Это юность моя

Кошмарно медленно майский день сочился до вечера. Варя, кое-как сделав заданное, всё поглядывала на будильник на краю стола, где стрелки едва-едва двигались с мест. Даже несколько раз кричала матери, чтобы та сверилась со своими часами, но, как выяснялось, ходики в соседней комнате показывали ровно то же самое. Не давало успокоиться тоненькое чувство тревожного ожидания, а успокоиться надо было. Варя сунула руку на полку, достала первую попавшуюся книгу – «Отцы и дети». Ну, Тургенев так Тургенев. Она вышла во двор, оглядела материны клумбы – совершенно беспорядочное собрание цветов всех мастей, непременно больших и ярких. Как бы мать их не расхваливала, Варе всегда было приятнее притащить с луга охапку мелких ромашек или пастушьей сумки и поставить у себя на столе. Её никогда не прельщали пышные, стремящиеся ввысь гладиолусы и остролистные нарциссы, но нравились своенравные васильки и внезапно возникшие в блёклой степи всполохи маков. Мать не понимала, мол, высохнет этот веник и выбросишь, толку никакого, – тогда Варя даже ей назло привозила огромные букеты, собранные далеко за городом, и раскидывала кое-где по двору семена. Глядеть на цветы уже не хотелось. Затенённый акацией и чуть подальше алычой двор походил на таинственный сад. Среди кустов мяты и белой смородины уживались колоски пырея, крапива и прочий бурьян. Давно здесь не махал заточенной косой отец, равно как и не сидел под алычой на лавке, накрытой истрепавшимся половиком, покуривая цигарку. Варя терпеть не могла табачный дым, но почти каждый вечер, прохладный и тёмный, когда светились только окошки дома, а свет фонарей даже не доходил до глубины двора, выходила, завернувшись в платок, к отцу и молча сидела рядом. Отец курил, смотрел ввысь блестящими в темноте глазами с выражением какой-то надежды и, наверное, мечтал о чём-нибудь великом. Сидели, пока мать не загоняла спать. Лавка стояла всё так же, припорошённая какими-то сухими семечками от деревьев. Варя, взявшись за край тяжёлого половика, стрясла их на землю и, подумав, не выпуская его, пошла к акации, сильно разросшейся недалеко от забора. Высокая и крепкая трава даже не сразу подогнулась под тяжестью брошенного на неё половика, но сломилась, когда упала книга, и следом опустилась Варя, придерживая подол. Здесь её не было видно из окон дома и было ощущение, что она попала в другой мир маленькой жизни, глядя, как в траве шевелились изумрудные жучки, колыхались рядом растущие цветы. Эту книгу Варя взяла у Кати и читала уже полмесяца, но дошла только до половины, зато Катя одолженные у Вари рассказы Горького проглотила с упоением. Не то чтобы Варя медленнее читала, просто каждую сцену она старалась представить во всех деталях, вплоть до обстановки вокруг персонажей, иногда перед зеркалом думала, как бы она сама отыграла ту или иную реплику. Во всех гимназических спектаклях она обязательно вызывалась кого-нибудь играть и чаще всего ей доставались роли восточных красавиц, – были нá руку её чёрные волосы, – но вершиной Вариного таланта была роль Оксаны в гимназической постановке «Ночи перед Рождеством». Тогда из мужской гимназии набрали парней, среди которых были и Женя с Федькой, но они двое сыграли только в массовке, а Вакулу играл какой-то не знакомый Варе гимназист-старшеклассник, которому для этого лихо завили чуб горячими щипцами и немного обожгли ухо. До революции любили объединять силы мужской и женской гимназий и ставить всякое, но потом стало не до этого… …Варя выпуталась из воспоминаний и снова погрузилась в чтение. В книге в очередной раз появилась Одинцова. Это была любимая героиня Кати, которая одной только Варе и говорила, как хотела бы быть на неё похожей, сокрушалась, что нет у неё тёмных волос и белой кожи (она, кажется, круглый год была загорелой), как не бывает почти и спокойного взгляда. Варя читала, представляя разговор Одинцовой и Базарова в комнате ночью, Одинцову в широком белом платье, чувства Базарова, которые она сама могла понять и ощутить, лёжа в траве под акацией, куда солнце проникало только в виде светлых пятнышек на страницах, половике, траве, руках, падая через яркие листья. Читала, проговаривала в своей излюбленной манере: — «…Воспоминаний много, а вспомнить нечего, и впереди передо мной – длинная, длинная дорога, а цели нет...» Н-да, Анна Сергеевна… Она заложила страницу (прочитано было уже много) и перевернулась на спину. Угол обзора непривычный. Сквозь высокую голубизну неба, прикрытую с одной стороны листьями акации, виднелся завиток растущего месяца. То ли Варе казалось, оттого что она лежала в тени, то ли в самом деле жара начала спадать. Если до обеда солнце калило нещадно – теперь, видимо, ждать грозы. Варя не видела, что с моря, с запада, несло густые тучи. Это над их относительно невысокой горой не было ни облачка, а дальний хребет, под которым был соседний город, где работал на винзаводе Варин отец, макушкой уже скрылся под облачной шапкой. Варя лежала, закинув руки под голову. Косы, изгибаясь, лежали где-то рядом, подол шевелился от низко ползущего в траве ветерка. Уже полусон затягивал её в тёмную и вязкую пустоту, но что-то словно толкнуло её, и она открыла глаза. Громкий шорох ветвей раздался у забора. — Варвара Матвеевна, ты совесть имеешь? Времени половина шестого, а ты… спишь что ли? Варя, резко приподнявшись на локтях, повернула голову назад: в покачнувшихся кустах малины возник Женька. Она с усилием проморгалась: да, это действительно был Женька с гитарой за спиной, которого цепляли со всех сторон ветки малины. — Отдыхаю. Ты чего в кустах? — Да огородами прошёл. Мать дома? — Не знаю, — поднявшись, Варя оправила платье. — Из кустов выйди, не поломай только. — Надеюсь, ты идёшь приводить себя в порядок, — сказал он, осторожно разводя колючие ветки. — Точно так. Я быстро. Она унесла на место половик и книгу сунула в шкаф. Остановившись посреди комнаты, прислушалась – матери дома точно не было, должно быть, ушла на рынок или ещё куда. Она сменила простое своё тёмно-синее платье в белый цветочек на праздничное бледно-зелёное, найденное в закромах сундука, с широким и круглым белым воротником, обула чёрные туфли с ремешками, которые берегла для особых случаев. Расплетая косы, мельком глянула в зеркало – лицо за проведённый на степном солнце день загорело и сделало её действительно похожей на цыганку. Правы, наверное, Данила с Любкой. Свет, кроме того, падал так, что глаза казались тёмными. Волосы были расчёсаны, заново переплетены в косы и скручены вокруг головы в кольцо. Даже нашлись серьги получше, с зелёными камешками, правда застёгивались плохо и, если бежать, могли выпасть, но бегать Варя и не собиралась. В довершение она, послюнив палец, расправила брови и надела на шею шнурок с ключём. Сойдя с крыльца, она ждала, что Женя что-нибудь ей скажет. Но он молчал, только на секунду посмотрев на неё. У калитки они наткнулись на возвращающуюся Варину мать. — Куда собралась? — сходу спросила она. — Погулять, — замерев, ответила Варя. — Много гуляешь. Пусти-ка, — мать боком прошла во двор. — И опять до ночи… Тут Женя кашлянул и, шагнув в её сторону, сказал: — Вы, Регина Станиславовна, не беспокойтесь, мы только дотемна. Я Варю потом сам провожу, всё будет в совершеннейшем порядке. Он, одетый в чистую белую косоворотку, застёгнутую на все пуговицы и подпоясанную, в начищенных сапогах и причёсанный так, что почти ни один волосок не торчал на его своенравной голове, – всё это уже внушало доверие, – улыбнулся. Мать, стоя вполоборота, окинула его взглядом сверху вниз и обратно. — Ну, проводи, проводи. Кавалер… Но последнего её слова ни Варя, ни Женя не услышали, потому как пулей выскочили на улицу. Они в самом деле были представителями того поколения людей, родившихся и выросших в маленьком городе, у самого синего моря, какое, они думали, только одно такое в мире, среди зелени здешних улиц, с горами с одной стороны и степями с другой, с огненными закатами и беспросветно-чёрными ночами, — того самого поколения южной молодёжи, у которого в крови уже с рождения сидел дух свободы. И они действительно могли бы не появляться дома с утра и до полуночи, бродя по знакомым дорогам, но делать этого они почему-то не могли или не хотели. Варя всегда любила город именно ближе к вечеру, особенно в сумерки. Сейчас, положим, были не сумерки, но солнце освещало бока туч, висящих над морем. На улицы выбрались толпы людей, включая гуляющих с дамами военных в белых кителях, которым на сегодняшний день принадлежала власть в городе. И на Подгорке народу прибавилось. Варя, просунув руку в согнутый Женин локоть, шла, стараясь не глядеть на не внушающие никакого доверия лица местных обывателей. Пусть шли они не той дорогой, которой лежал их путь днём, – эта была получше, – но на них двоих, одетых пусть и небогато, но довольно хорошо для этого района, косились бедные, по большей части в крестьянских платьях прохожие. Так или иначе, снуя под шумящими от налетевшего ветра кронами разросшихся каштанов и прочей бесчисленной зелени, они добрались с другой стороны до кабака. В назначенном для встречи месте уже стоял Федька, пинающий камни. И, если Женя с Варей приоделись, то он так и остался в гимназической форме. Ещё бы – никто и не помнил его хоть раз в другой одежде за последний год точно. Завидев их, он, глядя на Варю, присвистнул: — Мать честная, ты ли это, Варвара? А ну, покрутись. Ну, ты таки натурально Вера Холодная! Только лицо не белишь всякой свинцовой дрянью. Женя промолчал, а, может, не успел ничего сказать, когда Варя обернулась в сторону, где замаячило что-то голубое. — Катя! Там, на широкой ограде часовни, действительно застыла Катя, не зная, как бы лучше перелезть, и махнула рукой высоко над головой. — Господи, да прыгай ты уже! — крикнула Варя, невольно шагая в её сторону. — И прыгнула бы, так я ж на каблуках! Как они днём миновали это препятствие в виде громадных тёсанных булыжников, Варя уже плоховато помнила, но уже висящие над городом пухлые тучи чуть погромыхивали, пахло грозой, ветер усиливался здесь, на склоне, поэтому она взяла за рукав Федьку, как показавшегося ей более решительным в этот момент, и направилась на помощь подруге. Федька, будучи ниже Кати на голову, тем не менее с лёгкостью подхватил её под локти и спустил на землю. — Жива ли? — спросил он, стряхивая невидимую пыль с её плеча. — Поцарапалась малость, — ответила та, нагибаясь и оглядывая красную полоску на голени. — Ничего, и так хороша, — Федька ободряюще улыбнулся, идя обратно к кабаку. На Кате было голубое платье с матросским воротником и белые туфли, уже изрядно поношенные. Волосы так и остались в косе, только были перевязаны пышной голубой лентой, а на голове была чуть набок надета соломенная шляпка. Они все, встав в кружок, навскидку определили песни, какие знали, какие Женя мог сыграть и Федька более-менее подхватить своей гармошкой, и их последовательность. Хоть репертуар вышел небогатый, – несколько романсов и каких-то популярных приставучих песен – но уже был примерный план. В любом случае, как рассудил Женя, если попросят, он может сыграть почти всё, что угодно, давно заученным боем шестёркой или простым перебором. Он играл на гитаре, сколько себя помнил, поэтому, если слышал песню, аккорды ни у кого не узнавал, а подбирал на слух. Под конец обсуждения Федька в очередной раз одобрительно дёрнул уголком рта: — С такими-то певицами грех нам червонец не заплатить! Ну, теперь пора. Он открыл маленькую дверь кабака и прошёл внутрь, но тут же в темноте, судя по тихим ругательствам, споткнуться. — Ну, давай ты ещё навернись! — Катя качнула головой и пошла следом. Варя прыснула и потянула Женю за рукав, чтобы чуть отстать от них. — Слушай, Женьк, — убедилась, что дверь закрыта, и перевела на него глаза. — Чего такое? — Вот Федька нас с Катей сейчас расхваливал, а ты почему даже слова не сказал? —она медленно пошла внутрь впереди него, улыбаясь и оглядываясь. — Разве мне, например, не идёт, а? Я думала, мне всегда шёл зелёный… Женя действительно шёл всю дорогу молча и очень утомил Варю этим своим молчанием. Теперь она решила во что бы то ни стало его расшевелить, даже если придётся в некотором роде поиздеваться над ним. Делалось это без злобы, поэтому Женя наверняка всё понял и будто бы смутился, но тоже улыбнулся и взял её за руку. — Да ну, чего ты? — он заговорил тише. На лестнице уже никого не было. — И тебе идёт, и на Кате тоже хорошо. Я ведь хотел тебе это сказать. — И поэтому всю дорогу как без языка шёл? — Варя вырвала свою руку с намеренной гордостью. Пусть пооправдывается. Женька в самом деле, зная Варю не первый год, понял, что к чему, и заговорил быстрее, всё стараясь заглянуть ей в лицо, которое она старательно отворачивала: — Зато сейчас говорю, ну, честное слово, не обижайся. Ты ведь такая красивая, я тебя такой красивой в жизни не видел, не вру ведь! Разве я врал тебе когда-нибудь? Да чтоб я сдох на этом месте, если было такое! Ну, Варечка, посмотри на меня! Та засмеялась и покачала головой, сверкая в темноте глазами. — О, господи, Женька… Вот ты всегда такой умный и спокойный, – и этим ты мне очень нравишься! – но иногда треплешься хуже Федьки, честное слово! Ей всегда было приятно, когда он, обычно действительно спокойный и немногословный, начинал смешить её своей болтовнёй, как сейчас, когда они одни еле-еле продвигались по лестнице. Поразительно было, откуда в нём за раз берётся столько слов. — А что такое? — Женя не унимался, и теперь уже было непонятно, кто кого дразнит. — Я разве что не то говорю? Это ж правда чистая, и ты сама хотела её услышать. Сейчас войдёшь – все там упадут! Ты ж как артистка, как тогда, на сцене в гимназии была, помнишь? Кого ты в тот раз играла, Кабато в «Хануме»? Вот, только сейчас ещё лучше! Ну, Варя, повернись уже, не могу я тут протиснуться! — и он стукнул ладонями по узенькому пространству на лестнице. — Всё, отстань! — Варя отмахнулась. — Ты всё ещё обижаешься? Ну, что мне сделать? Хочешь, хоть каждый день буду говорить, какая ты красивая? Хоть с утра до вечера! — Вот ещё! — Варя по мере приближения к входу в кабак чувствовала, что с этим надо заканчивать, хоть ей и было весело слушать всю эту околесицу. — Ты это для будущей жены своей прибереги. — А что? — Женька наконец ухитрился обогнуть её и встать напротив. — Ты права. Может, я и женюсь. Почему бы, собственно, нет? — На ком же это, интересное дело? — Варя насторожилась. Женя, поджав губы, дёрнул плечом с ненадолго вернувшимся к нему спокойствием, поднял на Варю светлые глаза с капельками веселья. — А хоть на тебе. — Да ну тебя, — в полутьме, слава богу, не видно было, как Варя от смущения и вместе с тем внутреннего удовольствия покраснела, всё ещё избегая смотреть ему в лицо. — А признайся, пошла бы за меня? — Замолчи, Женька, правда, ведь услышат, — шепнула Варя, вжимаясь спиной в холодную стену. Взгляд друга, который она еле видела, но чувствовала до напрягшихся поджилок, взволновал её сильнее, чем она думала. Ведь она столько раз играла на сцене, она может когда надо не выдать своих чувств. Женька шагнул к ней, отчего стало совсем не до смеха, но сам фыркнул, сверкнул в темноте зубами, бликующими в пробивающемся из-за занавески на входе свете, и склонил, извиняясь, голову, которую Варя, выдохнув, оттолкнула от себя раскрытой ладонью. — Дурак. — Вот и поговорили. Оба рассмеялись и быстрыми шагами преодолели остатки ступеней, оказываясь в кабаке. В этом помещении нельзя было узнать то, которое было здесь днём. Народу битком: рабочие, матросы, кавказцы и русские, люди, чьего рода занятий не угадаешь, подгорковские бедные всех мастей – все сидели с тяжёлым гвалтом, едва умещаясь за столами, махали стаканами в чёрных руках, издавая разнозвучное чоканье, кто-то орал песни, кто-то уже кого-то бил в тёмном углу. Хохотали девицы в дешёвых нарядах. В воздухе, и без того тяжёлом, спёртом, плавали длинные облака синего махорочного дыма, затеняя жёлтые лампы. Кудрявый мальчик, что днём стоял у стойки, теперь носился между столами с подносами, умудряясь ничего не уронить и не разбрызгать водку из штофов. Мужик за стойкой, перекрикивая посетителей, указал всем четверым на проход в углу, завешенный холстиной. Там в крошечной каморке за маленьким столом у стены сидел Ян и пил из лафитника что-то красное, видимо, из стоящей рядом тёмной бутылки. Увидев пришедших, он вскочил и одёрнул пиджак. — А, добрый вечер! А я вас жду. Честно говоря, Фёдор, не думал, что приведёшь. Вина хотите? Федька бросил: — Ты меня обижаешь, я же с тебя денег наперёд не взял. Сам пей свою гадость. — Зачем гадость? Я в порту у крымчан брал. Не как в тот раз, не дрейфь, этих я знаю. Федька с недоверием покосился на бутылку, взялся за горлышко и поднёс к носу. Видя заинтересованные лица своих друзей, сказал: — Как будто в самом деле хорошее. Ладно, можно, и то, только потому, что у меня к тебе доверие не перевелось ещё. Налей что ль. Женька, выпьешь? Женя молча кивнул. — Тогда уж и нам налей, — вмешалась Варя, вошедшая последней. — Понемногу отчего ж не выпить. — И то правда, — согласилась Катя. — Для голоса. Ян, разливая вино, глянул на них через плечо. — Мне не жалко, только залпом не хлещите, а то голова побежит. Варя вино пила только у тёти и не помнила вкуса совсем, только жжение в горле. Никаких последствий она потом не заметила. Насчёт друзей она не знала, но Ян предостерёг их с Катей с таким лицом, будто в лафитниках было не крымское вино, а какая-нибудь сваренная в подвалах подгорковская бодяга, которую, наверное, и имел ввиду Федька, заклиная не пить того, что предлагает Ян. Пили за успех. Коротко звякнули стекла, и снова тишина. Потом девушки с непривычки закашлялись. — Ну, — глухо сказал Федька, поставив на стол пустой лафитник. — Теперь можно и поработать. Ян вышел первым, что-то говоря мужику за стойкой. Все четверо, глядя на гудящую толпу, выстроились там же: Федька с гармошкой, Варя, расправляющая подол, Катя, нервно сдвигающая шляпку набок, и Женя с гитарой. Федька наклонился и сказал Жене: — Вино у него всё ж-таки дрянь, зря поверил. — Да ничего вроде. — Это тебе ничего, а я и получше пил. За крымчан он, конечно, насвистел, они такое не делают. А это даже не с нашего завода, его каждый второй местный сам за милу душу гонит из всякого жмыха... — Так чего ж ты всё выпил? — Неудобно было, сам ведь согласился. Да и надо ж было его задобрить… Катя в это время спросила Варю: — О чём это вы с Женькой там шептались? — Где? Когда хоть? — Когда! На лестнице. Думаешь, я не слыхала? Смеются, понимаешь, потом вдруг замолкли и снова… Ты лицо своё видела? Красное, как вишня! Варя хотела уже ответить, но тут Ян повернулся к ним и шепнул: — С богом, начинайте. Только – я вас умоляю! – ничего политического, мордобоя мне каждый день хватает. Кудрявый мальчик молча поднёс две низких табуретки и зачем-то поставил перед девушками, указал на них рукой и ушёл. Варя не растерялась и, оперевшись на тощее Федькино плечо, встала на табуретку. Катя сделала то же самое со слабой помощью Жени. В зале мужики и парни за столами, некоторые в обнимку с растрёпанными уличными девками, начали пялить на них глаза, но всё ещё не затихали. Катя дёрнула Варю за рукав и слабо кивнула. Варя полураскрытой ладонью махнула Жене, подав знак начинать. Тот ударил по струнам и в привычной небрежной манере начал негромко наигрывать песню. Федька узнал мотив и протяжно подхватил скрипучей гармошкой. Варя с Катей сперва нестройно, потом уверенней запели:

Две гитары за стеной Жалобно заныли... С детства памятный напев, Милый, это ты ли?

Сперва ничего не происходило, голоса терялись в общем шуме. Даже показалось, что всё это дело уже обречено, но потом мужики и парни, который ближе сидели, насторожились, зашептались, девки убрали с глаз волосы, – видать, давно уж здесь не пел кто-нибудь, кроме их самих да той сбежавшей певицы, – кудрявый мальчик подпёр кулаком щёку, облокотившись на стойку. Варя невольно улыбнулась и решила уж до конца пустить в ход весь свойственный ей артистизм. Надо было представить, что она на сцене… Катя, возможно, тоже об этом подумала и затянула смелее чистым голосом:

Отчего да почему Да по какому случаю Я одну тебя люблю, А пятнадцать мучаю?

Ян тихонько ушёл к своей каморке, встал, упираясь предплечьем в косяк и закурив, слушал и наблюдал. В зале начали мерно хлопать под мелодию, защерили пропитые лица, стали расталкивать тех, кто завалился на стол спать. Положено было ускоряться, когда добавился свободный и тоже немного небрежный, как его игра, но очень приятный слуху голос Жени, который не спеша зашагал в зал:

Поговори хоть ты со мной, Гитара семиструнная, Душа полна такой тоской, А ночь такая лунная.

Он на сцене бывал крайне нечасто, поскольку, как ему говорили, таланта к этому не имел, но зато когда с ним оказывалась гитара, его главная любовь, то он умудрялся создать настроение одним только наклоном головы, одним движением плеча, и сейчас использовал эту свою любимую способность. В зале засвистели. Девушки, раззадоренные вином и оживившимися слушателями, слезли с табуреток и тоже пошли между столами. Одобрительно глядели на них мужики и парни, подпевая одними губами, не решаясь в голос, девки – иные с завистью, но больше всё-таки с восхищением, провожали взглядами.

Ах, тебя я узнаю, Ход твой в ре миноре, И мелодию твою В частом переборе.

Один сидящий за столом парень с нагловатым лицом прилепился масляным взглядом к Варе, идущей рядом, вдруг, резко протянув к ней руки, схватил за край платья и за бок. Перестав петь, Варя оттолкнула его, извернувшись… Замолкли все. Женя метнулся было на помощь, но сидящий рядом мужик в матроске с силой толкнул парня так, что тот без сил повалился со стула. Его товарищ, повернувшись на стуле напротив, сказал: — Ты не серчай, хам он у нас и дурак, каких мало. Ещё и набрался. Первый мигнул Варе светлым глазом и добавил: — Пой, милая. Играйте, ребята! Варя сама улыбнулась им с благодарностью, насколько могла улыбаться, еле успев сообразить, что произошло. Остальные всё ещё немного беспокойно смотрели в её сторону. Женя так и замер на полпути к ней, гитара болталась на ремне через плечо. — Давайте следующую, — бросила Варя ободряюще. Пели ещё долго, до робких сумерек, когда уже отгорел закат. У Жени нещадно болели пальцы от струн, у Федьки кололо губы от гармошки, а Варя с Катей покраснели от усердия, когда Ян позвал их за холстину. — Ну, что тут говорить, угодили, — сказал он, улыбаясь одним краем рта. — Такого успеха давно уж тут не бывало. Получите, как договорились, свой червонец. Он достал из внутреннего кармана бумажку и отдал Федьке, первому, кто протянул руку. — Вот, а ты нас чуть было не прогнал! — Всю жизнь припоминать будешь? Ладно, у меня предложение. Хотелось бы, чтобы вы ещё раз пришли выступить. Как… — Вряд ли у нас это выйдет, — перебил Федька, пряча червонец в нагрудный карман гимнастёрки. — Мы уедем скоро, може, даже в ближайшие дни. Точно не скажу, когда, да только мы уж решили. Ну, пора нам до дому, так что тебе спасибо за приём, будь здоров, прощевай. Остававшиеся в стороне трое насторожились. — Вон оно что… ну, если вдруг надумаете, буду рад, приходите, — Ян пожал руку Федьке. — Прощайте. Когда прошли через зал, провожаемые всё ещё не заканчивающимися аплодисментами и свистом, миновали тёмную лестницу и оказались на улице, Варя, чувствовавшая что-то неприятное в груди, спросила Федьку: — Зачем ты сказал это ему? — Что? — Что уедем, ещё и ближайшие дни. Мы с Катей просили дать нам подумать, мы не можем так сразу, Федь! — Да не голоси ты, — равнодушно перебил Федька, заложив руки в карманы. — Сроку вам ещё день, потом чёрт знает что может случиться. Медлить нельзя. Ну, вот, а план таков: на поезде до твоей тётки, там прибьёмся к какому-нибудь пускай даже партизанскому отряду. Впрочем, главное сперва доехать, там увидим. Женя, — позвал он и вынул из нагрудного кармана червонец, — сохрани пока у себя, мне опасно дома такое держать – зараз стянут. Федька жил неподалёку отсюда, и Женя бывал у него, поэтому понимал, что опасения не напрасны. В его доме, состоящем из разных досок, жило по меньшей мере человек двадцать еврейской родни, некоторые из членов которой даже не помнили, кем друг другу приходятся. Не было кровати, на которой спал бы один человек, но была такая, на которой спали трое. И каждый вертелся, как мог, стараясь что-то перехватить, но каждый был бдителен, как Федька, берегущий свою гармошку, свою единственную ценность. За столько лет ему осточертела такая жизнь, и его главной мечтой было однажды сбежать от неё. Когда Катя пошла в свою сторону, Женя, как обещал, пошёл провожать Варю. Людей стало меньше, фонари зажигались слабовато, и, не замолкая, трещали цикады в кипарисах. — Варь, я же тебя сегодня не обидел? — Да вот ещё, чем хоть? Своим трёпом? — Просто ты идёшь и молчишь. — Во-первых, я столько за один вечер в жизни не пела, устала, во-вторых… Что было во-вторых, Варя не досказала, потому что, сворачивая за угол в полутьме, шедший чуть позади Женька задел какой-то угол низкого забора и остановился, хватаясь за бок. — Ты чего? — подойдя к нему и чувствуя, что ответить ему что-то мешает, Варя попыталась приподнять край его косоворотки. — Не надо, ничего, — он, не глядя на неё, остановил её руку. — Шаркнулся и всё. — Если бы просто шаркнулся, ты бы так не побелел, — строго сказала Варя, хотя едва ли могла различить настоящий цвет его лица. — Дай я посмотрю. Темнишь чего-то, но не ты ли нас вечно агитируешь всё друг другу рассказывать? А? Евгений, не зли меня сейчас! Пусти! Женя, как-то неопределённо мотнув головой, отвернулся, опустил свою руку, даже рванул на себе пояс, скользнувший своим концом на мостовую. Варя беспрепятственно и осторожно подняла правый край белой материи, и её взгляду предстало – как она поняла без нормального освещения – идущее вверх синее пятно чуть ли не во весь бок, казавшийся совсем белым. — Нагляделась? — с холодом молвил Женя, переводя на неё потемневшие глаза. — Дворник? — Он. Да не реви ты только, — он одёрнул косоворотку, заметив, как Варя накрыла рот рукой. — Пройдёт. Он, положив руку Варе на плечи, повёл её дальше. Остаток пути до её дома, который закончился, когда уже чёрная ночь накрыла город и особенно сильно тянуло холодом от мокрой земли (гроза действительно была, пока они пели), прошёл молча и в каком-то муторном чувстве, давящем на обоих. На прощание Женя, перегнувшись через забор к Варе, уже стоявшей в саду, тихо и быстро сказал: — У нас с Федькой всё схвачено, дело есть. Зайду потом, а пока до свидания. — То есть? — не поняла она, к чему он. — Поймёшь. И он, наискосок перейдя дорогу, через какое-то время пропал в темноте за стеной своего дома.