Это юность моя

Женя Резецкий в своей жизни терпеть не мог две вещи: царских жандармов и недосказанность. Первых потому, что ещё помнил, как в шестнадцатом году пришли поздно вечером трое в чёрных шинелях с петлицами и в каракулевых шапках с кокардами, отца, сидящего за столом, подняли, скрутили, зачитав обвинение. Жену, Дарью Степановну, кинувшуюся к нему, оттолкнули, и она упала на сундук, где сидел Женя и вырезал свистульку из веточки. Он вскочил было, но получил сильный толчок в рёбра и отлетел вслед за матерью. Когда отца выводили, последнее, что он увидел, – горящий синий глаз в искрах от висевшей у входа керосинки. — Веселей дыши, парень! — крикнул отец. — Ещё свидимся! Загрохотали шаги по лестнице вниз и ушли в темень зимнего вечера. Мать, шатаясь, побежала за ними, не накинув даже платка, но не догнала. Мёл снег, выл, колол щёки, и на улице только светил унылый фонарь. Напрасно она озиралась и звала. Женя вынес ей полушубок и вволок в дом. Дарья Степановна, видать, ещё и ударилась головой во время ареста, потому как начались за ней странности. Фотографию мужа всё из рук не выпускает. Рубашки его расшивает без надобности. На стол собирает – третью тарелку ставит и еду кладёт себе в ущерб. Женя уж после её обратно в котелок скидывает, пока мать не видит. Однажды подогнулась ножка стола в Жениной комнате, так она кричит: — Вася! Василий! Стол-то почини, а то Женьке заниматься надо! Тогда-то Женя и понял, что всё. Последняя капля. Раньше думал, мол, ничего, пройдёт, дойдёт до неё, а только хуже стало. Взял похудевшую мать за руку, повёл в больницу. — Куда мы, Женечка? — спрашивала мать, и каждое её слово резало ему сердце. — Надолго? У меня ж дела ещё, сготовить надо, а то папка наш придёт… Он – работник, кормить лучше надо. — Тише, мама. Тебе тяжело, а там помогут. Мать улыбалась. — А что мне помогать? Я всё сама. В белой комнатке доктор, совсем как с картинок из детских книжек, осмотрел её. Возле него стояла женщина с подносом инструментов в руках, в глухом форменном платье – мать Вари – и поглядывала на присутствующих грустно-равнодушными прозрачными глазами. Женя сидел в углу на табуретке. Доктор вытер очки халатом и сказал: — Я бы рад тебе помочь, Евгений, так ведь не в моих силах. Я ведь душевными болезнями не занимаюсь. Был у нас Платон Демьяныч, так перевели его в Новороссийск. И мест всё одно нет – раненых каждый день везут. — Чего ж делать? — Везти её в Новороссийск не предлагаю – далеко и дорого, у тебя таких денег быть не может, — вздохнул он и добавил сочувственно: — Надо ухаживать. Следить, наблюдать, чтобы чего не случилось. Ты ведь гимназист? Тогда лучше приставь к ней кого-нибудь из соседей. А то ведь не углядишь – добром не кончится. Делать Жене было нечего – уговорил соседку по общей квартире приглядывать за матерью, пока он в гимназии. Но, сидя на уроках, сосредоточиться не мог, в душе прочно засела тревога, постоянная и напрягающая все поджилки. Так и жил: просыпался, проверял мать, бежал в гимназию, отсиживал мучительные уроки, мчался домой вдвое быстрее, справлялся у соседки-старухи, что и как, забыл о гулянках и уличных приключениях с Федькой на пару, сидел в опротивевших ему до последней возможности четырёх стенах. Пытался заниматься учёбой, хватался за книги, за вырезание из деревяшек всякой ерунды, но руки не слушались, мысли путались и ускользали, оставляя только одну, выжженную на стенках сознания. Долго ли ещё осталось?.. Шёл январь семнадцатого, когда Дарье Степановне сделалось совсем худо, в том числе от того, что она почти ничего не ела, мол, не хочется, и заставить её было невозможно. Женя уже понимал, что она умрёт, но каждую ночь засыпал почти с мольбой – только не завтра. Он всё ещё верил, всё ещё ждал, что отец вот-вот вернётся. В стране начали зреть великие события. Однажды мать, лёжа в постели, позвала: — Женечка… сыночек… возьми денег, сбегай до рынка. — Зачем? Тебе чего-то купить? — Сухой черники. Ужас, как хочется. Должна быть там… Сбегаешь, родимый мой? — Да, — Женя подскочил со стула и полез за припрятанными матерью сбережениями. — Ты только не вставай, ладно? Я мигом! Ему сделалось вдруг легче и даже веселее – наконец-то мать хоть что-то толком поест, ещё и по своей воле. Значит, лучше, значит, начался этот, как его, кризис, значит, поправится! И отца отпустят, и… …Он даже не вошёл в дверь, так и замер на пороге. Кулёк с черникой, за которую он так удачно сторговался, упал и рассыпался по давно уже не мытому полу, на котором с раскинутыми руками лежала мать. Ноги её запутались в одеяле и остались на кровати, висок, облепленный волосами, был глубоко рассечён, видать, о край стола у кровати. Угрожающе тикали часы. Соседка откуда-то налетела на Женю, схватила его, неподвижного, за плечи, затрясла со слезами, с криком, мол, она виновата, не углядела. А он не видел ничего, кроме кровавого материного виска, и не слышал ничего, кроме страшного тиканья. Тогда он плакал последний раз в жизни. Полтора месяца прошло с похорон, когда в дверь решительно и нетерпеливо постучали – на пороге стоял отец, оборванный, худой, побритый налысо, но весёлый. Он не знал. А, как узнал, посерел, долго молчал, а потом сказал свинцово-тяжело: — За всё они нам ответят. И ударил для верности по столу. Нетрудно догадаться, что с той поры в Жениной душе крепко поселилась ненависть и к чёрным шинелям, и к петлицам, и к кокардам… Не покидала его мысль, что мать чего-то ему не досказала, чего-то скрыла, даже находясь совсем не в себе, а отец не поведал ничего о том, что было в тюрьме. Сейчас жандармов почти не осталось, но увеличилось Женино крайне отрицательное отношение к недосказанности, которую он считал почти сродни вранью. Особенно не терпел её от Вари, подруги детства, Кати и Федьки – спасибо им, после смерти матери вытянули его из хандры, – поэтому больше всех из компании любил агитировать за честность, и сегодня, видя подавленное состояние подруг, сходу начал тянуть из них правду. Ну, расписали, что в гимназии стряслось, пока шли все вместе после уроков по одной улице, что устали от всего происходящего. Женя выслушал и предложил верное средство, какое всегда помогало им в какой-либо печали и когда в городе оставаться уже не было сил: — Давно мы друзей наших не навещали, да ведь? Съездим, а? Ещё с первых его слов обе поняли, что к чему, и в один голос, поскольку завтра занятий в гимназии нет, решили ехать и оставаться на ночь к тем, кто в любой час был им рад.

***

Когда ездили к цыганам, с которыми как-то случайно свели знакомство в том году, всегда встречались на дороге, начинавшейся у окраины. Там она ещё была вымощена, а чуть подальше уже начинался только песок вперемешку со щебнем, редкая низкая трава, плавные возвышенности, леса да луга кругом. Далеко-далеко можно было разглядеть серую полоску степи. Здесь из города и в город часто ездили торговцы и крестьяне из соседних сёл на телегах. По обочине, прочь от пыли и духоты, шагали Катя и Варя, сменившие гимназические платья на юбки с заправленными в них ситцевыми блузами. Впереди них шёл Женя, тоже недолюбливавший носить форму вне гимназии, с руками в карманах, в вышитой голубыми нитками подпоясанной рубахе и пиджаке на плечах. Солнце уже не висело прямо над головой, разливая свет по безоблачному небу, и перед тремя ребятами ползли их тени. Тихо-тихо было кругом, только из кипарисовой рощи неподалёку доносился едва уловимый стрекот цикад да в траве копошились кузнечики. Стараясь не поднимать пыль сапогами, Женя оборачивался и глядел вдаль, щурясь от солнца и разглядывая, не едет ли кто. — Как про тройку матери скажешь? — спросила Катя, пиная камешек носком шнурованного сапога. — Выкручусь, — Варя, помолчав, улыбнулась краем губ. От мрачной мысли о том, что, хоть они и поедут сейчас к друзьям, утром придётся возвращаться домой, её мутило. — Придумаю чего-нибудь, не впервой. А ты? — Моей на меня наплевать, деже не спрашивает, куда я хожу и что делаю. Да и если заметит – где наше не пропадало? — Это верно, — отозвался Женя. — Даже если выгонят, много не потеряете. Тем более теперь уж учёбы серьёзной нет. Он нагнулся к короткой траве на обочине и сорвал тонкий стебелёк с двумя цветочками незабудки. Любил он эти цветочки. И мать любила. Вроде мелочь неказистая – а красиво. Катя, заслышав конское фырчанье, обернулась – позади медленно тащилась телега с запряжённой старой кобылой. Мужик в дырявой соломенной шляпе то и дело подёргивал вожжами, подгоняя. — Едет кто-то, ребят. Женя воткнул незабудку в петлицу пиджака и махнул рукой мужику, шагая навстречу; тот приостановился. — Чего вам, ребяты? — Знаешь ли, отец, где табор стоит? — А то как же не знать, когда кажный день мимо ежжу. — Подвези, а? Мужик задумался, погладил спутанную бороду, щурясь. — Задарма не возим. — Так мы ж накинем. — Четвертак за всех. — Ты ошалел что ли? — возмутился Женя. — Будет с тебя гривенника, тоже мне, извозчик! — Ну, и на том спасибочки, — мужик недовольно махнул рукой. — Залазьте. Варя с Катей, поддерживаемые за руки Женей, уселись на телегу, устланную сеном, и облокотились на холстинные мешки, из которых тянулся запах сушёных яблок, чернослива и орехов. Женя запрыгнул следом, скинул пиджак и уселся напротив, сложив руки на согнутых коленях. Когда тронулись, подул ветерок и зашевелил его светлую волнистую чёлку, упавшую на лоб. Солнце просвечивало через неё, бросая кружевную тень на прямой нос и щёки, заставляло щурить синие глаза. На плечо села божья коровка, ползая восьмёркой и раскрывая красный панцирь. Женя, заметив, чуть дунул на плечо, заставляя её испуганно взлететь. Варя, засмотревшаяся на друга, проследила за ушедшей вверх красной точкой. — Ребят, я ведь летом раньше всё к тёте на хутор ездила, — сказала она, продолжая глядеть в голубую высь майского неба. — Давно не была, мать запрещала, а теперь, думаю, уеду и всё. Айда со мной, а? Все вместе. — Далеко? — спросил Женя, повернувшись. — Не очень. Утром сядем на поезд, а днём уже там будем. Там лес, речка, поля с васильками… А какой сад у тёти, чего там только нет, ягоды всякие, клевер, который сладкий. Давайте, а? Ей-богу, не хочу я больше с вами расставаться. — А поехали, действительно, — оживился Женя, глядя поочерёдно на подруг. — Мне здесь летом делать нечего. Поедем, а, Кать? — Поедем. — Вот и ладно, — Варя, враз повеселевшая впервые за этот противный день, одновременно пожала им руки. Около получаса уже ехали они по нескончаемой дороге. Женя, устав сидеть в прежнем положении, прилёг, опираясь на локоть, всё ещё продолжая смотреть вдаль. Катя опустила голову на Варино плечо и, кажется, дремала. Волосы её, выбитые ветром из косы, лезли Варе в лицо. Над головами пролетали лимонницы и стайки мелкой приставучей мошкары. Впереди дорога уходила вправо, в село, а слева оборвалась полоска рощи, под высоким небом синел длинный лиман, на берегу яркими точками пестрели цыганские шатры. Варя, опустив взгляд, приметила дыру в плотно набитом мешке, откуда вывалилось несколько бурых сморщенных полумесяцев сушёных яблок. Она незаметно взяла горстку – поделиться с друзьями – и сунула во внутренний карман юбки. «Ничего, не обеднеет», — подумала, косясь на мужика, хлеставшего вожжами. Катя проснулась и, встряхнув головой, стала убирать за уши болтающиеся по ветру пружинки волос. Телега остановилась. — Ну, слазьте, — крикнул мужик. — Мне дале направо. Первым спрыгнул Женя и, скорей по привычке, нежели из надобности, подставил руки слезающим подругам. Он же отдал мужику гривенник. Когда телега отъехала, Варя достала из кармана спрятанные сушёные яблоки, два отдала Жене и Кате, третье стала грызть сама. Друг за другом пошли они по вытоптанной тропинке, окружённой ковылями, спускаясь к лиману, где уже год стоял табор.