Portami con te.

Зачем забивать себе голову тем, чего уже не вернешь, – надо думать о том, что еще можно изменить...

Маргарет Митчелл, «Унесенные ветром»

Если бы Гарри когда-нибудь сказали, что он будет сидеть за одним столом со слизеринцами, – и не простыми учениками, а будущими последователями Тёмного Лорда, не знающими пощады, – то спросившего ждал бы очень громкий смех. Но вот, Гарри Поттер, вернее сказать, уже не совсем Поттер, сидит между чёртовым Джонатаном Мальсибером и Эллиотом Розье – двумя самыми сумасшедшими последователями Реддла. Но, по крайней мере, сейчас они на психов похожи не были. Мальсибер и вовсе был первым, кто подвинулся, с позволения Тома освобождая место для Гарри. Думая о Джонатане, Певерелл мог отметить лишь его молчаливость и мрачный взор из-под чёлки, из-за которого кровь стыла в жилах. Он отличался от других, выглядя более крупно, старше своего возраста из-за грубых черт лица и недетской осознанности во взгляде. Создавалось впечатление, что этот человек через многое прошёл за свои семнадцать. Гарри в этом отчего-то не сомневался. Во время тихих переговоров однокурсников Джонатан молчал, изредка качая головой на тот или иной вопрос, но лишь в том случае, если его спрашивали напрямую. Светловолосый Эллиот был его полной противоположностью: был активным, вспыльчивым. Это было лишь первое впечатление, но Гарри думал, что Эллиот был самым дружелюбным из змей. Он не мог не заметить, как Розье часто заводил разговор первым, с интересом слушал собеседников, почти что укладываясь грудью на стол, чтобы лучше слышать, отчего получал множество предупреждений сокурсников. Однако, он разговаривает со всеми, кроме него, а если и обращается, то лишь косвенно, даже не смотря в лицо. Были ли то из-за того, что он Певерелл, или же из-за Тома, не перестающего кидать на него взгляды, Гарри так и не понял. Реддл напрягал его. Тёмные глаза, почти лишённые эмоций, глядели непривычно пристально, изучая всего несколько секунд, но Певереллу хватило и этого, чтобы сдержать нервную дрожь. Он прекрасно знал, что заинтересует Тома и надеялся именно на это, но одно дело – представлять в голове, а совершенно другое – ощущать в реальности. Это внимание не было приятным, оно было угнетающим, тёмным, больным. Альфард, сидящий напротив слева, казалось, был обижен за прошлый инцидент, поскольку никак не реагировал на него, в отличие от других слизеринцев, которые с особой осторожностью и ненавязчиво расспрашивали Гарри. Ему же было немного не до чужих обид или попыток узнать информацию: в его голове крутились слова шляпы. Он не считал себя манипулятором ни в коем разе. Да, он мог быть резок, вспыльчив – возможно, даже груб порой, но никогда Гарри намеренно не «дёргал за ниточки», чтобы добиться желаемого. Считал себя выше этого мерзкого, низкого дела. Кроме, наверное, случая со Слизнортом. Но то было необходимостью. И даже так, он всё равно испытывал перед профессором зельеварения вину: сам прекрасно знал, каково это, когда специально давят на больные места. Гарри, сам того не понимая, окунул старого мужчину в воспоминания, где его любимый способный ученик умело крутит им, словно куклой, чтобы добиться желаемого. Бессмертие ценой доверия и разбитой на осколки души. Стоило ли оно того? В какой-то мере Гарри хотел понять Реддла, но осознавал, что причины тех поступков, которые совершал Тёмный Лорд, явно не поддаются привычным рамкам морали. Он так боялся смерти, что в конце сам обрёк себя на неё. Гарри сжал губы, опуская взгляд в тарелку и уже даже не чувствуя аппетита. Он хотел как можно скорее узнать ответы, при надобности вытрясти или даже выбить их из лживой пародии на Волан-де-Морта, но понимал последствия своей вспыльчивости. Хотя... на искреннее удивление в обычно стеклянных глазах хотелось бы посмотреть. Мысли вновь вернули его к распределению. Почему Шляпа сказала нечто подобное? Он мучился в сомнениях, не зная, что думать. Не то чтобы Гарри был в «гармонии с самим собой», но совершенно точно знал, что ни за что не стал испытывать радость от манипулирования кем-то. Он до сих пор помнил глаза Слизнорта, блестящие от сдержанных слез, когда ему напомнили, что именно из-за него Том создал крестражи, стал тем, кем он был в будущем: неконтролируемым чудовищем. Решив оставить этот вопрос, Гарольд попытался вникнуть в разговор сокурсников. Те уже тихо переговаривались о чем-то своём, поняв, что он не настроен на беседу. Взгляд вновь невольно пал на Альфарда, выглядящего притихшим. При первой встрече он был значительно более... живым? Энергичным? Но сейчас подросток выглядел так, словно пережил встречу с дементором. Причина была неясна, но Певереллу казалось, что доля вины лежит на нём самом. Быть может, он и вправду расстроил Альфарда отказом? Хотя тот выглядел больше разъяренным и шокированным, чем расстроенным. И всё же, иной причины подобного состояния Гарри найти не мог. С другой стороны, вины его не было. Альфард предложил помощь – Гарри отказал. На этом всё. «Я неправильно выразился? Он посчитал оскорблением?» – промелькнуло в мыслях Певерелла, пока он неторопливо ложкой зачерпывал суп. Супы он терпеть не мог, но это было единственное блюдо, где можно было не прибегать к использовании нескольких столовых приборов. Всё это разнообразие ложечек, вилочек и стаканов пугало. Приходилось ненароком кидать взгляды на других учеников, пытаясь копировать некоторые их движения. Его знания этикета ограничивались тем, что локти нельзя ставить на стол, поэтому надеяться на себя не приходилось. А вот с Альфардом всё же стоило поговорить. Блэки, насколько знал Гарри со слов Сириуса, были мстительны, и иметь кого-то из этой семьи во врагах равнялось смертному приговору. Не сказать, что это как-то пугало, но хотелось обойтись без неприятностей хотя бы раз. Новенький был... слишком тихим, разочаровывающе обычным, но вместе с тем интригующе странным. Кинутые им ненароком взгляды на чужие руки, растерянность при виде столовых приборов – всё это было слишком хорошо знакомо Тому. Означало это лишь то, что новенький либо не так чистокровен, как кажется, либо предатель крови. Была вероятность того, что его род не принимал во внимание важность этикета, но то было донельзя сомнительно: чистокровные ублюдки слишком ценили изящность, аккуратность и возможность выделиться из толпы за счёт манер. Ни один вариант Редлла не радовал. Впрочем, ему было плевать, к чему именно относился Певерелл, но другим чистокровным – нет. От него нужна была лишь информация, а после он вполне сможет кинуть мальчишку на растерзание своим последователям. Такие, как они, на дух не переносят грязнокровок и предателей крови. Это было даже забавно: вот так распоряжаться чьей-то судьбой. Тому это нравилось. Ощущение власти, чувство, что ты контролируешь абсолютно всё стало уже привычным, но оттого не менее приятным. Быть может, Певерелл мог бы стать одним из ближних к нему людей, если не окажется безнадёжен, как большинство обитателей Хогвартса. Время покажет. Том ненавидел ждать, но ради главной цели готов пойти на всё. Даже если ради этого придется сыграть в «дружбу». Это ведь самый лёгкий, хоть и не быстрый, способ достать нужную информацию. Втираться в доверие он умел. Спасибо крови за красивое лицо, на которое, без преувеличений, обращают внимание все. Внешность – главное, а улыбка и обаяние – вторичное. Характер? Душа? Бред. Люди падки на мнимую доброту, смешанную с легкой лестью. До лести он никогда не опускался, но что мешало ему играть с эго других? Слово тут, слово там – и они готовы стелиться перед ним. Но, по правде говоря, он ненавидел их всех. Магглов, волшебников, чистокровных, магглорождённых – всех. Большинство из них были жалкими, ни на что не способными жуками, считавшими себя кем-то особенными. Но на деле они являлись лишь детьми, проживающими свою жизнь с закрытыми глазами. Как можно не видеть ничего, кроме самого себя? Магия, магический мир и его обитатели были самым удивительным, что Том когда-либо видел. В нём так много тайн, загадок, что он даже сомневался, хватит ли пятидесяти лет, чтобы узнать сотую долю его составляющей. Он был жаждущим до знаний настолько, что мог забыться в книгах на целые сутки, не выходя из библиотеки даже ради еды. Магический мир столь же прекрасный, насколько и устрашающий. Но вместо того, чтобы заниматься чем-то действительно полезным, создавать нечто новое – волшебники топтались на месте, свято храня свои традиции и не решаясь даже позаимствовать что-либо у магглов, даже если это могло бы дать толчок для развития. Самолёты, ракеты, истребители, машины – некоторые люди были воистину изобретательны, способны на большее, чем могли себе когда-либо представить маги, обладающие безграничной силой, позволяющей творить чудеса. Да, магглы высокомерны, отвратительны в своей ограниченности, но они, по крайней мере, не оставались на мёртвой точке на протяжении столетий. Миру требовался переворот. В этом Том уверен. Магам нужно расширить влияние, выйти в свет, перестать скрываться от обычных людей. Гриндевальд уже пытается сделать это, но, Реддл знал, что тот провалится. Почему? Он недооценивает магглов. Старик настолько ограничен в своих взглядах, что всерьёз думает, что волшебникам не смогут дать отпор. Одна ядерная бомба с лёгкостью бы стерла Хогсмид с лица Земли. Щиты продержались бы около часа, не больше из-за столь яростного напора. К тому же, не на их стороне численное преимущество. Да, магглы слабее, но их, словно тараканов, очень сложно истребить. Надоедливые, никогда не сдающиеся просто так букашки. Волшебники заслуживают того, чтобы быть свободными и не скрываться, как какие-то крысы. Но перед этим они сами должны измениться. Им нужен тот, кто поведёт их, заставит хотеть большего, нежели есть сейчас. И Редлл собирался стать этим человеком. Маги ленивы, безалаберны, зациклены лишь на том, чтобы считать себя царями, при этом совершенно ничего не делая. И где они сейчас? Отстают в развитии от чёртовых магглов на столетия. Позор. Том, прервав свои размышления, первым встал из-за стола Слизерина и направился прямиком из Большого зала в библиотеку, напоследок бросив взгляд на Певерелла, бездумно смотрящего на собственную тарелку. Его едва не ломило от желания узнать больше о новеньком и понять, стоит ли он внимания. Он ненавидел чего-то не знать. Порой Реддлу хотелось плюнуть на рамки и напросто проломить чужое сознание: узнать секреты владельца, всё самое ценное, что он скрывает, заставить давиться кровью, а после вынырнуть из чужого сознания и оставить загнивать в собственном безумии. Рыцари Вальпурги из-за страха и уважения не могли сопротивляться ему, позволяя просматривать мысли, но применение легилименции к другим могло вызвать проблемы. Юноша был связан со смертью, и это всë, что сейчас было важно. Том поразился тому, что ничего не слышал о истории Певереллов: да, он знал, что они чистокровный род, в основании которого стояли трое братьев, но на этом – всё. Ранее он не посчитал нужным углубляться в историю рода, который давно исчез, и сейчас жалел об этом. Он был слишком занят добычей информации о крестражах – верном способе достижения бессмертия, так что не обращал внимания ни на что другое. Крестражи манили. Бессмертие ценой лишь куска души. Слишком просто, слишком беспечно... должно быть что-то ещё. В запретной секции о ритуале ничего не сказано, никаких подробностей, страницы с необходимой информацией вырваны. Всё это заставляло Тома чувствовать себя зверем, замкнутым в клетку. Ответ был так близко, но вместе с тем так далеко, словно постоянно отдаляющийся мираж. Поначалу это казалось забавой, чем-то вроде игры, где хищник обязательно рано или поздно настигнет жертву. В образе жертвы была Смерть. Однако, сейчас, когда годы текут сквозь пальцы, а Вальпургиевы рыцари ни на шаг не сдвинулись с мёртвой точки, это переставало быть игрой. Том раздражался, его разочарование превращалось в ярость, которую он выплескивал на рыцарях. Но, к его удивлению, те, напротив, словно мазохисты, смотрели на него всё также преданно, словно им и вправду нравился метод «кнута и пряника». Это заставило Реддла в очередной раз убедиться, что тот не ошибся с последователями. Те были идеальным, удобным вариантом: богаты, готовы следовать за ним даже в могилу, нутром ощущая, что он добьётся чего-то великого, и, плюсом, они довольно способны. Единственный их минус был в безграничной тупости, которая иногда поражала Реддла настолько, что он начинал сомневался в том, правда ли эти люди имеют пары из двадцати трёх хромосом. Они из-за собственного эго не были способны рыть информацию, предпочитая не марать руки. Все, кроме Абраксаса. Тот, словно пёс, шнырял по всевозможным забытым магазинам в Лютном в тайне от отца, чтобы добыть хотя бы кроху сведений. И если он действительно был заинтересован, то не стеснялся прибегать даже к самым недостойным источникам информации, вроде барыг, скитающийхся на забытых волшебных площадях. Остальные рыцари готовы были перегрызть друг другу глотки ради толики внимания Тома, и это не могло не льстить, но порой переходило всевозможные границы, выливаясь в стыки в коллективе и бессмысленные дуэли. И, всё же, они совершенствовались в боях друг с другом, пусть и оставались на порядок слабее его. Даже это заставляло последователей чувствовать себя особенными, революционерами, готовыми изменить мир, когда придёт время. Они считали себя избранными, сильными, ведь знали и практиковали то, о чём другие старшекурсники лишь мечтать могли. А Том давал им лишь малую часть того, что знал сам. Рыцари если не знали, то догадывались об этом, признавали в нём сильнейшего, главу, который поведёт за собой. Добиваться власти приходилось годами, медленно, но стремительно давя на болезненные точки богатых изнеженных наследников. Тома считали грязнокровкой на факультете, где кровь важнее всего. Шепотки, издёвки и насмешки преследовали его до тех пор, пока до тупоголовых кретинов не дошло, что с ним связываться не стоит: стоило лишь попросить Нагайну сжать в «тесных объятиях» самых наглых слизеринцев прямо во сне. Забавно, что ему таки удалось перевернуть всё с ног на голову, заявив, что у учеников был лишь сонный паралич, а синяки на их телах – их собственная вина. Меньше нужно было пить на вечеринках. И, в конце концов, у Тома никогда не видели змеи. Тогда уж детишки поняли, что его лучше не трогать, особенно после парочки распотрошённых трупов милых мышек на их кроватях. Шокированно-испуганное выражение выражение лиц обычно хладнокровных слизеринцев стоили того, чтобы перебороть собственную брезгливость. А когда по «счастливому стечению обстоятельств», продуманному на деле заранее, Малфой поймал его на разговоре с Нагайной – большая часть Слизерина склонилась перед ним. Оказалось, что способность разговаривать со змеями – дар, передающийся по наследству от самого Салазара, основателя факультета. Каков был шок однокурсников, смотрящих косо на него. Но Том не был поражён: он с детства был особенным, выделяющимся из толпы. Такой, как он, не мог оказаться паршивым грязнокровкой. Его боялись, его уважали и им восхищались: Реддл добился всего, чего хотел в детстве, кроме одного. Бессмертия. Ничего более в мире он так страстно не желал, как его. Абраксас не был глуп, отнюдь: даже в загнанном, словно дикий зверь, первокурснике, одетом в тряпье, он разглядел нечто интересное. Том Реддл был изгоем, грязнокровкой, по мнению абсолютно всех слизеринцев. Его попросту не должно быть на факультете змей – это был неоспоримый факт. Поначалу он был в ужасе: каким образом на факультет Салазара попала грязь? Слизерин славился своей чистотой крови и потому попадание сюда чего-то нечистого равнялось черному пятну на белоснежном холсте. Некоторое время он бездействовал, оставаясь в стороне. Не то чтобы Абраксас любил «кровь и зрелища», но наблюдать за немой злобой на чужом лице, чистой ненавистью и кровавыми подтеками из-за простенького бытового заклинания ножниц, которыми, впрочем, можно оставить раны, было забавно. Бедный, бедный мальчик. Но он сам виноват в своей судьбе, в своём рождении. Грязнокровкам не место на Слизерине. Если понадобится – они доведут упрямого новенького до того, что он сбежит, если прежде не попадёт в больницу Святого Мунго в отделение для психически больных. А потом, спустя примерно полгода, Том стал давать настоящий отпор, отбиваясь от проклятий с помощью палочки или даже мстя своим однокурсниками, подкладывая им в кровати трупы животных. Это злило даже больше: он был в ярости от того, что другие аристократы вдруг начали шугаться ребёнка маггла. Реддл явно обладал талантом и упрямством, достойным факультета львов. Он не был склонен следовать «зову сердца», предпочитая руководствоваться холодным умом, был не болтлив и жаден до знаний, при этом имея стальную волю и сильную магию. Если его немного подтолкнуть, взять под крыло – из него мог бы получиться вполне достойный волшебник. Единственное, что останавливало от этого, так это кровь Реддла. Абраксас миллион раз успел проклясть чёртовых магглов, которые додумались совокупиться с волшебником, и разочароваться. Такой экземпляр, такие перспективы... Но он не оставлял надежды, что произошла ошибка. Малфой не верил, что кто-то столь одарённый и расчётливый, способный варить одни из лучших зелий на факультете, в свои то одиннадцать, мог оказаться грязнокровкой. Как и все предшественники, Абраксас не рисковал и никоим образом не участвовал в травле. Напротив, даже изредка останавливал сие действо, если непутевые однокурсники не додумались уйти в более уединённое место. Небольшие подачки в виде подарков на Рождество, которые, по сути своей, являлись актом вежливости, и редкие услуги были подушкой безопасности Малфоя на случай, если новенький переживет учёбу в Хогвартсе и добьется того, чего Абраксас от него ожидает. Род Малфоев ничего не делает просто так: услуга за услугу, не иначе. И стоило Тому попасться – хотя Малфой был уверен, что это было спланировано специально, в конце концов, он был почти гением – на разговоре со змеёй, как Абраксас склонил перед ним голову, подавив гордость. В тот момент мальчишка в обносках показался ему одним из посланников бога, вернувшегося в мир, чтобы сеять порядки от лица Господа. В голове сразу же возник образ Люцифера: изгнанного, обозлённого и опасного в своей ненависти. Тихое шипение напоминало молитву и заставляло сердце на миг сбиться с ритма. Том глядел на него своими пронзительно-чёрными глазами, полными ненависти и превосходства, смешанным с горькой, почти детской обидой. Малфои никогда и не перед кем не будут раболе́пствовать, а их уважение заслужить также сложно, как покорить Эверест, но в тот день Абраксас признал наследника Слизерина, законного лидера факультета. Долгое время в Слизерине царили междоусобицы, политическая борьба за власть. И всё из-за отсутствия очевидного лидера, потомка основателя. Абсолютно все змеи понимали, что именно он тот, кто поведёт за собой, приведёт к переменам и достижениям. Какими бы подонками не считались Слизеринцы, они чтили кровь и традиции. По этой причине Абраксас разнёс весть по всему Хогвартсу, оправдав ожидания Тома. По этой причине остался стоять по правую руку от него. Он видел это: мальчишку, которого пока что не признали другие, ждало нечто великое. И Малфой не мог не чувствовать себя одержимым идеей быть причастным к этому. Том не доверял ему, и Малфой не был уверен, что доверится хоть кому-то, но всё же стал вести себя с ним более снисходительно, к концу первого курса сменив тактику, начав налаживать связи не только на Слизерине, где слухи о его принадлежности к роду основателя стремительно распространялись, заставляя даже старшекурсников взбаламошиться, но и на других факультетах. Влияние Реддла охватывало Хогвартс столь стремительно, что ещё в начале второго курса вокруг него собралась пусть и небольшая, но влиятельная компания, состоящая из Ориона Блэка, Абраксаса Малфоя, Эдриана Пьюси и Лестрейнджа. И вот, благодаря своей предусмотрительности Абраксас сидит плечом к плечу с наследником Слизерина, жаждущего перемен в волшебном мире. Кто бы мог подумать, что тот, кого поначалу принимали за грязнокровку, сам ненавидел магглов. Реддл умел говорить красиво, заманивать в свои сети, но при этом не лгать: они действительно в будущем планируют переворот, но сейчас их организация слаба – это понимают все. Поэтому Том обучал их всему, что знал сам. Проклятья, контрзаклятья, непростительные – всё это манило подростков так же, как нюхлеров манило золото. Абраксас знал, что за всякое учение есть цена и с замиранием сердца ждал её оглашения. И это не заставило себя ждать: Пьюси, однажды необдуманно сказавший, что изучает тёмные искусства, поплатился за свои слова на следующем же заседании. Учитывая, что информация была секретной и за подобное их всех могли посадить в Азкабан, если бы Эдриан не слыл заядлым лгуном, то наказание было... милостивым, по мнению Абраксаса. По принципам магического мира за предательство полагалась бы смерть, но такого они позволить себе не могли, поскольку все подозрения мигом пали бы на них, как на единственную компанию, в которой Пьюси проводит большую часть времени. Мало того, они были слизеринцами, наследниками, а значит, точно затевали что-то, исходя из мнения «светлых и добрых» волшебников. Взбесившийся Том, с перекошенным от гнева лицом и горящими глазами, был поистине красив, как бы не хотел себе признаваться Малфой. Чётко произнесённое заклинание и Эдриан корчится от боли из-за Круциатуса. Увидев шокированные лица остальных, Абраксас едва сдержался от того, чтобы не закатить глаза. Чего они ожидали? Том жестокий, и это факт, который был известен ещё с инцидента с животными на чужих кроватях. А если его планы идут не так, как предполагалось – разумеется, он будет в ярости. Насилие Реддл обожал и Абраксасу не казались удивительными физические наказания: гораздо хуже было бы условное «изгнание» из факультета: лишиться связей и поддержки, стать чужим среди своих было бы исходом куда хуже. Но, стоит признать, Малфой вздрогнул несмотря на то, что Круциатус был направлен не на него. Среди чистокровных это заклинание использовалось лишь на эльфах, как на низших существах, но никак не на магах. Высшая степень жестокости, категоричность, рационализм и несравнимые ни с чем амбиции – качества истинного лидера. Том был таким, и поэтому Абраксас следовал за ним, зная, что тот добьётся всего, что поставит перед собой. И пока эти цели милы Малфою – тот будет рядом. Но Абраксас нужен был Реддлу в равной степени. Он прекрасно знал, что был превосходным информатором. В его руках были все сплетни, россказни и слухи в Хогвартсе и не только. Ему стоило немалых усилий пробиться в доверие к женской половине учеников. Те имели невероятную способность узнавать всё в числе первых, так же, как и он сам. Абраксас делился некоторыми слухами с ними, а те платили ему тем же. Взаимовыгода – залог успешных отношений. Слово тут, слово там и кто-то, кто не понравился Малфою, с лёгкостью пал в самый низ иерархии. Том пользовался им ради информации и влияния, а Абраксас с его помощью прокладывал себе путь наверх, бронируя место в первых рядах чего-то совершенно нового. Кажется, это называют дружбой. Пусть так. Реддл был умён и с ним было легко общаться на разнообразные темы, так что ничего против он не имеет. К тому же, благодаря миловидной внешности Лорд завоёвывал доверие гораздо быстрее самого наследника Малфоев, обладающего отталкивающе холодным типажом внешности и слишком острыми чертами лица. Известие о двух людях, таинственным образом попавших в Хогвартс, дошло до Малфоя почти сразу же. И он в очередной раз убедился, что иметь знакомых с младших курсов лишь к лучшему, что бы о его «общительности» не говорили окружающие. Первой эмоцией, который он испытал, был... шок. И неверие в то, чёртовы Певереллы до сих пор живы. Они пропали, исчезли: всё, апофеоз, опустите занавес, фарс окончен, этого попросту не может быть. Но нет, как оказалось, слухи были правдой. Один из Певереллов, вероятно, уже последний, сидит среди тех, кто борется против Смерти-матушки, повелительницы его рода. Абраксас обязательно бы усмехнулся, если бы не был охвачен почти одержимым интересом узнать сущность Гарольда Певерелла. Таинственный род, хранящий свои секреты от всех... Сможет ли их сохранить и мальчишка, если окружить его змеями, лезущими прямо в душу? Ему было очень любопытно. О роде Певереллов неизвестно толком ничего. Разве что старая легенда, пара слухов и присутствие в старейшем издании книги «Священные двадцать девять», которая ныне «Священные двадцать восемь». Абраксас почти физически ощущал приближающуюся бурю. А когда он увидел заинтересованный взгляд Реддла, стоило упомянуть о Смерти – понял её источник. И вместе с тем он был уверен: Том будет в ярости. Очевидно, что он, как воспитанник магглов, не поймёт, почему чистокровные верят словам сказки. И Малфой поддерживал его, разделяя мнение, что Смерть – не нечто материальное, а лишь явление, рано или поздно происходящее со всем живым. Она неизбежна, и именно поэтому внушает страх. Основная задача Рыцарей Вальпурги – изучение всех аспектов магии, будь то тёмная или светлая, а вторая, но не менее важная – победа над Смертью. Певерелл был... обычным. Никаких манер, неловкие попытки соответствовать другим, что было замечено, вероятно, лишь им и Томом, плебейские повадки и постоянно трясущиеся пальцы. Но Абраксас не спешил разочаровываться: всё таки, он мог бы лишь прикидываться невинным разгильдяем. То ли дело, зачем ему это понадобилось? Обычно в Слизерине старались показать себя с лучшей стороны, занять достойное место в иерархии и не кануть в лету. Новенький столь же амбициозен, хитёр и прозорлив, как и все они, раз попал на их факультет: значит, имеет какую-то цель, по которой ведёт себя как грязнокровка. В том, что он и впрямь не самых чистых кровей, Малфой сомневался. Никогда прежде за долгие века в Слизерине не было детей магглов. Единственный раз, когда они усомнились в этом, тут же поплатились. Наследник был жесток, как и полагается. «Проверяет нас или просто хочет сдружиться с другими факультетами, огородившись от своих? Не очень умно» – Абраксас лениво скользнул взглядом по новенькому, склонившим голову над супом. Благо, что спину додумался ровно держать. «А может, я слишком его переоцениваю? Вдруг и впрямь не обучен?» – мрачно пронеслось в мыслях, пока он наблюдал за тем, как Певерелл по случайности громко опустил ложку о бортик тарелки. «Если действительно притворяется – то точно прирожденный актёр». — подумал Абраксас, пока краем глаз наблюдал за Гарольдом, вновь по непонятной причине застывшем со слишком серьёзным выражением лица. Между тем, в новеньком проглядывался внутренний стержень и своенравный характер: Малфой едва удержал на лице спокойное выражение, стоило Гарольду фамильярно назвать Реддда по имени. Драккл его дери, он даже умудрился нахально улыбаться! Абраксас списал это на банальную невнимательность и глупость. Иначе, как можно не увидеть то, во что тебя тычут буквально носом? Том – лидер, с ним не стоит спорить. Но тут Певерелл решил поставить себя на одну ступень с ним, не желая признавать «кураторство», которое, между прочим, было желаемо многими в Слизерине. Гарольд Игнотиус Певерелл был либо храбрецом, либо глупцом. И Абраксас планировал это выяснить. Лишь задернув балдахин собственной кровати и прошептав заклинание полога тишины, Гарри смог расслабиться. Он обессиленно опустился на мягкую постель, закрывая глаза. Это день был настолько важным и волнительным, что беспокойство не отпускало его с самого первого шага в Большой зал. Гарольд поражался самому себе: он даже не опозорился! Взгляды, часто кидаемые на него Альфардом, Абраксасом и Томом заставляли нервничать, но Певерелл умудрился сохранить нейтральное выражение лица, что считал большим достижением. Слизеринцы пугали своей внимательностью, хищными взглядами и фальшивыми улыбками. Впрочем, улыбались не все: Мальсибер был серьёзен на протяжении всего обеда, как и многие из Блэков. В этом времени род Сириуса процветал. Гарри сдавленно закричал в подушку, пытаясь хоть немного выплеснуть скопившиеся за день эмоции. Держать себя достойно было трудно. Он даже позавидовал слизеринцам, которым это удавалось с поразительной лёгкостью. Подобная обстановка была удручающе тяжёлой, но змеи были в ней как у себя дома, переговариваясь между собой на нейтральные темы, вроде учёбы или нового товара в Сладком королевстве. Том большую часть времени не молчал, к большому удивлению Гарри: ему казалось, что Реддл будет более закрытым и мрачным, блеклой тенью будущего себя. Волан-де-Морт и здешний Том отличались внешне и по характеру, но он не мог перестать думать о том, как же схожа их манера общения, жестикуляция и чёртова улыбка. Дружелюбная, мягкая, но через которую, если знать тёмную сторону Реддла и его повадки, проглядывается раздражение и брезгливость. Молодого Волан-де-Морта окружали сокурсники, всё время восторженно расспрашивающие его, отчего ему приходилось контролировать выражение лица на протяжении всего времени, не показывая злобы из-за назойливости, но Гарри уверен, что Том наслаждался вниманием к своей персоне, желанием угодить. В эго Тёмного Лорда сомневаться не приходилось. Что делать дальше? Певерелл не знал. Стоит ли сразу начинать сближаться с Томом или стоит для начала заставить его самому проявить инициативу? Он помнил, что Реддл, хоть и любит внимание и преклонение перед собой, не воспринимает тех, кто априори считает себя ниже его. И в какой-то степени был согласен: смысл общения с человеком, который заглядывает тебе в рот? Гарольд должен заставить Тома увидеть, что они были равны, что ему можно открыться и довериться. Но в мыслях всё было гораздо проще, чем наяву. Реддл был гордым, как гиппогриф. И вынудить его «поклониться» в ответ – большой риск, который может выйти боком. Оставалось лишь ждать и плыть по течению: типичный план, за который, он уверен, Драко его по голове не погладит. А как иначе себя вести с непредсказуемым юным Тёмным Лордом, у которого наверняка Наполеоновские планы? Спустя около полчаса раздумий, Гарри решил наконец выйти из своего своеобразного убежища на свет. Он был настолько взволнован, что путь до подземелий прошёл как в тумане. Мерлин, он даже пароль не запомнил! Мысленно прокляв свою безответственность, Певерелл, завидев собственную сумку, принялся доставать из неё необходимые учебники, приобретённые в Косом переулке. Оставалось надеяться, что в гостиную в следующий раз он зайдёт с одним из слизеринцев. Ему пришлось приобрести сундук, чтобы, как все нормальные люди, хранить личные вещи там. Это было логично, но крайне неудобно: Гарри сомневался, что однокурсникам интересно его нижнее белье, но сделать какую-либо пакость им было бы в радость, особенно если – или даже когда, – он где-то облажается и упадёт в своеобразной змеиной иерархии. Сундук был полезен тем, что освобождал место в сумке, подаренной Гермионой, но ненадёжен, поскольку взломать даже сильные чары на нём возможно, учитывая, что он находится на Слизерине, где каждый был наследником того или иного рода, обученным магии с рождения. А значит, что там он будет хранить лишь повседневные вещи. Карту мародёров или мантию он ни за что в жизни не оставит. — Вот ты где, Певерелл. Тебя ищут. – звонкий, несозревший голос Альфарда раздался прямо позади него, заставив вздрогнуть от неожиданности. Все тревоги тут же испарились, оставив после себя лишь лёгкое чувство потерянности. Гарри обернулся, окидывая Блэка взглядом. Тот выглядел столь же нежизнерадостно, как и в Большом Зале. Немного опущенные брови, нейтрально-вежливое выражение лица, легко приподнятые уголки губ – типичная маска слизеринцев. Невольно Певерелл почувствовал укол вины. Быть может, стоит объясниться с Альфардом? Все же, он поступил некрасиво, без объяснений уйдя от него. — Блэк, я... извини за вчерашнее. Правда. Я очень спешил и, честно, был бы рад принять помощь, но директора не заставляют ждать. – сбивчиво пояснил Гарольд, подходя к сокурснику на шаг ближе, чтобы не держать столь большую дистанцию. Тот выглядел удивлённым его словами. Альфард вскинул брови, растерянно моргая. Добиться извинений на Слизерине было равно принятию поражения. Каждый аристократ считал, что просить прощения – удел слабых, недостойных. Стоит ли унижаться ради чьего-то расположения, если изначально можно не совершать ошибок, за которые нужно просить? Блэк не считал себя похожим на остальных змей и издали ему показалось, что Гарольд такой же и, как видно, он не ошибся. Кудрявый подросток широко улыбнулся Гарри. Его улыбка походила больше на оскал, чем вновь болезненно напомнила Сириуса. Альфард протянул ему свою ладонь, бледную и слегка подрагивающую. — Извинения приняты, Певерелл. Они и не требовались, но... я польщён. – он мягко взглянул на него. Его лицо расслабилось и, казалось, он стал выглядеть как совершенно другой человек, более открытый и приземленный. От лёгкой надменности не осталось ни следа. Гарри просто не мог не протянуть руку в ответ тому, кто так был похож на его крестного. Да и Альфард казался ему довольно приятным парнем, несмотря на то, что слизеринец. Всё же, если верить словам Шляпы, то и сам он не так уж свят. Но согласиться со всеми её утверждениями Певерелл не спешил. — Так для чего меня ищут...? – задал интересующий вопрос Гарри, отпуская прохладную руку Альфарда. Тот вскинулся и, пытаясь сформулировать мысль, стал активно жестикулировать. Его слова звучали запутанно и невнятно, настолько он был взволнован. — Посвящение и, знаешь, слизерин... змеи, ну... мы любим громкие вечеринки. Хотя по нам не скажешь. Да и они у нас редкие... Мерлин, ты не представляешь! Вальбурга и Том, наверное, опять спорить будут... но будет весело, точно! – глаза Блэка горели от восторга, а сам он едва не подпрыгивал от энтузиазма. Гарри лишь издал лёгкий смешок, осторожно кладя ладонь на плечо тут же замершего Альфарда. Тот поднял на него взгляд, который сейчас показался по-детски наивным и печальным, виноватым. — Тише. Всё хорошо. Это здорово, но... ты не мог бы говорить немного помедленнее? – он произнёс это как можно нежнее, не желая задеть активного Блэка. Тот, потупив взгляд, кивнул и слегка улыбнулся, расслабившись, когда Певерелл убрал ладонь. Подобная реакция на простое прикосновение не могла не вызвать вопросов. Альфард был настолько не тактилен? Или, может, он сделал что-то не так? Гарри задумчиво прикусил губу. Сам он порой страдал от тактильного голода, так что найти кого-то, с кем можно посидеть плечом к плечу, было бы неплохо. — Так вот... – Альфард замялся, думая, прежде чем что-либо сказать — У нас... на Слизерине есть традиция отмечать поступление новичков на первый курс вечеринкой и играми для них. Обычно это лишь детская забава и старшие лишь берут кураторство при надобности, не особо участвуя в веселье. Однако, ты поступил гораздо позже, и ты... наш ровесник. Так что мы решили устроить вечеринку, как подобается. Гарри едва сдержал усмешку. Как он полагал, под «как подобается» скрывается выпивка и более взрослые игры. Это, безусловно, не могло не радовать, ведь слизеринцы оказались не такими уж занудами, как ожидалось. Но, зная себя, он пить не станет. Слишком уж легко пьянеет и много болтает. Был риск, что его заставят выпить за компанию, но от пары глотков ему ещё ничего не было, так что всё должно обойтись. — Я не против. Это звучит весело. – он улыбнулся, рассеянно наблюдая за тут же повеселевшим лицом Блэка. Гарри был потерян. Стоит ли доверять Альфарду? Эмоции нового знакомого менялись столь быстро, как и его отношение к людям, мешая сформировать хоть какое-то представление о нём. Тем не менее, он всё же продолжил диалог ни о чём с Блэком, который непрерывно болтал о плюсах Слизерина и вечеринке до тех пор, пока их не прервали. — Гарольд, вот ты где. Альфард, я, если правильно помню, просил тебя привести его. – спокойный, но властный голос Реддла раздался возле входа в спальню. Гарри тут же обернулся на звук, невольно сталкиваясь взглядом с источником. Он поспешил отвести взор. Альфард прикусил губу, но, тем не менее, поднял голову, смотря в глаза лидеру. Певереллу даже стало жаль его. Блэк казался добрым и несколько невинным человеком, но он по-прежнему не хотел делать поспешных выводов, помня о странных взглядах и серьёзности, несвойственных для человека, только что беспечно болтающего с ним. Если подобные затруднения будут со всеми его знакомыми на Слизерине, то Гарри, вероятно, сойдёт с ума. — Да, я собирался привести его. – он кивнул, отступая на шаг и позволяя Тому встать прямо между ними. Гарри напрягся, наблюдая за лёгкой походкой, с которой Том последовал на предложенное место, словно наследник, восходящий на престол. Реддл обратил на него своё внимание, лениво обходя глазами лицо. Его взгляд опустился, очерчивая путь от шрама на лбу в виде молнии к свежему, но уже почти безболезненному – благодаря стараниям колдмедика – отпечатку на шее. — Альфард, кажется, тебя звали. – даже не соизволив взглянуть на Блэка, проговорил Том. Это звучало больше как приказ, нежели дружеское напоминание: так подумалось Гарри, пока он, не отрываясь, смотрел куда-то на едва заметную родинку на щеке будущего Тёмного Лорда, прекрасно помня о его способности читать мысли при столкновении взглядов. А учитывая, что сам Гарри полный ноль в окклюменции, это было опасно. Это было поразительно. Том владел легилименцией с ранних лет, и сейчас его навыки наверняка прогрессировали. И невольно Гарри опасался: он был заядлым любителем смотреть кому попало в глаза, что грозило последствиями, о которых он прежде даже не задумывался. Наверняка «удары» Волан-де-Морта во снах через их связь покажутся детским лепетом, по сравнению с прямым вторжением от его младшей версии. В будущем легилименцией обладало ограниченное количество людей и за вторжение в чужие мысли полагалось наказание. Про здешние порядки Гарольд не знал, но думал, что они схожи, просто не так контролируются. Да и кто бы мог подумать, что подросток сможет беспардонно шастать в чужой голове? По коже прошлась волна мурашек. Чтение мыслей после печального опыта с Волан-де-Мортом и уроками легилименции ассоциировалось у него лишь с болью и страданиями. — Как ты себя чувствуешь? Резкая смена обстановки всегда плохо влияет на организм. Ты через многое прошёл, не так ли? – притворное сочувствие в чужом голосе заставило Гарри испытать глухое раздражение и тошноту. Он не мог не выдавить из себя улыбку под столь пристальным, изучающим взглядом. В тот момент Певерелл ощущал себя очередной зверушкой, которую исследует магозоолог. Ньют Саламандр бы ужаснулся от такого коллеги. — Я в порядке. Ты прав, спасибо за беспокойство. – вежливо, но отдалённо ответил он, тут же вспоминая, что, вообще-то, ему следовало бы налаживать отношения с Реддлом, а не сторониться его. — У вас в Хогвартсе... красиво. Не расскажешь мне о предметах, которые преподают у вас? Он изобразил заинтересованность. На мгновение ему показалось, что в глазах Тома на миг пронеслось одобрение. — Хогвартс, как ты, наверняка, знаешь – самая лучшая школа волшебства в Великобритании. Мы изучаем множество наук и вольны выбирать помимо основных те предметы, в каких действительно заинтересованы. – в голосе старосты звучала гордость, чего не мог не заметить Гарри. Он вскинул брови. Слушать о том, что и так знаешь – не очень интересно, но ему было бы полезно услышать личное мнение Реддла по поводу Хогвартса. Так ли он любил его, как говорил Дамблдор? — Всего их восемь: астрономия, заклинания, защита от тёмных искусств, – на губах Тома проскользнула лёгкая, едва заметная усмешка. Будь на месте Гарри кто-то другой, слушающий всё, что говорит собеседник, он даже не заметил бы. — зельеварение, история магии, травология, трансфигурация и полёты на метлах. Преподаватели в Хогвартсе – специалисты, знающие своё дело... Реддл продолжал говорить, но Певерелл уже не вникал в слова, едва сдерживая улыбку, которая явно была не к месту. Реддлу не нравились преподаватели: он считал их ниже и глупее себя, подростка. Это вызывало вопросы и, если бы Гарольд не знал, кем в будущем станет Том и кем он является сейчас, под маской послушного старосты, то явно посчитал бы его самоуверенным ребёнком. Будущий Тёмный лорд настолько удачливо отыгрывал свою роль, что порой ему казалось, что Реддл действительно лишь талантливый парень, гордящийся своей школой и преподавателями. «Хороший мальчик». Можно ли было применить это понятие к нему? Гарри сомневался. Из-за событий в Тайной комнате, где с Реддла окончательно слетела маска, оголяя его истинное лицо, он видел малейшие изменения мимики Тома или интонации его голоса. Вот он едва заметно дёргает уголком губ, улыбаясь, пока рассказывает о школе, а вот его челюсть сжимается немного сильнее, когда он рассказывает о «несомненно талантливом, но необычном профессоре трансфигурации, имеющего слабость к маггловским сладостям». — Я ведь могу тебе доверять, Гарольд? – почти приторный голос звучит невинно, имея нотки властности, присущей всем аристократам. И вновь он называл его по имени. Гордый ублюдок. Это всё больше и больше походило на «только попробуй рассказать кому-то об этом, и зелёный свет ты увидишь теперь уж точно в последний раз». — Всегда, Том. – Певерелл улыбается так же светло, смотря из-под ресниц на Реддла, едва заметно дёрнувшего бровью. Не нравится, когда ставят на одну ступень с собой, да, Томми? Он едва сдержал смех, когда староста медленно выдохнул, будто собираясь с мыслями, чтобы открыть «какой-то очень важный секрет». Гарри прекрасно осознавал, что никакой важной тайны ему не откроют: они были лишь знакомыми и ни о каком доверии не могло бы быть и речи. Можно сказать, они находились на грани нейтралитета и вражды. Его тёмный взгляд прошелся по Гарри, прежде чем он сконился ближе к его лицу и улыбнулся, показывая совершенно очаровательную ямочку на правой щеке. Однако, слова противоречили виду. — Знаешь, на самом деле... Дамблдор невыносим. – плечи слегка опустились, а выражение лица приняло раздражённый и расстроенный вид. — Уж не знаю почему, но именно меня он невзлюбил. Впрочем, он терпеть не может весь Слизерин. Реддл небрежно махнул рукой, полностью оставляя образ прилежного мальчишки позади. Гарольд не сдержал улыбки от такой драматичности, понимая, что это уж точно осталось у Лорда Волан-де-Морта от Тома Реддла. То, как он умел сочетать в себе ответственного старосту и обыкновенного подростка поражало, учитывая то, кем на самом деле он был. Любой другой на месте Гарри с лёгкостью бы подумал, что перед ним безусловно талантливый, расчетливый, но по-прежнему сверстник, такой же беззаботный и доброжелательный. — Ты ведь был на домашнем обучении? Наверняка тебе не хватало практики. – староста сочувствующе улыбнулся, ненавязчиво кладя ему руку на спину и подталкивая к выходу. Гарри напрягся, как струна. Ощущение чужой ладони на лопатках вызывало желание незамедлительно сбежать. Слишком уж доверительным был жест. — О, поверь мне, практика у меня была... – он тихо пробормотал себе под нос, будучи уверенным, что Том услышит его. И правда, тот кинул на него испытывающий взгляд, ожидая продолжения, которого не последовало. И вновь на миг на лице Реддла треснула маска: губы плотно сжались, и без того чётко очерчённые скулы заострились, выдавая недовольство хозяина, а пронизывающий взгляд стал тяжёлым, давящим. Гарольду показалось, что он вновь сам себе копает могилу: знает ведь, что Волан-де-Морт, как и Том Реддл из дневника, ненавидели, когда на их вопросы не отвечали исчерпывающе. Их обоих, в общем то, раздражало всё, а особенно незнание чего-то и собственные неудачи вместе с редкими проигрышами. — Не желаешь просвятить? У тебя были учителя? – мягкий голос стал давящим, а магия, которую, как подозревал Гарри, Том обычно держал в узде, освободилась, окутывая и буквально заставляя говорить. Надо же, как был нетерпелив будущий Тёмный лорд. Это было странно. Магию не было видно, но она ощущалась физически. Но Певерелл готов был поспорить, что она была тёмной и опасной. Даже стало интересно, ощущают ли это другие ученики, идущие по коридорам мимо них? На грудь и плечи словно опустилось нечто тяжёлое, а челюсть свело от напряжения. Он молчал, испытывая терпение Реддла. Сопротивляться силе было трудно, но не сложнее, чем с Волан-де-Мортом. Тот и вовсе мог без труда проникнуть в его сны, не говоря уже об обычном давлении, сейчас казавшимся игрой. — Нет, не желаю. – он не сдержал ухмылки, глядя на лицо Тома, с которого тут же спала улыбка, вызывая в нём прилив удовлетворения. Гарри не должен был, но ощущал азарт, желание вывести юного Волан-де-Морта из себя, заставить показать истинную личину, характер. Это жажда была столь неожиданной, что он почти испугался этого. И тем не менее, не отступал, следя за реакцией Тома. — О? За словом в карман не полезешь. – уголок его губ слегка дёрнулся в намёке на улыбку, но глаза, казалось, ничего не выражали, что, впрочем, не мешало Тому смотреть на собеседника сверху вниз. — В Слизерине этого не приветствуют, Гарольд. Я бы посоветовал тебе быть аккуратнее и сдержаннее. Слова звучали как дружеский совет, но Певерелла не покидало ощущение, что ему угрожают. Он не удивился этому: его язвительность Том мог воспринять как за сомнение в своей власти на факультете. Так что он предпочёл промолчать, лишь улыбнувшись как можно более естественно. Из-за роста Реддла – не то чтобы Гарри как-то комплексовал по поводу своего роста, в конце концов, он был около ста семидесяти сантиметров, но ему всё же хотелось бы быть выше – Певереллу приходилось держать голову вздёрнутой, из-за чего шея неимоверно затекала. Уже в свои годы Том был таким высоким и, наверняка, продолжал расти. Страшно представить, что вкупе с обаянием, силой и влиянием может выйти из Реддла. Уж сейчас Гарри не даст ему создать крестражи, а значит, обеспечит нормальное будущее, как у любого другого волшебника. Думать о худшем исходе не хотелось вовсе. — Ах да, совсем забыл отдать тебе расписание. – «опомнился» Том, вновь вернув себе прежнюю вежливую улыбку, будто приклеенную к лицу. — Ты же не против, если я отдам его тебе после «посвящения»? Гарри повёл плечами, кивая. Ну конечно, забыл. Весь такой идеальный и при этом забывчивый. А Гарри, в таком случае, гений в окклюменции и любимчик слизеринской летучей мыши. Реддл отворил дверь, проходя первым в просторное, светлое помещение, оформленное, ожидаемо, в тёмно-зелёных оттенках. Внутри не было так много людей, как ожидал Гарри. Около двадцати. Нескольких он уже видел в Большом зале, но остальные не были ему знакомы. Абраксаса же было трудно не заметить. Его платиновый блонд и гордая осанка выделялись на фоне остальных тёмных макушек и вычурных одежд, которые ни в коем разе не стояли рядом со сдержанным, но аристократичным стилем Малфоя. Завидев их, он сразу проскользнул через слизеринцев, представ перед ними. — Реддл, Певерелл. Вы вовремя. – Абраксас приветственно кивнул им обоим. Его выражение лица оставалось нейтрально-вежливым, впрочем, как и большинства находящихся здесь. Том медленно кивнул в ответ, обводя взглядом помещение и находившихся в нём людей. Гарри последовал бы его примеру, но предпочел обратить внимание на Абраксаса вместо интерьера и слизеринцев. — Тут уже довольно много людей... – он замолчал, будучи обеспокоенным этим. Певерелл не знал, чего ожидать от слизеринцев, особенно в главе с Реддлом, с которым он додумался переговариваться по дороге. Малфой выгнул бровь, сжимая тонкие губы и выглядя отчего-то недовольным его замечанием. Том лишь усмехнулся и повёл плечами, даже не смотря на сокурсников. Свет в комнате стал приглушённым, тёмно-синим, что было необычно для факультета змей, почти что зависимых от зелёного. Тем не менее, атмосфера стала приятнее, а где-то сверху начала играть ненавязчивая мелодия. В центре помещения собирались слизеринцы, снявшие свои привычные мантии. Рубашки с галстуками, на удивление, гармонично смотрелись посреди своеобразного «клуба». Было темновато, но Гарри сумел рассмотреть вдалеке стол с выпивкой и закусками. Едва он хотел обратить внимание на своих собеседников, как тех и след простыл. Певерелл понятия не имел, радоваться ли. С одной стороны, расспросов удалось избежать, а с другой... у кого теперь спрашивать о том, что на этом «посвящении» нужно делать? Слизеринцы могли придумать буквально всё, что угодно, в том числе и сыворотку правды в алкоголе. Вздохнув, Гарри всё же решил направиться через глубь толпы в сторону диванов. Пить после мысли о возможном подмешанном зелье не хотелось, а вот пообщаться с однокурсниками – пресвятой Мерлин, они действительно учатся на одном факультете с ним – не помешало бы. Диванов было несколько. Кожаные и явно дорогие, они в очередной раз напомнили о том, кто именно учится на Слизерине. На одном диване самозабвенно целовалась парочка, так что Гарри предпочел сесть на другой, не желая мешать. Он почувствовал себя так же, как и на Балу в честь Кубка: отстранённым, лишним и ни капли не вдохновлённым происходящим. Если поначалу идея понравилась ему: в конце концов, была возможность сблизиться не только с Томом, но и, может быть, с Альфардом и Абраксасом. Наверняка он здорово поможет Драко, если будет хотя бы приятелем его дедушке. Это поможет подтолкнуть двух блондинов друг к другу. Однако, посвящение выходило уж больно подростковым и... весёлым? Может быть, он уже перерос этот период. А может, его у него не было вообще: было не до этого из-за Волан-де-Морта. Гарри подсознательно ожидал какого-то подвоха, поэтому не мог расслабиться. Он задумчиво вертел в руках бокал со странной, светящейся перламутровой жидкостью оранжевого цвета, резко контрастирующей с окружающей палитрой. Бокал прихватил из любопытства, даже не собираясь из него пить. Гарри по-прежнему опасался внешне привлекательного содержимого. — Певерелл. Почему не развлекаешься со всеми? – раздался насмешливый, высокий голос неподалёку. Розье рухнул на диван совсем рядом, так, что их колени почти соприкасались. Гарольд удивлённо оглядел его: растрепанный и с расстёгнутым воротником, он был явно пьян. И Эллиот был последним, кто хотел бы говорить с ним, учитывая то, как он показательно отворачивал голову от новичка. Удивительно, насколько же ему нужно было напиться. Но, надо отдать Розье должное: держался он, при своём умопомрачительном запахе, исходящем от него, довольно достойно. — Нет настроения. – отозвался Гарри, слегка отстраняясь от Эллиота, успевшего расслабленно откинуться на спинку дивана и закинуть руку на место позади его спины. Розье противно хихикнул, отпивая из своего стакана и не переставая глядеть на Певерелла. Похоже, он был настолько пьян, что совсем позабыл о манерах. Это заставило Гарри поморщится, вспоминая, какие последствия бывают из-за пьянки подростков. Как Реддл вообще допустил это? — Выпей. Полегчает. Ты ведь новенький, есть повод. – хмыкнул он, зачёсывая волосы назад и прикрывая глаза. Сейчас, будучи расслабленным, Эллиот не казался таким уж капризным и высокомерным, не подпускающим к себе. Наверняка сказывался алкоголь, но мнение о нём у Гарри всё же изменилось. Он качнул головой, нервно улыбнувшись. Не хватало ещё, чтобы его спаивали. Впрочем, если все пьют, то почему нет? Зачем кому-то травить именно его? — Нет, спа.. Эллиот перебил. —Оо... боишься, что что-то там есть помимо спирта и этих чёртовых блёсток? – он ухмыльнулся, кивая на чужой стакан с алкоголем. — Ты никому не нужен, не переживай. Пей. Вот теперь узнавался Розье, который был в Большом зале — Гарольд едва сдержал смешок. И всё же, он не хотел рисковать, поддаваясь на провокации. — Ох, да ладно. Всё таки боишься? – насмешливо поинтересовался Эллиот, поддаваясь ближе и с ухмылкой глядя ему прямо в глаза. Гарри пришлось сдержаться, чтобы не ударить по слишком любопытному лицу кулаком. Каким бы тактильным он не был, бывшему Избранному не нравилось вмешательство в личное пространство без спроса, особенно такое грубое. Но единственное, что он мог сейчас – через силу улыбнуться, сжимая бокал крепче, грозясь попросту его сломать. Розье громко цокнул языком, выхватывая его и делая щедрый глоток из чужого напитка. Певерелл даже не успел среагировать, как бокал вновь оказался у него в пальцах. От чужой наглости у него даже не было сил произнести хоть что-то. Он шокировано глядел на облизывающегося и довольного сокурсника. — Вот, видишь, я до сих пор жив и даже лгать могу. – увидев скептичный взгляд, он тут же продолжил. — Например... Эллиот задумался, прикусывая губу и взглядом обводя толпу зала. Гарри оставалось лишь терпеть его своевольность, с любопытством ожидая, что будет дальше. Всяко лучше, чем сидеть в одиночестве. — Например, я считаю тебя очень даже неплохим парнем. – он ухмыльнулся, ловя возмущённый взгляд Гарольда. Эллиота забавляла его реакция, и для него этот диалог был лишь развлечением. Гарри же пытался игнорировать его. И всё же то, что Эллиот так резко решил отпить из его бокала, шокировало. Может, он действительно надумывает и в напитках ничего нет? Вздохнув, Певерелл, под настойчивым взглядом Розье, всё же сделал глоток из бокала. Горло тут же приятно обожгло. Ненавязчивый вкус апельсина в купе с горечью алкоголя приятно ощущался на языке, под конец отдавая чем-то неуловимо сладким. — Ну как? – Розье усмехался, с любопытством глядя на Гарри, удивлённого таким необычным напитком. Гарри уже пробовал «запрещенку» на Святочном Балу. Особенно находчивые студенты пронесли маггловский алкоголь, зная о том, что преподаватели тщательно проверяли сохранность заклинания, отвечающего за наличие алкоголя в стаканах лишь совершеннолетних учеников. Стоит признать: подробности того дня у Гарри ощущались смутно, несмотря на то, что он выпил всего ничего. Были и факультетные вечеринки, но на те не оставалось времени из-за загруженности и Волан-де-Морта. — Неплохо. – Гарри едва сдержал улыбку, когда выражение лица Розье изменилось, выдавая его возмущение. Маггловский алкоголь не шёл в сравнение с волшебным. Обилие вкуса, насыщенность, добавки, цвет, запах – всё было абсолютно разным, кроме последствий веселья. Похмелье наблюдалось у всех и всегда после бурных ночей, но испытать его Певереллу не хотелось: он сам прекрасно помнил мучения Симуса и Дина, плюсом нравоучения Гермионы, добавляющие головной боли. — Просто «неплохо»? Конечно, ты же девчачий коктейль взял! – фыркнул Эллиот, внезапно вставая и уходя, тут же растворяясь в толпе, оставляя удивлённого Гарольда в одиночестве. Пошёл за новой порцией? Смутная догадка оказалась верной: через пару минут Розье, пошатываясь, всё же принёс ему стакан другой, похоже, гораздо более ядерной дряни. Попытки отказаться и оправдаться услышаны не были. Эллиот буквально влил ему бордовую жидкость в рот, отхлебнув перед этим самостоятельно. И лишь почувствовав, что, пусть напиток и был гораздо более крепким, чем прошлый, но всё же приятным на вкус, взял стакан из чужих пальцев. — Ты теперь всегда будешь пробовать то, что пью я? – он выгнул бровь, с лёгким весельем глядя на запыхавшегося из-за толкучки в толпе Эллиота. Тот пожал плечами, расстёгивая еще несколько пуговиц рубашки, оголяя ключицы. В помещении и впрямь было жарко из-за большого количества людей и танцев. Гарри хмыкнул, принимая это за «да». Некоторое время они молчали, просто смотря вглубь толпы и слушая музыку. — И как вообще Реддл на это – он многозначно обвёл взглядом помещение, в котором едва оставалось свободное место. Людей с каждый минутой становилось больше. — согласился? Он же вроде бы... староста? Фраза прозвучала слишком преувеличённо пренебрежительно, но, кажется, подвыпившего Розье это не волновало. Тот замер, что-то бормоча и, видимо, пытаясь осознать сказанное им. Даже для мозга Гарри происходящее доходило замедленно, а ведь он выпил всего ничего, что говорить о Эллиоте, который, кажется, уже был пьян, когда подходил к нему. — Мм... знаешь, тут такое редкость. Его назначили в конце прошлого года, а он уже порядки навёл. – пожал плечами Эллиот, поднимая пустой взгляд к потолку. — Я сам удивлён. Но бери, пока дают, да? К тому же, новенькие из других школ или с домашнего обучения всегда редкость, особенно на Слизерине. «И, к тому же, в такое время» – осталось неозвученным. Война творила ужасные вещи как с маггловской Англией, так и с магической. — Вот вы где! Надеюсь, вы не совсем пьяны. – весёлый, но хрипловатый голос раздался совсем рядом, вынуждая обоих парней повернуть головы на источник звука. Альфард напротив них выглядел гораздо более трезвым, чем Розье. Блэк вёл себя, на удивление, как и в их прошлую встречу. Впрочем, возможно, это было лишь первым впечатлением. Не мог же он совсем не поддаться влиянию алкоголя? Гарри заинтересованно оглядел его, замечая, что Альфард был одет гораздо более богато и величественно, чем остальные, даже для такого мелкого мероприятия. Интересно, все Блэки следят за модой, или это обычная привычка, связанная с их богатством? Он задумчиво смотрел в свой стакан, крутя его в пальцах и завороженно наблюдая за тем, как жидкость переливается, ударяясь о стенки сосуда. —... Певерелл, уж ты точно должен пойти со мной! – фраза прозвучала почти просяще, заставляя Гарри поднять голову, прекращая смотреть на необыкновенно алого, почти кровавого цвета, напиток. Какой по счёту это был бокал? Гарольд рассеянно встряхнул головой, пытаясь вникнуть в то, о чем говорит Блэк. — Ты о чём? Альфард возмущенно сжал губы. Его бледные скулы слегка покраснели. Отдаленно Гарри подумал, что похожее было и с Вальпургой, изображённой на холсте в Блэк меноре, когда она была недовольна. Значит, семейное. — О посвящении, конечно. – и, несмотря на раздражение, его голос оставался спокойным и ровным. — Ничего такого, лишь небольшая формальность. Розье, ты с нами? Певерелл едва сдержался от того, чтобы не заскулить от беспомощности. Он уже надеялся, что под влиянием алкоголя про него все забыли. Внимание никогда не было тем, чего он желал. Взгляды, полные ожиданий, и последующее разочарование от несбывшихся мечт. Что могло быть хуже? Он успел лишь увидеть, как Эллиот небрежно машет рукой, принимаясь за новый коктейль, как Альфард подхватил его под локоть, уводя куда-то в центр помещения, пробиваясь через других студентов. Гарри поморщился: запах спирта исходил только от особо смелых, решивших попробовать огневиски, но перекрывал ароматы других алкогольных коктейлей. Для его чувствительного нюха это было сравни пытке. Его посадили на стул и окружили абсолютно все Слизеринцы, кроме, пожалуй, тех, кто не мог даже встать под действием алкоголя. Он удивлённо глядел на то, как оказывается в своеобразном кольце из людей в чёрных плащах, взявшихся из неоткуда. С каждой секундой уверенность Гарри в том, что всё пройдет отлично, ослабевала. Он оставался на месте, не шевелясь и с опаской наблюдая за происходящим. На лицах незнакомцев были белые маски, с невзрачными золотыми узорами, не позволяющие увидеть хоть какую-то эмоцию на лицах. Они, словно вороны, кружили вокруг, выжидая чего-то. Неожиданно в круг вступил человек в маске, не походящей на другие: золотых вкраплений было значительно больше. Его походка была величественной, медленной, внушающий чувство опасности. У Гарри перехватило дыхание. Это отчего-то до дрожи напоминало ему о пожирателях. Перед глазами встало воспоминание из Отдела Тайн, смерть Сириуса и безумный смех Беллатрикс. Его тело было напряжено, готово к атаке в любой момент. Невольно он уже представлял, как бросает одно заклинание за другим, лишая сознания подростков. — Гарольд Игнотиус Певерелл... Тебя приняли на Слизерин, а значит, ты такой же, как и мы. Амбиции, гордость, хитрость – качества настоящего слизеринца. Каждый из нас чистокровен, – когда страх немного опустил, Гарри едва сдержал ироничную улыбку. Ну да, как же. — и предан своему Дому. Готов ли ты стать одним из нас и доказать свою верность? Голос звучал до боли знакомо, но обладателя Певерелл так опознать и не смог: видимо, заклинание подкорректировало тон, сделав его ниже. Пафосная речь немного отрезвила, заставила взглянуть на ситуацию здраво. Он окружен подростками, а не настоящими пожирателям. Максимум, что они могли ему сделать: облить какой-нибудь пренеприятной жидкостью или проклясть. Он вполне был способен защитить себя, и, вероятно, надрать задницы аристократов, не привыкших к условиям настоящего боя, где нужно бороться за жизнь, а не за победу. Мысль об этом помогла немного расслабиться. Они были детьми, не видящими ничего хуже, чем Тролль за экзамен. — Готов ли ты дать клятву, которую давали все твои предшественники-слизеринцы? – в голосе главы сброда чувствовалось торжество. Гарри с готовностью кивнул, про себя думая, что ни за что бы в жизни не стал давать клятвы этим змеям. Но раз уж ему приходится, то никто не мешает скрестить пальцы. — Клянешься ли ты всегда действовать в интересах Слизерина? – спросил человек, стоящий по правую сторону от предводителя. Певерелл едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Уж чего в Слизеринцах было предостаточно, так это драматичности. Он вновь кивнул, но, увидев замерших людей-в-черном, все же осознал, что ему требуется говорить. — Да, клянусь. Он изо всех сил старался не улыбаться, что, очевидно, заметили. — Громче! – требовательный, слишком громкий голос больно ударил по барабанным перепонкам, заставив поморщится. — Да, клянусь! Это всё больше напоминало ему детскую забаву, так что он чувствовал себя намного увереннее и спокойнее. Чувство опасности отступило, оставив место любопытству. —Клянешься ли ты уважать и чтить традиции нашего факультета? – в голосе следующего студента слышалась непонятная игривость и нетерпение. — Клянусь! Стоило ему произнести это, как волшебники вскинули палочки, направляя на него. — Так докажи же это на деле, а не на словах! Миг и он вскакивает со стула, направляя палочку в ответ. На него обрушились проклятья и сглазы. Вспышки замелькали перед глазами, невольно возвращая в прошлое, во время схваток с Пожирателями. Сердце отстукивало сумасшедший ритм, мешая слышать формулировку заклятий противников. Тело же сразу приноровилось, уворачиваясь от заклинаний. Гарри уверенно защищался, выставляя протего и атакуя в ответ. Новая палочка не могла заменить старую, несмотря на то, что точно также правильно лежала в руке, будто продолжая её. Повезло, что на этот раз она не начала капризничать, иначе бы возникли проблемы. Остролист был ему гораздо роднее и драться с ним было легче. Бить в ответ, не дать задеть себя, защитить – единственное, о чём он думал в тот момент. Но кого защищать, если почти все, кто ему дорог, в совершенно другом времени? Мозг отказывался строить логические цепочки, предпочитая бороться за жизнь, а не рассуждать. За увлечённостью боем он даже не увидел, как на миг заклятие, выпущенное из его палочки, скрепилось массивной золотой цепью с проклятьем другого человека. Неожиданно со спины его окутало что-то жёсткое и тонкое. Это была верёвка, которая, словно змея, повинующаяся змееусту, оплела его тело и сдавила, поваливая на пол и вынуждая уткнуться щекой о твёрдый пол.