Это юность моя

Наскакавшись по холмам и балкам, утомлённые и голодные, с растрёпанными ветром волосами они возвращались в табор уже, как водится, когда солнце уже было на полосе горизонта. Уставшие лошади шли до того медленно, что за уздцы можно было вовсе не держаться. Варя с сожалением глядела на новые свои сапожки, покрытые теперь плотной серой пылью. За их спинами пылала красная полоска заката. Высокое небо с розовыми облаками расплывалось от бледно-жёлтого к мглистому серому. Чёрными силуэтами торчали кустарники и маковки разросшихся репьёв. Лиман неспешно гонял свои волны по плоскому у воды песчаному берегу. Шатры освещал огонь костра. Людей видно не было, только слышались тихие голоса на чужом языке да конское ржание. Только у огня сидела, подперев щёку, Люба с большим венком из полевых цветов на голове. Ребята передали лошадей мальчику-цыгану, умылись из кувшина и сели вместе с ней на соседние брёвна. Со стороны дороги неторопливо шёл конь, везя всадника, рядом шагал невысокий человек. Завидев людей вокруг огня, всадник присвистнул им, так же медленно подъехал. Человек рядом пошёл чуть позади. Из сумеречной мглы при ярком свете костра стал различим тот, что на коне, – цыган, на вид не многим старше Любы, с красивым молдаванским лицом, в подпоясанной наборным поясом красной сатиновой рубахе и жилете с закарпатской вышивкой. Всадник спешился и, подняв шляпу, опоясанную по тулье цветной лентой, улыбнулся друзьям: — Здравствуй, Евгений, добрый вечер, девчат! Это был Данила, брат Любы. Пошли приветствия, каждый по очереди пожал ему руку. Сестре он кивнул и вручил вынутые из кармана разноцветные бусы: — Привёз, как обещал. — Ну, угодил! — протянула Люба, перебирая стеклянные бусины. Данила подозвал мальчика-цыгана и отдал ему коня. Только тогда из-за конской тени вышел второй человек. Рыжий свет кинулся в круглое, почти детское, черноглазое лицо. Он был в гимназической форме, чёрные плотно остриженные волосы начинали отрастать, топорщась в стороны. — Федька! — Ну, я, — бросил он в привычной развязной манере своим еврейским выговором. — Привет всей честной компании. Он не стал жать никому руки, сел у костра между Данилой и Катей. Красная полоса заката померкла, появились звёзды над головами, мерно запели кузнечики. Говорили о разном, в том числе Варя поведала о своих делах в гимназии, о новом ополчении учениц против них двоих, а Катя подхватила тем, что рассказала за себя и за Варю о напряжённых отношениях дома с матерями. Федька, глядевший на огонь, внезапно выдал: — И нам с Женькой не лучше. Сегодня, пока учителя с надзирателями в гимназии чай распивали, дворник наших ребят лупил. Говоря «наших», он подразумевал сторонников большевиков и немного эсеров, с которыми у него были приемлимые отношения. Он продолжал: — На большом перерыве дело было. Собрались наши, кто-то – уж не знаю кто – додумался Маяковского стихи притащить. Риск дело благородное… Сидим, читаем, а тут он нарисовался (Федька без стеснения спустил ругательство). Пьяный был до чертей, рожа красная, сук у него в лапе, и как дал он по спине кому-то из нас! Мы бегом от него по двору, в другой конец, так в углу оказались. Западня! Дрянь, думаем, дело, а куда деваться? Каждому досталось. Мне, вон, чего, — он расстегнул манжет и завернул рукав. Вдоль всего предплечья растянулась сине-багровая гематома. — Что вы за это скажете? Не сволочь ли? Погодите причитать, ещё скажу. До него с утра этакий важнецкий дядя привалил, в белом кителе, в перчатках, такой весь, — последовал неопределённый жест рукой. — Сказал ему, мол, найди-ка, любезный, среди тутошних учеников тех, кто революционно настроен или красным бандитам сочувствует, да проучи. И этак невзначай деньгу, что из под перчатки вытянул, ему сунул. Я всё слышал. Тот, холуй, и рад, закивал, поскакал прочь. Вот, думается мне, на эти денежки он беленькой и опрокинул. А ведь в том году, когда красные пришли, клялся собственной жизнью, что за них стеной встанет. — И никто так и не узнал об этом? — спросила Катя, опираясь локтями в колени. — Нет. Женька, чего молчишь? Он ведь и тебя разукрасил дай боже – все рёбра синие. Женя поднял глаза и ответил с вызовом: — Уж свои-то синяки при вашем, девчат, присутствии показывать не стану. Ну, ничего, погодите. Придёт время – будет месть. Все молчали бы ещё очень долго, слушая треск костра, но у Данилы неизвестно откуда оказалась гитара, он начал что-то наигрывать, мыча себе под нос. Он, спокойный и красивый в свете огня, дёргал струны, щуря глаза, и действовал на Варю успокаивающе, равно как и на Катю. Они обе вообще очень его любили, иногда больше Федьки, иногда даже больше Любы, но безусловно меньше Жени. Женя – любимый друг, лучше которого они не могли себе представить. — Поражаюсь я вам, — сказала вдруг Люба. — В гимназии вас травят, Катю, Варю дома не любят. И вы терпите? — А чего ж делать? — Катя бросила в костёр какую-то щепку. — Хорошо вам, вольный вы народ. Куда захотели – туда и пошли… — Так и вы идите. Кто вас держит, не пойму я. Она повела чёрными глазами, Данила спустил оборванный аккорд. Женя, глядя куда-то сквозь него, тихо сказал: — А если и в самом деле… — Да ты что, Женьк, — Варя опасливо покосилась на него. — Бежать отсюда надо, — продолжил он, сильнее натягивая на плечи накинутый поверх пиджак и замечая вскинувшиеся на него взгляды. — Не глядите на меня так, бежать в данном случае – не позорное слово. Уйти, уехать, не просто на лето, как ты, Варь, хотела, а совсем, чтобы драться, чтобы на месте не сидеть. — Правильно, — отозвался Федька. — Все вместе пойдём. У вас план есть? — Да какой там план, когда мы даже ещё ничего не решили? — Варя даже растерялась. — Да ты что, смеёшься? Без плана ж нельзя. Вот у нас в гимназии был такой номер: знакомый наш, Валька Пушаев, ты помнишь, Жень (Женя многозначительно кивнул), раз сбежал из дому, оставил записку – так, мол, и так, ухожу на фронт бить белых. Ну, мать, конечно, всполошилась, туда объявила, сюда сообщила, короче, стали его шукать. Три дня – ничего, а на четвёртый поймали, угадайте, где? В пятидесяти верстах от Сочи! — все, включая цыган, рассмеялись. — То-то смеху было, когда он в гимназию явился! Я ему говорю: «Дурак! Коли ты на фронт собрался, какой чёрт тебя к Кавказу понёс?» Хоть бы карту купил! Так что без плана нам никуда, если вы, конечно, всерьёз решили. Но из всех четверых, кажется, только Федька и был настроен крайне серьёзно, во всяком случае так казалось. Женя не был уверен в том, что это не просто временный порыв и желание хоть как-то поменять свою наскучившую за семнадцать лет своим однообразием жизнь. Варе просто хотелось уйти от людей, которые здесь были ей противны, от холодной матери, туда уйти, где она будет всяко полезней, чем здесь. А Катя сама ещё совсем не понимала, надо ли ей это всё. Поэтому она сказала Федьке, видя всеобщую нерешительность: — Мы подумаем ещё над этим, погодить надо. — Здесь и думать нечего. Если промелькнула у тебя в голове мысль, тем более такая, – не сомневайся, бери и делай! Иначе потом уже не сможешь. — Даже если и так, то всё равно надо обдумать всё как следует, — сказал Женя. — Ведь, по твоим же собственным словам, без плана нам никуда. — Я от своих слов не отказываюсь, — Федька театрально приложил руки к груди и вытянул шею в Женину сторону. — Я вам за то говорю, что отступать теперь некуда. У нас будет такой план, что хоть… — он решительно рубанул кулаком воздух. — Выдумать его не так много времени надо. И тогда все мы пойдём биться до конца за победу советской власти на всей нашей земле! — Согласен! — Женя уважительно выпрямился. — Девчат, а вы? Кать, у тебя дядя большевик, у Вари отец, разве не будет хорошо, если вы, образно говоря, продолжите их дело? — Будет, конечно, я бы рада, но не всё же так просто, — сказала Катя, опустив голову и мельком замечая, как Федька закатил глаза. — Струсила? — Не поймёшь ты, Федька. Ты, может быть, можешь вот так сразу всё бросить, а я не могу. Варя, когда все уставились на неё, ожидая её решения, твёрдо заявила: — Если бежать, то всем вместе. Если хоть кто-то не пойдёт – все должны будут остаться. Это честно. — Честно-честно, — бросил ей в ответ Федька, — только вы сами-то понять не можете, чего хотите. Данила, почуяв приближение ссоры, тут же поднял от струн руку и, пока Федька ещё чего не сморозил, крикнул: — Друзья, друзья! К чему вам эти разлады? Так мало осталось настоящей дружбы на свете, а на вас поглядеть – душа радуется! Вы ж, даже стоя перед самой смертью, только в лицо ей плюнете, коль вместе! Федька опустил голову. Он часто сам не думал, что несёт его длинный еврейский язык, ещё и в адрес тех, кто был его единственными друзьями, а после долго винил себя, если случайно задевал кого-то из них. Но они знать этого не могли. Он в обычной манере буркнул исподлобья: — Ну, думайте. Только не очень-то затягивайте. Повисла тишина в ночном воздухе. Данила продолжал безмолвную песню, катая чёрный взгляд свой от одного из друзей к другому. Варя теребила кончик косы; внутри ворочалась какая-то тревога. Над лиманом, протяжно крикнув, пронеслась чайка серой точкой. На неё повернулась Люба, звеня украшениями в волосах и, как теперь можно было заметить, бирюзовыми серьгами. В своём венке, браслетах и переливающихся в свете костра бусах она походила на королеву. — Слушай, Федька, — позвала она. — Ну? — Чуднó ты говоришь. Мы такой выговор только у одесситов слыхали, когда тамошние места проезжали. Откуда у тебя он? Говорил Федька чуть нараспев, всегда чётко выделяя ударение, но иногда заглушая звуки. — Потому что он еврей, — вмешался Женя. — Таки да, — подтвердил Федька с особой гордостью. — А у нас, я слыхал, будто бы какой-то прапрапрадед был турецкий султан, — задумчиво сказал в свою очередь Данила. — Да не может этого быть, — равнодушно заметила Люба. — Отчего ж не может? Может! А у вас что, ребята? Какая в вас кровь? Верите ли, кого мы только не встречали у Чёрного моря – ни одного чистокровного русского. — Мать у меня вроде русская, не знаю, — сказала Катя, с задумчивостью что-то припоминая. — Ну, бабка была то ли литовка, то ли белоруска. А отец с Херсонщины был, это точно. Отца своего она почти не помнила. Знала только, что жил когда-то такой весёлый в юности Константин Деляга, ушедший на японскую войну, когда Кате было только три годика. Жена, Катина мама, была беременна, но, узнав в июле о героической гибели солдата такого-то полка Константина Саввича Деляги, в полубреду от горя родила шестимесячного ребёнка. Мёртвого ребёнка. Годы прошли, забылась боль, и она, в сущности молодая ещё, снова вышла замуж, научила Катю чтить отчима как собственного отца, родила сына Мишку. На него с каждым годом и уходило всё больше и больше её внимания, а Кате доставалась всё уменьшающаяся и уменьшающаяся его часть. А от родного отца остались только запечатлённая в памяти размытая фигура, поднимающая маленькую Катю на руки, и фотография человека в военной форме, тоже размытой и затёртой временем так, что почти нельзя было различить лицо. — Знаешь, а вы с Женькой очень похожи, как брат и сестра, — Люба улыбалась, клоня голову набок. — Знаем, слыхали, — отозвался сам Женя. — Нам все это говорят. И удивительно было бы, если бы им, высоким, светловолосым и светлоглазым, с почти одинаково вьющимися волосами, часто ходившим по городу вместе, ни разу никто не сказал об их сходстве. Женя в своих мыслях иногда называл Катю сестрёнкой, вспоминая её заботу в тяжёлые для него дни после похорон матери. И Варя была тогда с ним не меньше, но там – дело другое, непростое… — Тогда отвечай, кто у тебя родители. Может, найдём сейчас совпадение. — Чего говорить, отец с Дона пришёл в эти места, — ему этот разговор был неприятен. — Ну и всё. — Да как же всё, когда не только от отца же ты на свет появился? Люба спросила это, глядя куда-то себе под ноги. А когда подняла взгляд, увидела, что Женя сидит с опущенной головой, а Варя осторожно опустила ладонь ему на предплечье. Данила перестал играть, пробежался взглядом от сестры до друга, не поднимая лица. Он склонился к Любе и сказал ей что-то по-цыгански. Она поджала губы и прикрыла глаза чёрной занавесью богатых ресниц. Её придушил стыд за спрошенное у Жени, по незнанию почти со смехом. Надо было делать что-то с повисшим вновь тяжким молчанием, и через какое-то время она вновь подняла взгляд, но уже на Варю. — Теперь твоё слово, Варвара. Та, напоследок глянув на Женю, убрала руку с его предплечья. — Отец южанин, понятное дело, мать из тех мест, которые отсюда к северу, так что я даже в некотором роде полька. — А так и не скажешь. Волосы-то у тебя вон какие… Скажи, Данил! Я давно примечала, а раз в отца пошла, то, видать, кровь в нём не только здешняя. А ну, распусти, поглядеть хочу. Варя, в душе радуясь, что разговор стал налаживаться, не без удовольствия разобрала пряди обеих кос, откинула их веером назад и – чудо! Чёрными крупными волнами волосы накрыли всю её спину, заблестели. И если обычно их блеск был с синеватым отливом, то при свете костра путались в прядях золотые блики. — Не приплелась ли у тебя где в корнях цыганщина? — восхищённо спросила Люба. — Не знаю даже, не задумывалась. — Приплелась, точно, — Данила поднял от гитары лицо. — Или бессарабское что-то есть. Нравится она тебе, Евгений? Женя, до этого смотрящий на огонь, не моргая, всё ещё не отпускаемый отголосками тяжёлых мыслей, повернул голову к Даниле и убрал упавшую чёлку на правый бок. Переспросил: — Что? — Я спрашиваю: нравится тебе Варвара? Ну, вот если бы ты увидел её впервые, подумал бы, что она красивая? — А, ну да. Да, конечно, красивая. — Гарна дивчина, чего тут говорить, — добавил Федька, у которого иногда проскальзывала украинская речь. Женя, подумав, скосил на Варю глаза. Никогда ему не приходилось её разглядывать, да и не любил он это слово, – разглядывают, мол, уличных девок, а не подруг. Они дружили уже много лет, но как мог он раньше думать, что это лицо непримечательно? Некоторым людям нужен толчок, чтобы они стали замечать что-то привычное и видеть в этом что-то красивое. Глаза её, направленные на костёр, из зелёных стали чёрными, внутри плескалось рыжее тепло. Лицо, почти не тронутое загаром, подёрнулось румянцем. В ушах сквозь сетку пушистых волос были видны дешёвые серьги колечками. Засмотрелся Женя, но в открытую не глядел – осторожно, краем глаза. Над равниной, над лиманом, дальними степями и пологими склонами, доходя до самых гор, чернеющих в ночи, поплыла вдруг песня, мягкая, не ломающая однородного ритма, неизвестно когда возникшая. — Эйла поёт, — вздохнула Люба. — Данил влюблён в неё. Тот, мгновенно сбросивший туман раздумий, едва не роняя назад шляпу, вскинул голову: — Ладно врать-то! Я в неё столько же влюблён, сколько в тебя тот гуцул, у которого я в Бакэу купил лошадь. Люба закатила глаза. — Вспомнил, тоже мне… Но Данила уже словил на себе любопытные взгляды остальных, поэтому останавливаться не собирался. Он, поглаживая бок гитарной деки, стал рассказывать длинную, с путаницей и ответвлениями, историю, иногда повторяясь или приплетая что-то не то, но всё равно всем было весело, а Люба, кажется, даже не обижалась. Только огонь порой кидался ей в щёки. — …Да, ребята, — выдохнул он под конец, — вот дура-то а! Вообразила, будто бы он в неё влюбился, а ему только сапфирная нить с шеи да браслеты её золотые и приглянулись. И стащил ведь! — Но потом-то вернул! — кричала, вся покраснев, Люба. — Когда Ионел его едва не зарезал! Женя, немного отсмеявшись и опустив запрокинутую голову, спросил: — Что за Ионел? — О, это такой знаменитый был человек, покуда из табора не ушёл! Вот я вам сейчас расскажу одну историю… — Да иди ты со своими историями, я не могу уже! — молвила сквозь смех Катя. Больше она уже ничего не могла сказать, потому как упала головой Варе на плечо, задыхаясь от негромкого, но трясущего её всю смеха и из-за него же стянувшей живот колики. Федька, всегда беззвучно смеявшийся, проведя ладонями по лицу, сказал: — Да уж, заканчивай с этим делом, я ж, недолго дело, лопну! — И на одного еврея станет меньше, — насмешливо протянула Варя, наклонив голову, – в таких случаях кто-то из их компании обязательно смешил всех до последнего, даже если сам еле держался, чтобы не расхохотаться, не закончив свою задумку. — И никто-то о тебе кроме нас не заплачет… — Душевно благодарен, подруга. И эти незначительные, казалось бы, фразы стали той последней каплей, которая породила самый сильный взрыв смеха, то нараставшего, то угасавшего неоднородно, который обыкновенно очень выматывает в несколько секунд. Снова Данилова безмолвная песня, перебор струн, подходящий под дальнюю песню Эйлы, раздались над берегом. Наступила чёрная южная ночь, и вскоре все, собравшиеся у костра, особенно Катя, Варя и Женя, изъездившие верхом не один десяток вёрст, ощутили гнущую их к земле усталость. Сидели молча, сил смеяться больше не было. В небе прорезались звёзды, затихло всё, в том числе голос Эйлы, ослабевший, растворившийся в ночи и сошедший на нет. — Славно спела, — тихо сказала Люба, подпёршая голову кулаком. — А помните, как, бывало, вы пели? Хорошо, ужас просто! Вы бы и деньги хорошие могли на этом делать. Федька, держащий перед глазами тлеющую красным кончиком обугленную палку, прицелил на неё взгляд: — А это дело, деньга лишней не будет. Варька, слышь? — Чего? — отозвалась та, вскинув голову. — Я може чего не то услышал, но вроде как Женька говорил, что вы куда-то ехать летом собирались? — К сестре отцовской. Поездом. — Живёт где? — Станица такая есть, Волошная называется. И станция так же. — Чего-то слыхал. Так, это к северу отсюда… Добро, — сказал он, подумав. — Я с вами. — Знамо дело, куда ж тебя девать. Федька, хлопнув себя по коленям, объявил: — Ну, значит так, товарищи, надо ехать туда. А если вы, девушки, к тому времени надумаетесь над делом, за которое мы говорили, то там как раз сейчас кое-где красные, глядишь, до них и подадимся. — Да возьмут ли они нас? — спросила Катя. Она улыбалась краем губ, но в глазах дёргалось волнение. — Не дрейфь, возьмут. Упросим, для разведок, мол, сгодимся, или ещё на что, люди им нужны. Но это потом, первое – достать денег на дорогу, потому что мне лично их взять честным путём неоткуда. Отсюда вывод – Любка верно сказала, что мы-таки поём вполне себе. Мысль улавливаете? — Куда петь-то идти? В церковь? — Женя будто ждал этого вопроса. — Ну, нет уж, дадут нам денег – чёрта с два. — Да почему сразу в церковь? — снова вмешалась Люба. — Кабаков что ли мало в городе? — Хорошо мыслишь! — Федька оживлённо выпрямился. — Всё приличней, чем на улице. Коль хозяин не очень прижимистый попадётся – глядишь, по трёшке и получим. Только вот репертуарчика-то у нас нема… — Да какая разница, что петь, — сказала Катя. — Главное ведь чтоб душой, а есть голос, нет ли – это уж всё равно, когда чувствуешь, о чём поёшь. — Факт, — подтвердила Варя. — Это ж как у артистов. А то, бывает, стоят, поют оперным голосом, а о чём поют – не понимают, не думают. Это ж хуже всего. — Вот, и я о том. Помнишь, Федь, у тебя гармошка была губная? Ты на ней «Шар голубой» играл, а мы пели в степи, когда закат встречали. Тот день в конце прошлого лета ни Федька, ни кто-то другой из присутствующих забыть никогда бы не мог, даже если бы захотел. — Она у меня и теперь с собой. Боюсь дома оставлять, не хватает ещё, чтоб кто из соседей украл да сменял на рынке, а то я ж их знаю. Он вынул из кармана старенькую, истёртую губную гармошку, потёр об рукав гимназической гимнастёрки, дунул на пробу. Скрипучий какой-то звук вышел, с хрипом. — Славный «Шар голубой» у нас получался… — Катя вздохнула и подпёрла кулаком голову. — Помните, как было в тот вечер? — И закат горел, как будто даже по-настоящему горел, — Варя окинула всех засверкавшими глазами. — Мы в траве сидели, рядом паслись лошади, а вдали горы чёрные-чёрные, город под ними, огни зажигались… В табор возвращались, когда уже ни черта не было видно. — Все мои спички спалили, а я их, да будет вам известно, два дня до этого сушил, — сказал с фальшивой обидой Федька. Посмеялись. — И так тихо кругом, что казалось мне что-то такое, — Варя сдвинула чёрные брови, — не знаю даже, как сказать. — Как будто мы, шестеро, одни на целом свете, и лошади наши одни, и больше не существует мест на земле, кроме той степи и гор, — сказал Женя. Он сам даже упустил тот момент, когда начал говорить. У него бывало такое, что он о своих словах не задумывался, когда точно знал, что у него в душе, – мысли сами собой шли, сворачиваясь в слова и предложения. Выходило на удивление складно. — Угадал, — Варя улыбнулась. И Женя сам от её взгляда улыбнулся, не отдавая себе отчёт, незаметно достал из петлицы стебелёк незабудки и осторожно, почти незаметно воткнул в смоляную Варину прядь над ухом. Варя, верно, заметила, но не пошевелилась. — Н-да, — глухо молвил Федька. — Хороший был день. Давно мы так, как тогда, не спивали. Варя, вдруг наполнившаяся сильным чувством, как всякий человек, воодушевлённый воспоминаниями, чуть покрасневшая от невесомого ощущения незабудок в тяжёлых прядях, решительно выпрямилась, хрустнув спиной, и заявила: — А мы хоть сейчас споём. Давай, Федь, а? Оживившийся Данила одобрительно на неё глянул и, пока остальные только поднимали головы, попросил: — А ну, давай, в самом деле, изобрази-ка. А я подхвачу, если надо. Федька только усмехнулся криво и, надув щёки, заиграл отрывистую мелодию на мотив вальса. Скрипела гармошка, гитара Данилы, пошедшая следом, мягко покатила свои звуки по ночному воздуху.

Крутится, вертится шар голубой, Крутится, вертится над головой, Крутится, вертится, хочет упасть, Кавалер барышню хочет украсть.

Пели Варя с Катей, Женя изредка подхватывал, но больше слушал, устало улыбаясь.