Это юность моя

После стали собираться у костра другие цыгане, появился и сам бáро. Он сидел безмолвно, поминутно совал дымящуюся трубку в гущу своих необъятных усов, наклонив голову вправо, отчего левый его глаз почти полностью закрывался. Все шестеро повечеряли с ними ярко-жёлтой кашей, что у них звалась мамалыгой, до того круто заваренной, что приходилось каждую ложку запивать. Запивать им дали вино, Варе с Катей – пополам с водой. Потом, обессиленные окончательно, они завалились в ворох подушек под пёстрым куполом шатра, Федька на пару с Женей бормотали страшные истории под уханье филина в ближней роще, которые, по правде говоря, действовали на девушек, лежащих рядом, больше успокаивающе, нежели пугающе. — …И вот, входит он, — говорил Федька, — и видит, что в углу тень какая-то стоит и глядит на него. — Как же она глядит, тень-то? — спрашивала Катя. — Обыкновенно, глазами. — Откуда ж у теней глаза? — не унималась Катя, косясь на Варю, как бы спрашивая, мол, правильно говорю? Та кивала и дёргала уголком рта в усмешке. — Да откуда, откуда, — Федька приподнимался с подушек, садился, махал руками. — Ясное дело, не как человеческие, а точечками такими белыми, как звёзды на небе или лампочки в темноте. Светят. Зрелище не для слабонервных. Да я их сам видел мельком! — Где это? — А у меня дома, в чулане. Спускаюсь, значит, а там из-за угла мигает на меня какая-то чёрная морда… Тут уже ни Катя, ни Варя, ни спокойный Женя не выдерживали – смеялись в подушки. — Ох и трепач ты, Федька, — выговаривала сквозь смех Варя. — Завязывай, спать пора. Проснулись поздно, поели, что было, попрощались и все четверо доехали на попутной телеге до города. Незабудки Варя сохранила, положив в карман. Время близилось к полудню. Идя по необыкновенно оживлённой мостовой вниз по улице, Федька сказал: — Хорошо бы теперь найти кабак какой-нибудь и желательно бы поприличней. Тянуть с этим, думаю, нам не резон. — Поискать, конечно, можно, только, чувствую, долго протаскаемся, ещё и по жаре, — сказал Женя, пиная камешек, то и дело попадавший в щербинки между булыжниками мостовой. — Неужели у тебя на примете ни одного нет? Федька жил в бедном районе, именуемом в народе Подгоркой – потому как рассыпан был по самому склону горы, – как следствие – прежде водился с отпетыми компаниями, подворовывая и при этом с еврейской расчётливостью собирая себе армию беспризорников-осведомителей, готовых ходить за ним хвостами, баловался дешёвым куревом и знал множество злачных мест. Воровские дела остались в прошлом, но все ходы в эти самые места, в которые ни Женя, ни уж тем более Катя или Варя никогда не смогли бы попасть, до сих пор оставались известны Федьке. Скривив недовольную мину, он призадумался, глядя в сторону и чуть не налетая на прохожего, потом ответил нехотя: — Да есть кое-какой… Пошли, ежели хотите. — Только давайте в тени где-нибудь, а то солнце печёт в самом деле, — попросила Варя, переплетая на ходу распушённые за ночь косы. Ей, черноволосой, действительно было хуже всех на полуденном солнцепёке, прокалившем всю мостовую, крыши домов и пыльную акациевую листву. И снующие туда-сюда люди легче совсем не делали. Федька прислушался к просьбе, негласно поддержанной даже белоголовыми Катей и Женей, и повёл их маленькими витыми улочками в зелени каштанов, мимо дворов, где через палисады переваливались цветущие вишни. По мере того, как они постепенно поднимались всё выше в гору, аккуратные чистенькие домики «среднего» района сменялись криво сооружёнными бараками Подгорки, дороги становились всё хуже. От жары расстегнули вороты, подвернули рукава, только Федька стоически шёл в наглухо застёгнутой тёмной гимназической форме. Так, непонятными переулками, где даже не могли разойтись два человека, чьими-то дворами и внезапно голыми кусками склона, выжженными солнцем, дошли сперва до полузаброшенной часовни, перелезли через каменную ограду и оказались у неприглядного дома, когда-то жёлтого, а теперь какого-то бурого, в чёрно-зелёных плесневелых подтёках. Маленькая дверь, низкие окна. — А приличной дорогой чего не пошли? — спросила Варя, останавливаясь и упираясь руками в пояс, чтобы отдышаться. И кивнула головой налево: там действительно вилась дорога получше той, которой они шли и которой было бы неприятно идти в одиночку. Невозмутимый Федька покачал головой: — Любопытной Варваре, как тебе известно… — Начинается, — Катя вздохнула, заходя в тень от низкого каштана. Один Женя первым заметил, как отворилась деревянная дверь дома, и увидел, как человек в косоворотке и коричневом клетчатом пиджаке, схватив за шиворот и за пояс грязного и заросшего мужика, наверняка пьяного, выбросил его на землю, ничем не вымощенную, точно полупустой мешок. — Ребят, гляньте-ка, — позвал Женя, не отводя от действия взгляд. Человек в пиджаке, молодой и русоволосый, обрывочно кричал пьяному: — …Я не знаю, какие порядки ты прежде знавал, может, никаких не знавал и вовсе… Только здесь у меня хоть и не ресторан, а всё же веди себя прилично или не появляйся уж совсем! Иди вон! Пьяный, покачиваясь, поднялся и презрительно кинул: — Какой культурный нашёлся! — Я не пойму, тебе мало? Так я же и Павла могу позвать, он тебе додаст. И человек в пиджаке двинулся к пьяному. Даже, наверное, не столько двинулся, сколько обозначил движение шага, но пьяный только плюнул и потащился себе восвояси. Человек, зачёсывая рукой волосы, невольно заметил наблюдающих и почти сразу признал среди них Федьку. При этом обречённо выдохнул и, всё ещё стоя у двери, пока ребята стояли под каштаном на другой стороне дорожки, сказал: — Фёдор! Явился всё-таки… — Что ж ты не здороваешься? Не рад старому знакомому? Ну, человек! Я, главное, с дороги, уставший, как пожарный конь, по жаре до тебя тащился, друзей потащил… — Я тебя об этом не просил. У нас, по-моему, уже был разговор. Я по-хорошему просил тебя не приходить, было такое? Федька, держа руки в карманах, равнодушно поджал губы и неопределённо дёрнул плечом. — Ну, было. — Ну, вот и не обижайся, что я не рад тебя видеть. Мне от тебя одного проблем много, так ещё дружков твоих не хватало, — человек небрежно кивнул на стоящих позади Федьки. — Чего пришёл? — Вот всегда ты, Ян, не дослушав, бочку на меня катишь! А я тебе, може, самые лучшие голоса города привёл! Не забыл ведь я за певичку твою сбежавшую. А ты – ругаться… Ну, впрочем, то дело твоё. Пошли, ребята. Он движением головы дал сигнал идти прочь, но Ян – тоже парень не промах – вскинув голову, бросил: — Неважный из тебя дипломат, Фёдор. С этого, то бишь, с главного, надо было начинать, глядишь, я бы, может, и не ругался. А то любишь ты свои лирические отступления – чёрт ногу сломит, к чему ведёшь. Федька, не сделав ещё и пары шагов, остановился, повёл на Яна глазами и лениво развернулся. — Зайти-то пригласишь? Или так и будем через дорожку слова бросать? — Заходите, если пришли, — Ян кивнул на дверь, за которой сразу и скрылся. За дверью была лесенка, тёмная и грязная, за истрёпанной занавеской – помещение, вопреки наружному облику дома, довольно чистое и широкое. Посетителей не было, за исключением трёх мужиков в рабочих спецовках, сидящих в дальнем углу. Напротив входа стойка, по обе стороны от неё по несколько столов, в углу какой-то проход, завешенный засаленной холстиной. За стойкой огромный мужик в зелёном жилете, с расчёсанными посередине волосами и параллельными стойке усищами, стоял и протирал висящим на шее полотенцем гранёные стаканы. Рядом стоял чёрненький кудрявый мальчик в блестящих низких сапожках, положив на стойку руки, а на руки голову. Где-то негромко играл патефон. Когда подходили к столу, Федька сказал вполголоса: — Вы больше помалкивайте, я говорить стану. Выпить предложит – даже не думайте. Такой дряни нацедит, потом сутки не очухаетесь с непривычки. Но Ян даже не подумал предлагать им, как выразился Федька, всякую дрянь. Лично на Варю он произвёл впечатление человека делового, судя по его дальнейшему разговору с Федькой, текущему с разными пререканиями, но по делу. Женя с капелькой зависти поглядывал на Яна, на его коричневый в клетку пиджак, наверняка недешёвый, в то время, как он сам носил бывший отцовский. Вообще Жене показалось, что Ян хоть и по виду не намного старше их всех, но ставит себя гораздо выше, даже обитая здесь, в самой бедной черте города. Кате же Ян вовсе не понравился, она поминутно глядела на мальчика у стойки, почему-то думая о его сходстве со своим младшим братом. — Ладно, пойте, — сказал, наконец, Ян после долгого разговора. — Приходите часам к шести, народу много будет. О цене договоримся. — Трёшник, — сказал Федька, сидя боком на стуле, одну руку положив на стол, другой оперевшись на колено. — Согласен. — Каждому! — Да ты в уме ли? — вскричал Ян. — Ведь это двенадцать рублей! Так не пойдёт, я ведь даже не слышал, как эти твои товарищи поют! Федька спокойно окинул его взглядом и заговорил тихо, глядя в сторону: — Поют как надо, ты уж поверь мне, всяко лучше твоей безголосой певички, как там её звали... Но воля твоя. Кабаков много, мы и почище твоего найдём, где за одни из лучших меццо-сопрано в городе, — он указал на Варю и Катю, — дадут гораздо больше. А сюда я ребят привёл, только чтобы тебе как другу помочь. Ну, стало быть, сидеть сегодня твоим маргиналам без музыки. Ну, сами песен поорут, по носу друг другу съездят, тебе не привыкать… Пойдёмте, ребят. Федька незаметно для Яна подмигнул чёрным глазом и поднялся со стула. Остальные встали следом и медленно пошли к выходу. Может, психолог из Федьки бы и не вышел, только не прошло и минуты, как Ян стукнул ладонью об стол (мальчик у стойки вздрогнул) и сказал: — Чёрт с вами! Червонец, согласны? Больше не могу. И то только если ты, Фёдор, не врёшь, а они в самом деле одни из лучших. Федька глянул на Варю и спросил сквозь зубы: — На билеты хватит? — Должно. Он кивнул и обернулся. — Вот это ж другой разговор. Так и быть, по рукам, только ради нашей с тобой дружбы. Жди вечером. Ну, прощевай. Он приставил ладонь к непокрытой голове и пошёл к лестнице. Ян, видимо, хотел крикнуть что-то вслед, но все четверо уже вышли на улицу. — Ловко ты его, — сказал Женя. — Учись, пока я жив. — Он нерусский что ли, или просто говор такой странный? — Чех он, Евгений, чех. Но это ничего ещё, вот раньше совсем еле-еле изъяснялся… Варя, потягиваясь, протянула: — Ну и долго ж вы болтали… Я всё, что можно и нельзя, отсидела. — Без подробностей! — Федька приподнял руку. — Но про одни из лучших ты уж завернул, — фыркнула Катя и прищурила глаза – сквозь сетку листвы ей в лицо попало солнце. — Не дрейфь ты, мы так споём – ещё благодарить будет. Потом немного ещё поговорили о чём-то несущественном, посмеялись, а Федька, будучи в хорошем расположении духа оттого, что дело удалось, начал: — Значица так: покуда по домам, встретимся здесь где-нибудь без десяти шесть. Репертуарчик продумаем и пойдём. Женька, с тебя гитара, с меня гармошка. А вы, девушки, распойтесь. И оденьтесь, там, получше, — бросил он и, перемахнув через ограду, пошёл в сторону своего дома. Когда миновали все повороты пути уже другой, более приличной дороги и оказались на улице, по которой прежде шли, Катя махнула рукой и пошла в свою сторону. Женя проводил Варю, перебежал дорогу и скрылся за углом. Варя вошла через калитку, наклоняясь от низких ветвей вишни, прошла тропинкой к своему входу. Дом был спланирован так, что помимо главного входа был ещё один, выходящий во двор, и именно в этой половине дома была Варина комната. Ей нравилось считать, что у неё практически была отдельная квартира, выходя из которой можно было не попадаться на глаза матери. Она отперла висящим на шее ключиком дверь и шагнула внутрь. В доме не было солнца, не было жары. В окно стучали ветки старой акации. Слева дверь в общую комнату была открыта. Варя осторожно заглянула: видно отсюда только закрытую дверь в комнату родителей, шкаф с посудой и стол посреди комнаты. — Явилась, — прозвучало оттуда глухо, но Варя вздрогнула, прошла в дверную щель. Мать сидела слева, у окна, за стойкой швейной машинки и шила. Вручную, с наклонённой головой на длинной шее, только вдевала и выдёргивала иголку длинными пальцами с отросшими прямоугольными ногтями. «Специально ведь, чтобы слышать, как я приду», — Варя горько усмехнулась своим мыслям. Дотянув стежок, мать подняла строгое худое, большеносое лицо. В тускло-сизых глазах светились квадратные блики от окна. Она была довольно ещё молодая, но частые бедствия, настигавшие её саму и её мужа в последнее несколько лет, преждевременно проложили на её лбу несколько бороздок от морщин, обозначили под глазами, когда-то ярко-серыми, сеточки тонких сиреневых венок. — Почему так поздно? — Да так, — Варя повела глазами, заложила руки за спину, облокачиваясь на косяк. — Так получилось. — Так… Первый час времени, а ты не пойми где, — презрительно бросила мать, вновь склонив беловолосую голову над шитьём. — И вообще, если хочешь знать, я не одобряю эти ваши поездки в табор. Нашли тоже с кем дружбу водить – с цыганами, с ворами… — Не говори так, они наши друзья, — сжав зубы, Варя подошла к столу, взяла кувшин и плеснула воды в стакан. — Дело я говорю. Слыхала я, кроме того, что ты умудрилась схватить тройку по поведению. Варя перестала пить и хотела уже что-то сказать, но мать продолжала: — Знаю-знаю, конечно ты тут не при чём. А кто же при чём? Танька Соловей? Её тоже не защищаю, но ваши склоки, я говорила, до добра не доведут. Вот, пожалуйста! Теперь ещё одно замечание и выгонят тебя из гимназии! Ведь последний класс оставалось доучиться! И перестань воду хлестать, поешь сядь. — Мы уже ели. Мать фыркнула: — Ну-ну. Но больше ничего не сказала. Варя ушла к себе. Незабудки из кармана она осторожно положила между страницами толстой книги, умылась, смывая жар и дорожную пыль, переоделась во что попроще, открыла окно над столом и села готовить уроки, пока было время до вечера. За стеной послышался мерный стук швейной машинки.