Смерть забрала и второго брата. Третьего же брата искала Смерть много лет, да так и не нашла. А когда младший брат состарился, то сам снял мантию-невидимку и отдал её своему сыну. Встретил он Смерть как давнего друга и своей охотой с нею пошел, и как равные ушли они из этого мира. Драко замолчал. Гарри, который изначально издавал редкие смешки из-за комментариев Малфоя, тоже замолк. Последняя фраза вызвала в нём мурашки. Не верилось, что Дары действительно существуют. Наверняка его мантия-невидимка не сравнится с мантией самой Смерти. — Значит, мою... семью убил Гриндевальд из-за мантии, после чего у нас обоих случился магический выброс и нас перенесло в Хогвартс. – медленно проговорился Гарольд, подводя итог их маленькой истории. Драко кивнул, потирая переносицу. С каждым часом ожидание становилось всё невыносимее. Монолог в виде сказки помог отвлечься, но после наступило гробовое молчание. Гарри не хотелось ничего говорить, а Малфой и не стал настаивать. Руки, похолодевшие из-за оттока крови, стали подрагивать. Ему было страшно. Драко сам выбрал помогать Гарри и не жалел об этом, но сомнения мучили его. Всё ли у них получится? А главное, как примет его дедушка? Абраксас Малфой был для Драко загадкой. Он отличался от других Малфоев, от Драко. О нём мало что было известно, отец не любил разговаривать о нём, как и вообще обо всём, что не касается репутации семьи и прочих формальностей, а сам Абраксас едва дожил до десятилетия своего внука. Воспоминания о дедушке были смутными, покрытыми пылью времени, но один момент Драко запомнит навсегда. Маленький мальчик бежал по коридору, который будто бы не заканчивался. Он бежал, бежал и бежал. Слёзы застыли в голубых глазах. Стены поместья давили на него. Будучи маленьким ребёнком, все предметы казались в два раза больше него самого. Бурная фантазия малыша подкидывала картинки того, как вещи оживают и начинаются гоняться за ним. Родители часто говорили ему не бегать по особняку, а он не слушал. Теперь он потерялся среди огромных непрекращающихся стен собственного дома. Драко потер пальцами и без того красные глаза, озираясь по сторонам и пытаясь успокоиться. Отец говорил, что плачут только девчонки и слабаки. Он попытался вспомнить хоть что-то, что привело бы к маме, но мысли путались, а паника не давала покоя. Из-за неё он даже не вспомнил, что уже в силах призвать домовика и приказать отвести к родительской комнате. Неожиданно внимание наследника Малфоев привлекла серая, тёмная дверь в конце коридора. В неё было запрещено входить, это Драко знал. Отец не переставал повторять, чтобы он не беспокоил дедушку. Однако, сейчас это было спасением. Комната Абраксаса Малфоя находилась в самой дальней части особняка. Драко понятия не имел, как умудрился заиграться с самим собой настолько, чтобы прийти сюда. Уверенной походкой Драко направился к двери. Возможно, дедушка поможет ему? Он очень редко его видел, но он же тоже Малфой, а значит, поможет! Драко осторожно постучал и замер, ожидая ответа. Маленькое сердце в груди забилось чаще. Ему было немного страшно, ведь эта дверь очень выделялась на фоне всех остальных, более современных и дорогих. Не услышав ответа, мальчик приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Он знал, что это некультурно и отец наверняка накажет его за это позже, но сейчас его сжирало любопытство вперемешку с желанием наконец уйти из этой странной части особняка. — Дедушка? – тихо позвал Драко, увидев фигуру, сидящую напротив окна на кресле-качалке. Она сидела прямо, неподвижно и смотрела в окно. Подумав, что дедушка просто его не услышал, наследник Малфоев прикрыл за собой дверь, поражённо осматривая комнату. Она была жуткой, мрачной, с тёмно-синими обоями, но было в ней что-то, что заставило Драко задержать дыхание. Полки украшали небольшие статуэтки в виде ангелов, нимф и других существ, несуществующих даже в магическом мире. Среди них Драко разглядел гордость своего отца и, вероятно, дедушки тоже. Работа Альберто Джакометти в виде идущего человека была невероятно дорогой. Зная семью Малфоев, можно не сомневаться — оригинал, однако, было известно, что бронзовая статуя была около ста восьмидесяти сантиметров ростом, а эта помещалась на полке. Каким образом старшему Малфою удалось достать седьмую, индивидуальную скульптуру, оставалось загадкой. В комнате было немало картин, завешивавших тёмные стены. Из всех них Драко узнал лишь одну. Точную копию картины «Падший Ангел» Александра Кабанеля было бы странно не узнать. Люцифер со слезами на глазах заставил сердце юного Драко дрогнуть. Он подошёл к полотну и поднял голову, завороженно смотря падшему ангелу прямо в глаза, полные боли, разочарования и обиды. Малфои, как и многие чистокровные семьи, не были верующими, но Нарцисса всё равно рассказывала ему истории из Библии, приподнося их как некое подобие сказки. Люцифер, любимец Бога, был изгнан за своё неповиновение и гордость, заставившую идти против собственного отца. На полотне по его взгляду чётко прослеживается ненависть и непонимание. Он сам не знает, что делает. Драко силой заставил себя отойти от картины и подойти к Абраксасу, заглядывая в лицо и едва сдерживая испуганный писк. Мужчина смотрел в окно безучастным, пустым взглядом своих серых, выцветших глаз. Волосы были седыми, и даже при короткой длине выглядели спутанными. Он был похож на мертвеца. Единственная деталь, которая указывала на то, что он жив – его вздымающаяся грудь. Щетина покрывала бледные щеки, добавляя лишние года. Абраксас не обращал внимания на застывшего перед ним внука, даже не дёрнувшись от его голоса. Абраксас был тайной для Драко, покрытой мраком, даже после своей смерти. Отец не любил говорить о своём отце, а сам Абраксас оставался нем в последние годы своей жизни, поэтому, даже повзрослев, Драко ничего не узнал. Колдомедики говорили, что со связками всё в порядке и мужчина молчит по своей воле. Но Драко помнит, что у дедушки был твёрдый, хриплый голос. Раньше он часто спорил с отцом о чём-то, приказывал, а иногда даже опускался до мольбы. О чём они говорили Драко не слышал, но был уверен, что позднее дедушка онемел просто потому что потерял надежду что-то доказать его отцу. Это было невозможно. — Я... я тут немного посижу, хорошо? Я потерялся. – тихо пробубнил Драко, сжимая руки в кулаки и отходя от старика на пару шагов. Было в нём что-то, что заставляло ребёнка бояться: быть может его пустые, лишённые чувств, глаза или отстранённое выражение лица. Наследник Малфоев прошёлся взглядом по единственному стоящему предмету интерьера – письменному столу. Он покрылся толстым слоем пыли, – Абраксас не разрешал входить в свои покои эльфам — а в самом углу стояла колдография. Не сдержав любопытства, Драко подошёл к столу и осторожно взял в руки чёрно-белую фотографию, рассматривая. На ней были запечатлены двое юношей. Они что-то говорили друг другу, переглядываясь и явно не желая фотографироваться. Высокий парень справа вскоре собрался, выпрямляя и без того ровную спину, сцепляя руки за спиной и смотря в кадр горделиво-холодным взглядом. Желваки на его скулах заиграли, выдавая напряжение. Юноша рядом ухмыльнулся и, вскинув подбородок, отзеркалил позу своего друга. Он был немного ниже и слегка тоньше, аристократичнее. Волосы его были длинными, до плеч, и спускались красивыми волнами. Его товарищ же обладал короткой стрижкой, но от того не становился менее красивым. Цвет формы был непонятен, но они точно были студентами Хогвартса. Драко взял рамку с колдографией и осторожно вынул фото из рамы, чтобы рассмотреть внимательнее. Старая бумага приятно ощущалась на коже. Мальчик повернул бумагу, осматривая со всех сторон. Сзади обнаружился текст.

*размыто* Реддл и Абраксас Малфой, 19 *размыто*

В память о нашем *размыто* и дружбе. Надеюсь, это фото *размыто*тся с тобой до самого конца.

С уважением, *размыто*

Драко хотел было прикоснуться к буквам пальцами, как сзади раздался голос. — Иди в свою комнату, мальчик. Домовик проводит тебя. Живо. – неожиданно очень тихий, скрипящий голос позади Драко. Мальчик вздрогнул и тут же закричал от неожиданности. Через два года Абраксас Малфой скончался. Слова, сказанные им Драко, были его последними. И только сейчас Драко понимает, что за человек был на фотографии с дедушкой. Когда Гарри назвал ему настоящее имя Волан-де-Морта, имя Том Реддл показалось ему смутно знакомым. Абраксас Малфой был загадкой, но также был и ключом, позволяющим исправить всё. Он был ближайшим соратником Волан-де-Морта в молодости, именно из-за него Люциус стал пожирателем. Стоит лишь убедить его не становиться последователем Тёмного Лорда и тогда всё будет хорошо. Разумеется, нужно будет попытаться помочь бывшему Поттеру переубедить – это звучит как полный бред – Волан-де-Морта. Драко даже представить не может, что будет общаться с Лордом в молодости. Его одолевали разные мысли и переживания, но он пытался держать себя в руках, не позволять страху завладевать собой. В душе Драко признавал, что задуманное может получиться только при условии, что Тот-кого-нельзя-называть будет ребёнком с ещё неустойчивым мировоззрением, и то - не факт. У них мало шансов. Одно дело переубедить правую руку Тёмного Лорда и совсем другое – его самого. — Итак... как ты вообще собираешься это сделать? Изменить его. – всё же подал голос Драко, поднимая взгляд на Гарри, сидящего тихо и почти неподвижно. — А как ты собираешься мне в этом помогать? – хмыкнул Певерелл, нервно постукивая пальцами по своему колену. — Без понятия. — Вот и я... – он усмехнулся, потирая лицо руками и пытаясь собраться с мыслями. В голове были лишь печальные лица друзей и ничего более. Гарри пытался как-то отвлечь себя, но каждый раз возвращался к одному, к Рону и Гермионе. Он переживал за них, но ещё больше волновался за собственную миссию. Вопрос Драко отозвался в нём пощёчиной. Ему следовало бы думать о насущном, а поплакать в подушку он ещё успеет. — Я не планирую перемещаться в то время, когда он был совсем ребёнком. – медленно проговорил Гарри, ловя возмущённый взгляд Драко. Даже не давая ему что-то ответить, он продолжил. — Лучше всего подойдёт второй или третий курс, то есть тридцать девятый или сороковой год. На пятом курсе он уже убьёт одну девочку. Драко нахмурился, но не перебивал его. По лицу Малфоя было видно, что идея его не устраивает. Это было логично: на людей легче всего влиять, когда у них не сформирована психика, то есть, когда они дети. Они вполне могли бы попробовать притвориться молодыми выпускниками какого-нибудь университета и... — Драко, нам попросту не дадут опеку над ним! Ни мне, ни тебе. Мы слишком молодо выглядим, а пить зелье старения опасно, особенно если мы и так перемещаемся во времени. – спорил с ним Гарри, активно жестикулируя. Он понимал мнение Малфоя, ему самому приходило в голову подобное, но это было бы слишком сложно, особенно при оформлении маггловских документов. — И что с того?! Давай его, я не знаю, украдём? И почему воообще такие безбашенные идеи я предлагаю? Это ты у нас Герой! – фыркнул Драко, скрещивая руки на груди и не планируя сдавать позиций. Гарри едва сдержал стон от абсурдности их спора. Украсть Волан-де-Морта было такой же глупой идеей, как и проглотить бомбу с таймером. — Он гений, Драко, он запомнит, что мы его похитили и будет мстить. Драко выгнул бровь. — Хочешь сказать, младенец сможет что-то запомнить? — Ладно, может быть ты и прав. Но как ты, чёрт побери, собираешься воспитывать Тёмного Лорда? Или я не знаю чего-то, и ты у нас прирождённый нянь? – скривил губы Гарри, язвительно отвечая слизеринцу. Тот замолчал. Опыта воспитания и ухаживания за детьми у него и вправду не было. Да и он не особо горел его получать. Дети были громкими, раздражающими и наивными. Однако это не означало, что он так просто сдастся. Волан-де-Морта нужно было изменить любыми способами. Они с Гарри сами всё ещё дети, но разве так не будет даже лучше? Возраст будет сближать. Кто говорил, что всё дастся так легко? Драко цокнул. — Нет, но кто запрещает получить опыт, а, Поттер? Вот тебе и спокойная семейная жизнь, как ты мечтал! — Во-первых, я уже Певерелл, во-вторых, к чертям семейную жизнь с тобой и мелким Тёмным Лордом! И в-третьих, ты не подумал, что мы можем ему ещё больше травм нанести, чем в приюте? – нахмурился Гарри. Малфой удивлённо посмотрел на него. Гарри уже и забыл, что Драко почти ничего не знает о Реддле. Новость о приюте оказалась для него сюрпризом. — Моральные травмы у него? И... подожди, Тёмный Лорд сирота? — Ага, сирота. И Гермиона говорила, что он социопат с ярко выраженным садизмом, так что ребëнком он был непростым. – пожал плечами Гарри. Гермиона пыталась заразить и его любовью к психологии и аналитике. Все эти слова звучали сложно, но кое-что он запомнил. — Не думал, что ты и такие умные слова знаешь, Поттер. – присвистнул Малфой, разразившись громким смехом. — Очень смешно. – закатил глаза Гарри, спокойно наблюдая за пытающимся успокоиться Драко. Видимо, смех был нервным. — Но, на самом деле, какие травмы могут быть у Того-кого-нельзя-называть? Он же сам одна сплошная травма. Для окружающих, конечно. – успокоившись, спросил Малфой, впиваясь взглядом в Гарри, ожидая ответа. А Гарольд и не знал, что сказать. Показанных Дамблдором воспоминаний было недостаточно для того, чтобы понять масштаб проблемы, но кому, как не Избранному, знать, как бывают жестоки магглы с тем, чего не понимают? К тому же, Том жил в сороковые и в приюте. Наверняка он подвергался насмешкам, издевательствам и голоду. Зная, что это всё тот же Волан-де-Морт, только молодой, Гарри был уверен: обидчиков ждала худшая участь. — Магглы жестоки с теми, кто не похож на них. – медленно ответил Гарольд, вздыхая и припоминая свои долгие годы у Дурслей. Драко замолчал, понимая, что невольно надавил на больное. Он был благодарен тёте и дяде за то, что они приютили его, но просто ненавидел то, как они реагировали на его магию. Поскольку ненависть Дурслей началась с самого младенчества, Гарри попросту не понимал, что такое отношение неправильно, но видел: к Дадли относились по-другому. Какое-то время он даже думал, что его зовут «уродец». Позднее он осознал, что магия – благословение, а не проклятье. Она всегда помогала и защищала его. Пожалуй, будь он более мстительным и озлобленным, стал бы копией Тома Реддла. — Может быть, расскажешь мне больше про... Тома? – голос Малфоя дрогнул при упоминании настоящего имени Волан-де-Морта, отчего Гарри усмехнулся. — Только если ты расскажешь мне про Абраксаса. — А тебя не зря хотели взять на Слизерин, Поттер. – присвистнул Драко, ухмыльнувшись. Гарри пожал плечами. Слизерин ранее казался ему сборищем змей. Да и сейчас кажется, в общем-то. Однако, ему всё равно придётся поступить туда, чтобы приблизиться к Тому. Так будет легче: у однокурсников с одного факультета явно больше поводов для разговора, чем у кого-либо другого в Хогвартсе. — Мне, если честно, и самому известно не так много. Его полное имя Том Марволо Реддл. Слизеринец, староста. После выпуска хотел податься в учителя ЗОТИ, но ему отказали в должности, поэтому он работал в лавке Боргина. Мать, Меропа– ведьма, спаивающая своего мужчину любовным зельем. Отец маггл, зовут, кстати, Том Реддл. Полагаю, из-за сходства с отцом-магглом Том младший и сменил имя. Чары выветрились с Тома старшего, Меропа умерла при родах в бедности и нищете, не сумев убедить мужа остаться из-за ребëнка. Пока Драко переваривал полученную информацию, Гарри постепенно стал мириться с тем, что и вправду испытывает сочувствие к убийце собственных родителей. Да, он их не помнит, но это его родители и он хранит память о них. Раньше Гарри часто мечтал о том, что было бы, если Питер не оказался крысой, а Волан-де-Морт не нашёл их семью. Он был бы так счастлив в окружении мамы и мародёров. Однако, со временем он перестал мечтать о подобном, ведь это было невозможно и скорбеть по тому, чего не помнишь сам, глупо. И несмотря на это, Гарри всё так же любил их образ у себя в голове. — Так вот откуда у него социопатия. По правде говоря, я считаю его больше психопатом, чем социопатом, но ладно, речь не об этом. На недоумевающий взгляд Гарри, Драко поспешил объясниться. — Что социопатия, что психопатия, являются отклонениями. У магглов они вызваны либо психологическими травмами, либо дисфункциями головного мозга, но волшебники - совершенно другое дело. Волшебников защищает сама Магия, поэтому у нас чисто физически не может быть таких отклонений, даже у грязно... магглорожденных. Исключение – особо яростные предатели крови, люди, подвергнутые проклятиям рода и тому подобное. Так к чему я? Отклонение Тёмного Лорда вызвано не каким-нибудь болезнями или психологическими травмами, а тем, что он был зачат под амортенцией. Он рождён таким. Гарри шокировано уставился на задумчивое лицо Драко. Создавалось ощущение, будто он прослушал научную статью. На удивление, Малфой разбирался в медицине, даже в маггловской. Это было открытием. Значит ещё не всë потеряно. Раз Гарри смог немного поменять отношение Драко Малфоя к магглам, то и Том Марволо Реддл не за горами. — Знаешь, думаю, в этом ещё и гены виноваты. У магглов и волшебников они отличаются. Гермиона говорила. Гарри ухмыльнулся, наблюдая за заинтересованным выражением лица Драко. — Что ты так смотришь, Поттер? Это обычный исследовательский интерес. — Конечно. – протянул Гарри, едва сдерживая смешок. Попытки оправдаться он находил забавными. — Конечно. – повторил Драко, фыркая и скрещивая руки на груди. Он напрягся, готовясь защищать свою точку зрения. Гарри приподнял руки в знак поражения, улыбнувшись. — Ладно, ладно. Так что там насчёт Абраксаса? — Мне тоже особо многого не известно. Он учился на Слизерине вместе с Тёмным Лордом и... — Прекрати называть его Тёмным Лордом. Представляешь, что будет, если ты его так назовёшь в том времени? – перебил Гарри, нахмурившись. Это тут же вызовет подозрения и ненужные проблемы. Можно будет оправдаться тем, что Том напомнил Драко тогдашнего Тёмного Лорда – Гриндевальда, но тогда месть не заставит себя долго ждать. Гарри знал: Волан-де-Морт ненавидит, когда его сравнивают с другими. Слишком уж самоуверенным и высокомерным был Том. — Когда ты прекратишь меня перебивать, как невоспитанная свинья, тогда и прекращу называть его Тёмным Лордом. – огрызнулся Драко. — Я могу и не рассказывать, если тебе неинтересно, По... Певерелл. — Понял, молчу. – буркнул Гарри, внимательно смотря на Драко, силой заставляя себя заткнуться и слушать. Узнать информацию о его дедушке было важно, ведь он был ближайшим сторонником Тома. Узнать о нём больше равнялось тому, чтобы стать на шаг ближе к цели. Если бы у Реддла и вправду был друг, то это значило бы, что он действительно способен на нечто светлое, основанное на доверии. Впрочем, зная понятие слизеринцев о дружбе, Гарри не стал бы рисковать, утверждая, что дружба между Лордом Волан-де-Мортом и его правой рукой была в привычном понимании. Наверняка Абраксасом манипулировали или напросто использовали. — Они были вроде как друзьями, но я не уверен. Я видел их совместное фото давным-давно, в кабинете дедушки. – Драко замолк. — И что дальше...? – взволнованно спросил Гарри. — А ничего, Поттер. Это единственное, что я знаю. Мой дед умер, когда мне было десять. – хмыкнул Малфой, не обращая внимания на возмущение Гриффиндорца. Ему и самому было немного неловко говорить о том, что это было единственным, о чем он знает. Абраксас был отстранённым и даже если и вёл какие-то беседы с ним в детстве, кроме уроков этикета Драко ничего не запомнил. — Это какой-то нечестный обмен информацией, Малфой. И вообще, я теперь Певерелл. Гарри нахмурился, смотря на собеседника. Было крайне странно, что внук знает собственного деда так плохо, даже если тот погиб столь рано. Однако, это Малфои. Он не удивится, если Люциус не знает о том, что Драко ненавидит золотые украшения, а Драко понятия не имеет, какой любимый цвет отца. — А перед тем, как договариваться с кем-то об обмене информацией, надо узнать, какое количество информатору известно. Об этом даже дети знают. – хитро проговорил Драко, не обращая внимания на исправление Гарри. Для него он навсегда останется Поттером, ведь, как говорил Снейп, Поттер – не фамилия, а диагноз. И в чём-то он был прав: только истинный идиот сможет додуматься переместиться во времени и попытаться исправить Тёмного Лорда. — Ладно, проехали. Я с утра не ел. В Дырявом котле неплохо кормят, да? – перевёл тему Гарри, взъерошивая свои волосы, и без того торчащие во все стороны. Малфой скептично посмотрел на него, а потом перевёл взгляд куда-то в сторону дряхлого окна. За ним было всё также светло. На стене часы показывали ровно 1:50. — Нам отправляться через час. Не потерпишь? — А вдруг мы в лес попадем? Или в Хогвартсе в то время не кормили? – настойчиво спросил Гарри, улыбнувшись и воспринимая их диалог как игру. — А вдруг тебя вырвет прямо на Диппета? – хмыкнул Драко, мельком посмотрев на него и вновь вернувшись к разглядыванию скупого вида за окном. Гарри вздохнул и кивнул, признавая, что подобное было бы не кстати. Портить первое впечатление о себе было не желательно. Есть хотелось жутко, но благодаря родственникам игнорировать чувство голода было довольно легко, в этом был свой плюс. Имя Диппета было знакомо ему в большинстве своём благодаря Дамблдору, хотя они уже слышал о нём от Тома из дневника. Кажется, в кабинете даже висел его портрет. Прошлый директор Хогвартса был невзрачным, ничем не примечательным, но Альбус рассказывал, что человеком он являлся благородным и честным. Именно благодаря Диппету Дамблдор понял, что двери Хогвартса открыты для всех, кто нуждается в помощи. В комнате стояла гробовая тишина. Не привыкшие к спокойной обстановке, без ощущения того, что они попадутся на простом мирном разговоре, подросткам было не о чём говорить. Оба ощущали себя неловко и не знали, как начать разговор: обычно это получалось само собой, но благодаря их будущим приключениям, они чувствовали тяжесть в груди и диалог не клеился. В голову пришла безумная мысль, чем занять себя. Гарольд медленно встал, ухмыляясь и снимая очки, которые после осторожно положил на тумбу. Он подошёл к Драко, после замерев на расстоянии вытянутой руки от него. Малфой перевёл взгляд на него и хотел уж было спросить, чего Певереллу надо, как ему прямо в скулу прилетел кулак Избранного. Прижав пальцы к саднящей щеке, Драко шокировано уставился Гарри, стоящего над ним. — Какого драккла ты творишь, Поттер?! Совсем с ума сошёл?! – сквозь зубы прошипел блондин, вскакивая со стула и разъяренно глядя на собеседника. Гарри усмехнулся, разминая шею. Без своих привычных круглых очков он выглядел иначе, более взросло и серьёзно. Очки немного искажали форму его глаз и не позволяли оценить всего масштаба зелёной катастрофы, которой однажды был пленён Северус Снейп. — А ты не подумал, что будет странно, если мы такие чистенькие и нарядненькие появимся в Хогвартсе после пришествия людей самого Гриндевальда? Если хочешь, можешь мне тоже... – не успел Певерелл договорить, как его взяли за воротник и прошвырнули через всю комнату в старый шкаф. Больно врезавшись в твёрдую поверхность, Гарри прошипел и хотел было уже кинуться на Малфоя, как тот опередил его, впечатывая в дверцу и ударяя со всей силы по челюсти. Создавалось ощущение, будто Драко сорвало тормоза. Решив не отставать, Гарольд отвечал с той же пылкостью, едва не рыча от напряжения и злости. Они протерли своими спинами пол и стены всей комнаты, дерясь будто в последний раз. Яростно впечатывая кулаки в лица и тела друг друга, подростки не задумывались о причиненной друг другу боли. Они даже не были озлобленны, лишь сбрасывали напряжение, скопившееся на протяжении последних месяцев. Швыряя друг друга и отвешивая удары, они забыли обо всех бедах и проблемах, которые окружают и будут окружать их. На задний план встало и перемещение во времени, и война, Волан-де-Морт и все прочие, не важные на тот момент люди. Грязные от валяния на полу и умытые собственной и чужой кровью они бессильно лежали на полу спустя около двадцати минут возни. Драка позволяла им отвлечься. Это был словно отдельный язык, где даже не существовало слов, лишь действия, без последствий. — Что на тебя нашло? – прокашлялся Гарри, вытирая кровь со рта. Зубы были целы и на данный момент это казалось единственным значимым. Такой же помятый Драко, со спутанными, грязными от пыли волосами, лежал рядом и не издавал звуков. Гарольд уже испугался, повернулся к нему и хотел потрясти, чтобы привести в сознание, боясь, как бы случайно не убил друга, как собеседник отозвался. — Много всего навалилось. – он сделал непонятный жест рукой, которую еле-еле поднял с пола. — Сам знаешь. — Знаю. Гарри хмыкнул. Он прекрасно осознавал, что именно произойдет всего через небольшой промежуток времени. Они больше никогда не увидят нынешний Хогвартс, своих знакомых, друзей. Драко не увидит родителей. Это было невыносимо тяжело и больно. Их будут окружать родственники, к которым они никогда не смогут подойти и поговорить так, как может только семья. Максимум, они смогут стать друг другу друзьями. В окружении будут совершенно иные люди, магия, школьная программа, история, здания. Они будут совершенно одни в чужом времени. Из этого времени у Драко останется лишь одежда, воспоминания и Гарри. — Поттер. – позвал его Драко. — Я теперь Певерелл. – усмехнулся Гарри, нехотя напоминая Малфою о своей новоприобретённой фамилии. — Плевать. Раздевайся. Гарри замер. Боль во всём теле, кажется, даже перестала его волновать. Он не поверил своим ушам и поэтому медленно повернул голову, сверля взглядом профиль Драко, лежащего рядом. Тот невозмутимо посмотрел на него в ответ. — Наша одежда слишком странная для одежды того времени. Гарри выдохнул. — И что с того? Скажем, что наши семьи так нас одевали. Ничего страшного. Драко поднял руку и прижал её ко лбу, вздыхая и издавая непонятный свистящий звук, полный страданий. — Ничего страшного? Поттер, твои дрянные тряпки это кошмар всех адекватных людей, имеющих вкус. Даже в то время, во время войны, подобное уродство не носили. Если моя рубашка ещё не вызовет подозрений, то твоя... Гарри всё таки пришлось позволить Драко колдовать над своим образом. Единственной причиной, из-за которой он согласился на это, являлось то, что их могли раскрыть. Поэтому футболка оказалась безжалостно порвана взмахом палочки Драко, её заменила простая синяя рубашка. Вместо свободных штанов Малфой впихнул ему в руки строгие брюки. — Я ЭТО не надену. — Поттер, не вынуждай меня применять силу. Это лишь подтяжки, чего тебе стóит? Или ты хочешь, чтобы во время перемещения с тебя свалились мои, между прочим, штаны? В подтяжках Гарри видел нечто ужасное. Серьезно, он же будет похож на Дадли! Как бы то ни было, подозрения они всë равно вызовут: на их одежде ткань не экономили, поэтому присутствовали лишние карманы, что было редкостью и символом богатства для военного времени. Убедить Драко взять ремень не получилось, ведь тот был из маггловской экокожи, а не из драконьей, что сразу бы заметили чистокровные. Гарри оставалось лишь вздохнуть и позволить Драко отвечать за его гардероб. — Я тебе клянусь, По... Певерелл, если мы выживем, я лично займусь твоей одеждой. Как ты в этом балахоне вообще ходишь? У тебя с дементорами схожий вкус в одежде, знаешь? Гарри предпочёл проигнорировать возмущенное бормотание Драко, вместо этого отходя ближе к зеркалу и начиная переодеваться в непривычные для него вещи. Брюки были лишь слегка великоваты в области пояса. Наверняка Малфой успел поколдовать над их размером. Рубашка, по мнению Певерелла, ничем не отличалась от той, в которой он ходит на учёбу, разве что ткань более мягкая и прилегающая к телу. Подтяжки всё ещё вызывали отвращение, но делать было нечего. Драко сзади не переставал возмущаться, пытаясь хотя бы немного стереть пыль с одежды, чтобы не казаться таким грязным. Гарольд усмехнулся, глядя в зеркало. Вот теперь он точно копия Дадли. Сравнение вызвало смешок. Тем не менее, он не мог не признать, что строгий стиль идёт ему, как и ненавистные подтяжки. Если не смотреть на лицо, испачканное в крови, то он даже стал выглядеть более опрятным и интеллигентным. Перед глазами всё ещё плыло, поэтому Гарри поспешил надеть очки, которые треснули в ходе драки. Видимо, кто-то из них напоролся на них конечностью. Вздохнув, он достал из сумки, одиноко лежащей на стуле, брелок в виде тыквы. —Ну что? Ты готов? – с напущенным оптимизмом спросил Гарри, повернувшись к Драко, копавшегося в своей сумке. Тот повернулся, скептично оглядывая его. — Я да, а ты нет. Ты выглядишь побитым, а одежда новая, чистая. —И что ты предлагаешь? – напряженно спросил Избранный. Двое парней стояли возле ворот Хогвартса. Блондин, согнувшись, хохотал, а брюнет раздражённо отдергивал его, пытаясь что-то найти в своих карманах. — Нет, Поттер, ну зато мы с тобой эльфам помогли с уборкой! Ты же только об этом и мечтал. – не успокаивался уже покрасневший от смеха Драко. Ему просто не верилось, что Поттер действительно начнёт кататься по грязному полу специально, чтобы замарать рубашку. А ведь изначально это было шуткой! Конечно, пол был уже не настолько грязным, как тогда, когда они только начинали драться, но скопившейся пыли было достаточно для того, чтобы замарать идеально чистую ткань. Их рубашки и брюки были безжалостно испачканы, но даже так подростки умудрились выглядеть солидно. Без безразмерных мантий рубашки подчеркивали фигуры и позволяли двигаться свободнее. Парни были орошены кровью и пылью, зато полностью уверены, что их не раскроют. — Заткнись уже, а. Пора. – раздражённый Гарри накинул цепочку с хроноворотом на себя и Драко, притянув его ближе, и стал вглядываться в циферблат, замерев. Уверенность вместе с раздражением исчезла сразу же, стоило ему взглянуть на магические часы вновь. Одно движение и все их знакомые и друзья забудут их. Было безумно страшно. Мысленно отсчитав от одного до десяти, чтобы успокоиться, Гарри осторожно прикоснулся пальцем к острой стрелке. Он дрожал. Драко затих, напряженно смотря на него. Его рука крепко вцепилась Певереллу в предплечье. Гарри даже не обратил на это внимания, стискивая зубы, и таки проворачивая стрелку до нужной отметки. Мир вокруг сжался и закружился. Ощущения были намного хуже, чем при аппарации. В ушах слышался лишь громкий звук вращающихся стрелок, перебивающих даже стук бешено бьющегося сердца. Прежде чем Гарри ощутил адское жжение в ладони, в которой держал хроноворот и в области шеи, его выкинуло на твёрдую землю. Гарольд проехался скулой прямо по камням, раздирая кожу. От удара сбилось дыхание. Гораздо больше его волновало то, что от боли он не мог даже встать. Он не сдержал крика. Подобные ощущения он не испытывал даже когда был под заклятьем круциатус. Кожу, казалось, раздирало, а от боли не получилось даже открыть глаза. В агонии ему мерещилось, что его кожа кипит. Краем сознания Гарри понимал, что ему следовало встать и в первую очередь убедиться, что они попали в нужное время и с Драко всё в порядке, но сил категорически не хватало. Спустя пару минут мук он услышал чьи-то голоса. Альбус Дамблдор был учителем Трансфигурации, и весьма талантливым. Он любил своих учеников и те, почти все, отвечали ему взаимностью. Слизеринцы недолюбливали его из-за фаворитизма, но, стоит отметить, другие профессора тоже этим страдали. Альбус Дамблдор просто был таким, как все. Или, по крайней мере, ему хотелось этого. За свою жизнь он повидал много людей, стран, наломал множество дров, перевернул несколько жизней, но больше всего вины ощущал из-за Геллерта Гриндевальда. Их эгоизм, жажда власти и амбиции привели к войне. Альбус Дамблдор чувствовал себя убийцей, несмотря на то, что исправился и теперь пытается поступать правильно. Прошлое не отпускало его, но он не оставлял попыток убежать. Теперь он был лишь талантливым профессором Трансфигурации, а не сообщником молодого, подающего надежды Тёмного волшебника. Это внушало призрачную надежду на то, что всё можно изменить. «Спокойная жизнь гораздо лучше вечных смертей и побегов» – уверял он себя. Ни один человек не жил вечно, и Гриндевальд не сможет, как бы он ни старался. Перехитрить смерть невозможно, невозможно вечно жертвовать другими ради себя. В молодости они пытались найти Певереллов на протяжении долгих лет и результата не было: те прятались так, что казалось, даже Смерть их не достанет. Певереллы обладали всеми Дарами, они принадлежали им по праву, но разве двух самоуверенных подростков это остановит? Дети готовы были убить за бессмертие, господство над волшебным миром и тогда это казалось им нормальным. Они верили, что сделают мир лучше, будут править вечно. Волшебный мир прогнил и его следовало очистить от неугодных, слабых и грязнокровных подобий волшебников. Так будет лучше для всех. Так уверял его Геллерт, беря грубыми пальцами его за подбородок и смотря прямо в глаза, в которых плескалась уверенность. Любые протесты и неуверенность дурмстранговец прерывал поцелуями, от которых Альбус терял разум и продолжал верить в сладкие речи. А как не верить, когда любимый человек смотрит на тебя мягким взглядом и уверяет, что всё получится, что они поступают правильно? Дамблдору приходилось идти против семьи, зарывать в себе остатки совести и сострадания, безжалостно манипулируя людьми в попытках выяснить хоть кроху информации. Ему понадобилось очень много времени, чтобы понять, как он ошибается. Лишь с кончиной сестры Дамблдор осознал, что всë, что происходит – неправильно. Из-за их целей не должны страдать невинные. Ни одна палочка, плащ или камень не стоят того, чтобы за них убивали и пытали. Долгое время он винил Гриндевальда в смерти Ариадны, но умом понимал: случайно задеть её мог и он сам. Мысли об этом заставляли сердце обливаться кровью. Ариадна всегда была мила с ним, поддерживала даже во время ссор с Аберфортом, искренне заботилась о них. И чем же Альбус отплатил ей? Предательством. Воспоминания о битве были туманны, вспышки сверкали так ярко, что никто даже не понял, чьё заклинание попало в ничем неповинную девочку. Крики Аберфорта не замолкали ни на миг. А Геллерт бросил своего возлюбленного разбираться с последствиями самостоятельно. Ссора с братом навеки останется грузом в его сердце. Но разве сейчас уже что-то сделаешь? Разве Ариадну воскресишь? Брат не слушал его, отрёкся, отвернулся и приказал возвращаться к своему любовнику. Даже понимая, что Альбус отдал бы душу за сестру, он всë равно обвинял его и ненавидел. Лишь лишившись семьи, Альбус осознал: они были единственными, кто по правде любили его. Геллерту нужна была сила, власть и он бы легко вонзил ему нож в спину, если бы того потребовала ситуация. Нежный взгляд его глаз стал холодным, расчётливым, фальшивым, в его улыбке скользила лицемерность. А может, так было всегда? Теперь касания Геллерта вызывали лишь раздражение и желание сбежать от него, от ответственности, внезапно свалившейся на голову, а улыбки казались не ласковыми, а фальшивыми насквозь. Каждый день он приносил извинения Аберфорту, захлёбывался в слезах, но тот даже не слушал, швыряя в брата что под руку попадёт. Тогда Альбус оставил попытки, принимаясь закапывать самого себя чувством безграничной вины. Кошмары и сейчас, спустя долгое года, преследовали его, но это было не важно. Среди подростков скрывалась копия Тёмного Лорда. Как только Дамблдор увидел его в приюте, он понял: грядут времена ещё худшие, чем сейчас. Этот взгляд, полный самоуверенности, смешанный с обидой и ненавистью... О, да, такой же взгляд был у Геллерта, когда его отчислили из-за тёмных искусств. Точно такая же улыбка, заставляющая всех поверить в любые мерзости. Тогда Альбус поддержал его, но сейчас, видя его маленькую копию, не станет. Он не повторит ошибку. Мальчишку нужно было спустить с небес на землю, причём немедленно, пока он не решил, что способен тягаться со всем миром, Магией или... Смертью. Тому Реддлу нужно было показать, что он не особенный, что он не всесилен, не гениален. Нельзя позволить амбициям разрастись. Его упёртое желание доказать что он гений вызвало лишь злость. — Профессор Дамблдор, т-там! Там труп! Альбус немедленно вскинул голову, уже готовясь сделать замечание за крики, как смысл сказанного медленно дошёл до него. Он вскочил со стула, подбегая к окну и всматриваясь в территорию Хогвартса. Сердце бешено колотилось в груди. Нападение? Гриндевальд? Он напал на одного из учеников? Но каким образом? Хогвартс защищён со всех сторон, лучше, чем любое другое строение в Британии. Не увидев ничего, Дамблдор хотел наказать шутника, однако, взгляд зацепился за яркое синее пятно на дорожке возле самых ворот. Альбус немедленно трансгрессировал в медпункт, уведомляя колдмедика о раненном человеке или даже трупе. После пришлось тут же оказаться возле ворот, что было уже труднее: он не являлся директором Хогвартса и трансгрессировать было сложнее с каждым разом. Он подбежал к телу, скулящему от боли. Парень выглядел совсем молодым, лет шестнадцати. Он был весь в крови, и непонятно, собственной или чужой. Одежда была дорогой, но испачканной. Незнакомец прижимал ладонь к груди и метался в агонии. На груди лежали часы, присоединённые к цепочке. Проследив её путь Альбус едва сдержал рвотный позыв. Золото будто обжигало парня. Кровь била неспешной, тугой струёй из того места, где находилась цепь, соприкасаясь с кожей. Она была словно вплавлена в плоть подростка, залита его кровью. Более не медля и пытаясь не обращать внимания на внутренние противоречия, Альбус осторожно снял с чужой шеи золотые часы, а после помог подбежавшей, запыхавшейся медсестре отлевитировать парня на носилки. Ранее Дамблдор и не задумался бы о таком, но в связи с ситуацией в Британии, у него появлялись подозрения к молодому человеку. Он появился неизвестно откуда с ранениями, так еще и на территории Хогвартса. Не решил ли Геллерт подкинуть шпиона? Это было глупо, бессмысленно. Гриндевальд и без того знал о Дамблдоре буквально всë, зачем ему присылать кого-то? К тому же, парень был почти ребёнком и тяжело раненным. Оставалось молиться, чтобы он выжил. Альбус вернулся к реальности. На носилках парень не мог лежать спокойно, пытаясь вырваться и что-то бормоча. Сломанные очки сняли с него, из-за чего тот совсем вышел из себя, ёрзая и грозясь попросту упасть. Дамблдору пришлось связать его, чтобы тот не поранил себя и окружающих. Студенты, которые были у него на уроке, уже столпились вокруг них и колдмедика, которая шептала заклинания, пытаясь понять, не на грани ли смерти мальчик и не находится ли под воздействием проклятья. — Ученики, попрошу расступиться! – поднеся палочку к своему горлу, оглушающим голосом проговорил Альбус, заставляя студентов отойти от пострадавшего. Как бы то ни было, мальчик был ранен и явно не виноват в паранойи профессора Трансфигурации. Ему нужно было помочь, чем Дамблдор и занимался, левитируя его к больничному крылу. Колдмедик шла впереди быстрым шагом, боясь не успеть. Переложив мальчика с носилок на кушетку, Дамблдор и сам наложил диагностирующие чары. Перед глазами заплясали разноцветные нити, окутывающие незнакомца. Его ладонь была обожжена до такой степени, что казалось, будто он сунул руку в огонь и держал её там около минуты. Кожа взялась пузырями и покраснела. Шея была ранена тонко, но глубоко, почти зацепляя жизненноважные каналы. Наверняка останется шрам. Скула была разодрана. Жизни мальчика угрожала потеря крови и возможное проклятье. Мало того, он был избит. Невольно Дамблдор начинал ощущать сочувствие и жалость к подростку. В таком возрасте получить подобные ранения было нечто сродни подвигу. Мальчик хорошо держался, даже несмотря на то, что шея от воздействия золота наверняка адски болела. — Альбус, чего вы стоите, берите зелья и опаивайте бедного мальчика! У него ожог третьей степени и потеря крови! Дамблдор тут же взял нужные зелья, силой вливая жидкость в мечущегося от боли мальчишку. По щекам того текли слёзы и он пытался что-то сказать, давясь вливаемой субстанцией. И в тот же момент, видя страдания подростка, Альбус понял, что, вероятно, его подозрения тщетны. Гриндевальд, насколько был жесток он не был, не стал бы пытать своих людей, особенно шпионов. А даже если и так... Он разберётся с проблемой по мере поступления. Сдерживая незнакомца, который не переставал кричать и чувствуя, как магия неведомой силы накаляется, Дамблдор одной рукой снял с себя амулет, позволяющий лучше контролировать магию, и прижал его к юношеской груди. Эффект был слабым, ведь его силу никто не подавлял, а лишь немного сдерживал в узде. Это было всем, чем он мог помочь сейчас. Наблюдать за чужими страданиями для Альбуса всегда было тяжело, ведь он с детства был очень эмпатичным человеком. Если столь сильная магия вырвется, она, вероятно, уничтожит большую часть больничного крыла. Похожую мощь Дамблдор видел лишь у себя, Геллерта и... Тома Реддла. — Парень..! Со мной был... блондин! Где он?! – хрипя, надрывался юноша, безуспешно пытаясь выпутаться из оков и рук Дамблдора, которые прижимали его к кровати. Тот нахмурился, искренне не понимая, кого имеет ввиду волшебник, ведь он был там совершенно один. Амелия колдовала над рукой пострадавшего, пытаясь облегчить его страдания и избавить от лишней боли, что не особо получалось из-за его резких движений. Зелье должно было вогнать его в сон, но почему-то подросток не засыпал, а боролся со сном, будто не позволяя себе расслабиться. — Юноша, с вами рядом никого не было, может быть, вы ошиблись...? – мягко начал Дамблдор, успокаивающе проходясь ладонью по мокрому лбу подростка, откидывая пряди волос. Тот глянул на него обезумевшими зелёными глазами, полных слёз, и профессор замолк, переведя взгляд на необычный шрам на лбу в виде молнии. — Амелия, прямо в кабинет ввалился этот юноша, он ранен! – прокричал запыхавшийся Слизнорт, левитируя за собой подростка, который выглядел гораздо более плачевно, чем его знакомый. Новоприбывшего пациента погрузили на соседнюю койку. Зелёноглазый мальчишка, только завидев своего знакомого, тут же отключился, что-то пробормотав. Альбус внимательно всмотрелся в очередного незнакомца, истекающего кровью. Шея его была также разрезана, как и у другого подростка, но кровь лилась в гораздо большем количестве, хлыстая из шеи мальчишки почти фонтаном. Запястье вывернуто под неестественным углом, а рубашка в районе груди пропитана кровью, которая была даже на волосах. — Мерлин Великий, что же за день сегодня такой!