Это юность моя

Шатров было немного, посередине стоял самый большой, баронский, окружённый теми, что поменьше. В стороне стояло несколько шарабанов, кибитки, небрежно убранные цветами, а у самой воды было место, где разжигался вечерами большой костёр. Маленький мальчик-цыган кинул быстрый взгляд на спускающихся по колено в ковылях ребят и забежал в баронский шатёр. В следующую же секунду выбежал назад, а из шатра вышла девушка с украшениями в длинных распущенных волосах. Она улыбнулась и быстро зашагала вверх по тропинке, шелестя многослойными пёстрыми юбками. Варя и Катя первые кинулись к ней, скользя по сыпучей земле. — Люба! — в один голос сказали они, когда девушка обняла их своими смуглыми руками, опоясанными золотыми и бирюзовыми браслетами. — Дорогие мои, наконец-то, наконец-то я вижу вас! Здравствуй, Женя! — бросила она, щурясь. — Здорово, Любка, — Женя махнул ей рукой, спустившись. Красивая и малость нагловатая Люба была дочкой барона – или бáро по-ихнему, – приведшего сюда свой табор из Бессарабии. Женя всегда звал её Любкой, а старший брат Данила почти вовсе не звал по имени, называл «пхрэн» – сестра по-цыгански. — Что же вы забыли нас совсем, не заезжаете, — сказала она, когда все вчетвером они спускались к шатру, и повернулась к Варе: — Норкэ к себе никого не подпускает, тебя, видать, ждёт. Варя улыбнулась: Норкэ была её любимой таборной лошадью. А Люба повернулась уже к Кате: — И Рэсаре больше не хромает, оправился. Ты больше вброд здешние реки не переходи, что верхом, что сама, – камни, сама помнишь, какие, ноги сломать недолго. — Вот и я ей сказала тогда, — подхватила Варя, — чего, мол, тебе на ту сторону понадобилось… — …Да захотелось и всё, мы ж все луга, все перевалы уже объездили! — А толку? Коня, вот, покалечила… — Ну, довольно вам! Кто прошлое трогает, тому будущего не видать. — сказала Люба, подведя их к шатру и подтолкнув внутрь, обернулась на Женю. — А ты, вортако, приведи лошадей, пока они переоденутся, ладно? — снова улыбнулась, вскоре скрывшись за цветной полой. Женя только фыркнул, крепче натянул пиджак на плечи и пошёл. В шатре у Вари и Кати сразу зарябило в глазах из-за перехода от зелени гор вдалеке, в стороне города, и скупых цветов низменности до ярких ковров и подушек. Всюду были разложены гитары, аккордеоны и бубны. Со свода свисали нагайки, какие-то ремни и уздечки, керосиновые фонари, то и дело задеваемые головами. В углу стоял деревянный сундук. — У меня для вас подарки, — встрепенулась вдруг Люба и отошла в другой угол. Варя привычно открыла сундук и вынула из-под цветного тряпья простые серые штаны. Катя, нагнувшись, разыскала другие, только уже какие-то буро-зелёные. Всякий раз, когда они приезжали сюда, ездили верхом по кривому рельефу здешних мест, с горами на востоке и степями на западе. И всякий раз переодевали юбки на эти самые штаны. Люба вынула что-то из под ковровой складки и поднесла девушкам, улыбаясь. — Вот, — это оказались две пары лёгких, сверкающих новизной сапожек. — А то вы жаловались, что каблуками стремена задеваете. — Ой, Люба-Любочка, — шепнула Катя. — Ты ж мою мечту угадала. — Спасибо, милая, а то в наших ездить – мука, — Варя махнула вниз, на их одинаковые шнурованные сапоги с истёртыми временем коричневыми сгибами. — Да не благодарите, — сияла Люба, качая головой, отчего позванивали украшения в её волосах. — Вам, может, ещё чего надо? Так вы скажите, я Данилу попрошу, он ещё привезёт. — Где он только всё это берёт? — Катя застегнула последнюю пуговицу на штанах и сложила юбку. — Мне ничего, спасибо. — А тебе? — Нет, ты и так нас всё одариваешь, а мне даже стыдно, что мы тебе ещё ни разу ничего не подарили, — Варя, скинув свои сапоги, надевала Любин подарок, заправляя штанины в блестящие голенища. — Ну, впору ли? — В самый раз. Где ж там Женя? — Я ему велела лошадей привести. Вон удила висят, — Люба махнула рукой куда-то влево. — Возьмите. С этими словами она выскользнула из шатра, а снаружи уже послышался приглушённый конский топот и фырчанье. Женя, сидя верхом на своём вороном Верде, держал под уздцы по обе стороны от себя лошадей. На нём уже не было пиджака с незабудками в петлице. Верд под ним дёргал головой, перешагивал с ноги на ногу, шаркал копытом по земле – не терпелось понести любимого своего всадника. Из-за этого приходилось Жене поминутно чуть заваливаться то на одну, то на другую сторону. Девушки вышли из шатра. Любы поблизости уже не было. Варя сразу приняла уздечку своей соловой Норкэ. Та приветливо ткнулась длинной, с белой продольной полосой мордой ей в черноволосую голову. — Ты ж моя хорошая, — Варя улыбнулась, погладила блестящую на солнце золотистую шею. — Здравствуй. Как ты тут без меня, а? Люба сказала, никому себя оседлать не давала, всех шугалась. Меня ждала? Угостить мне тебя нечем, сахарин давно уж кончился, и то я его без ведома матери таскала. Разве что… Варя быстро метнулась назад в шатёр, развернула складки своей сложенной на сундуке юбки, вынула из кармана горсть сухих яблок, выскочила обратно и поднесла их Норкэ. — Разве что только это, — лошадь, шевеля ноздрями, подумала, потом накрыла Варину маленькую раскрытую ладонь ворсистыми тёмными губами. — Вот и хорошо. Рядом также неторопливо, вполголоса, Катя разговаривала со своим любимцем, буланым остромордым Рэсаре, взнуздывая его. Женя по-прежнему равнодушно сидел в седле, держа рукой уздечку и целя взгляд вправо от себя. Только когда Верд вдруг привстал на дыбы, дёрнув мордой, он быстро перехватил её двумя руками, нагибаясь к конской шее, и прикрикнул: — Хорош болтать, поехали! Девушки лишь мельком взглянули на него, потом друг на друга. Катя, стоя боком к подруге, улыбнулась ей исподлобья. В разноцветных глазах блеснул азарт – она ждала последнего сигнала к действию. Варя пристегнула удила, быстро подмигнула ей и заученным движением вскочила в седло. У всех троих разом вышибло из голов все мысли, когда только рванулись с места лошади. Верд понёсся впереди, по обе стороны от него наперегонки скакали Рэсаре и Норкэ. Полетели перед глазами родные, действительно уже изъезженные вдоль и поперёк места. Можно было поскакать в ближний лес, или в горы, или к реке, бегущей в балке, а можно было везде сразу, главное от ощущения бесконечного полёта не загнать лошадей. Ветер бил в глаза, выжимая слёзы, шумел в ушах. И ничего не было, только сквозящие весельем Женин пронзительный свист, и девичий смех, и крики, подгоняющие лошадей. Остались далеко позади ковровые шатры. Кругом – необъятная земля и огромное майское небо.