Это юность моя

Спал дневной жар, стало прохладно в платье с рукавами до локтей. Варя, оставшись одна в темноте, разгоняемой справа прозрачным светом фонаря, прошла через сад, отперла свою дверь ключом, висящим на шее. Тишина. В соседней комнате горел свет. Под дребезжащим умывальником Варя сполоснула руки и лицо и не сразу услышала, что стучали в дверь со стороны улицы. — Регина Станиславовна! — стучала, судя по голосу, соседка Сара. — Регина Станиславовна! Варя! Мать пошла отпирать, когда Варя вылетела вслед за ней на крыльцо, не переодевшись, и перед ней действительно предстала Сара, запыхавшаяся, с конвертом в трясущейся руке. С конвертом! — Вы простите, что поздно, да только днём я никого не застала. Почту разносили, я вашу захватила, — она прервалась перевести дух. — Никак от Матвея Афанасьевича! Берите. Сара ушла, приглаживая выбившиеся из такой же, как у Вари, причёски пряди. Мать закрыла в спешке дверь и метнулась назад в дом. Варя, забежав следом, сделала керосинку на столе ярче и села рядом. С треском разорвался конверт, в котором оказалось не одно письмо, а два. — От папы? — Да. Одно тебе, другое мне, — сказала мать, разворачивая своё неловкими пальцами. — Возьми ужин и иди к себе. — Почему уйти? — Ради бога, Варя, иди, не мешайся. Рядом, накрытая полотенцем, стояла тарелка с ужином. Варя, седерживая гнев, схватила её и, сжимая в ладони письмо, ушла к себе. Она извлекла из небольшого жизненного опыта, что людей сплочает общее горе или общая радость. Но даже в такой момент, когда пришла первая за месяц весть от отца, мать не захотела сблизиться с ней. Варя села за стол, зажигая керосинку, вынимая из причёски шпильки, – косы упали ей на плечи, – и развернула желтоватый прямоугольник бумаги. Знакомым кривым почерком ходил карандаш: «Здравствуй, милая Варюшка! Пишу тебе уже поздно ночью, когда мысли в кучу и болит голова, но всё же пишу. Так долго не было от меня вестей, потому что был ранен. Пуля в грудь и всё равно жив! Повалялся в лазарете и ладно. Ужас что творилось и до сих пор творится на фронте. Белые и местные банды свирепствуют вовсю. Но мы живём помаленьку, деревни освобождаем. Иной раз вспомню я о тебе – мне и легче на душе станет. А вообще, всякое бывает, и тяжело, и весело. Можешь ты себе представить кавалерийский бой? Несётся лава на лаву без единого выстрела, шашки свистят! У врага волосы дыбом… Сам видел их глаза – никому не пожелаю. Это тебе не германская – вшей окопных кормить, тут великое дело делается! У нас, говорят, белые теперь. Ничего, выпроводим! Теперь такое положение переменчивое. Скоро заживём, как никогда прежде не жили. И все братья, отцы, мужья и сыновья домой вернутся. А покуда повоевать надо. Но мы повоюем, не за кого-то там, как в германскую, а за себя, за будущее своё. Сколько копилось в нас этого самого протеста, теперь прорвало и уж не остановимся! Ты счастливая будешь – тебе в новом мире жить. Теперь пора идти поспать до рассвета – на рассвете в засаду. Коли не очень складно написал – не обессудь, второй час ночи, глаза не глядят. Напиши мне, милая, как живёшь и что нового у тебя случилось за это время. Береги себя и маму, дружи с хорошими людьми, живи по совести. Тогда спокоен буду. Жду ответ, Твой отец». И в конце закорючка – отцовская подпись. Ком передавил Варе горло, защипало в носу. Поразительно, как отец так легко рассказывал о ранении и положении на фронте, когда едва не погиб, а Варя сама измотала себе все нервы в этот месяц, боясь однажды получить с почты похоронку. Она вытащила из ящика чистый листок, макнула перо в чернила и стала быстро строчить, порой делая лишние крючки на буквах: «Здравствуй, дорогой папа! Нет слов, как я волновалась за тебя в этот месяц. Я очень рада, что с тобой всё хорошо. У нас действительно теперь белые, но мало мне верится, что они продержатся долго. Живу неплохо. Ничего особенного пока не происходит, разве что ссорюсь с гимназистками, но мы с Катей против них всегда выстоим. Мне очень хочется скорее тебя увидеть. Я тебя очень люблю и очень жду. Живу, надеясь, что когда-нибудь мы снова вместе поедем на хутор, а пока только я собираюсь с ребятами туда поехать. Даже Федька за нами как пить дать увяжется. Что бы я делала без них – не знаю. Мы даже денег на билеты заработали, в кабаке пели. Маме не скажу, а то начнёт опять нотации читать. Теперь уж вечер, ночь скоро. Завтра в гимназию, мне пора ужинать и спать. Мама у себя тоже читает твоё письмо. Почему ты написал нам по отдельности? Отвечай скорее, Варя». Она сложила листок и принялась за оставленный ужин. За стеной послышались всхлипы. Варя не поверила и перестала жевать, вслушиваясь. Точно, мать плакала. Закончив есть, она тихо приоткрыла дверь – мать, зажав рот рукой, вся красная от слёз, всё ещё держала в руке письмо. Варя, не поднимая глаз, подошла, оставила на столе тарелку и свой листок, сказала севшим голосом: «отцу» и ушла. Мать лучше оставить в покое. Не нужно успокаивать – будет только хуже, начнутся крики, и Варя уж лучше уйдёт добровольно, чем позволит выгнать себя силой. Она убрала на место платье, переоделась в ночную рубашку, завязывая верёвочки на вороте и погасила керосинку. В щели под дверью тоже пропала оранжевая полоска света. Небо чернело, в окно ярким пятном смотрела большая луна. Варя села на постель, подобрав под себя ноги. Волосы были распущены и покрыли её полностью. В зеркале напротив был виден только её бок, сплошь накрытый чёрными прядями. Всё ещё полная радости и вместе с тем смятения, она стала наощупь заплетать косу. Только бы мать скорее отправила письмо… Пусть даже не будет ответа, главное отец получит от неё весть. С этими мыслями Варя мягко повалилась на подушку и ухнула в черноту сна.

***

Ночь была по-южному совсем чёрная, но Женя, идя по улице, не знал, радоваться этому или нет. Темнота укроет, но он рискует снова напороться на какой-нибудь забор, тем самым посадив себе ещё синяков и повредив то, что несёт в карманах. Фонари были, конечно, не электрические. Мрак немного разгоняли, но при желании остаться неузнанным можно. Он, шагая вниз по улице, дошёл до Катиного дома, обычного деревянного дома, как большинство в этом районе. Неслышно войдя во двор, пригибаясь, Женя чуть не под кустами подошёл к Катиному окну, осторожно заглянул в приоткрытую раму за старую кружевную занавеску. Горящая керосинка на столе выделяла из тьмы кровать, где под одеялом кто-то лежал, слева у стены и сидящую рядом на табуретке Катю в ночной рубашке, опустившую голову. Женя, обведя вокруг глазами и убеждаясь, что во всех соседних окнах света нет и рамы закрыты, присвистнул. Катя вскинула голову, прищурилась, узнавая. А узнав, беспокойно глянула на лежащего в кровати и быстро и очень тихо подобралась к окну, распахнула раму так, что Женя моментально вскочил на подоконник. — Ты чего тут забыл на ночь глядя? — спросила Катя сердито. По глазам было ясно, что она не рада сейчас кого-либо видеть. Женя склонился к самому её лицу и зашептал: — Дело есть. Дворника помнишь? — Ну? — Придумали мы с Федькой план кое-какой, а вы с Варькой нам поможете. Собирайся, пойдём. — Куда ещё? — Куда надо, увидишь. — Нет. Не могу я уйти. В эту же самую секунду с кровати послышался слабый стон. Из под одеяла высунулась чёрная кудрявая голова, позвала, испуганно озираясь: — Катя… Катя, ты где? Женя тут же спрыгнул вниз с подоконника. — Я здесь, здесь, — мягко отозвалась Катя. — Не уходи! — Я никуда не ухожу, лежи. Подойду сейчас. Она вздохнула и шепнула Жене, не глядя на него: — У меня вон что. — Брат твой? — Да. Плохо ему, отравился наверное. От него отойти нельзя, сижу отпаиваю. — А родители? — У дяди в гостях всё сидят. Поди уж и ночевать останутся, чего им ночью-то тащиться… Прости, Женьк, а пойти не могу. Я ведь не струсила, не подумай, но посуди ты сам… — Да ладно уж, чего там, мы сами как-нибудь, — Женя только махнул рукой. — Ладно, пойду. — Погоди! А что делать-то будете? — Не могу сказать. Прости, но не могу, Кать, если ты с нами не идёшь, — ответил он, сжимая подоконник и не глядя на неё. — Не подумай, что не доверяю, просто нельзя никак… Он Кате доверял, как самому себе, и хотел бы, наверное, рассказать ей всё, что они с Федькой успели надумать. Но в последнее время на него особенно сильно действовала ситуация в городе и вообще в стране. Люди, бывшие прежде друзьями, спешили оговорить друг друга, ложно уличить в чём-либо, что могло не понравиться новой власти, чтобы обезопасить самих себя на какое-то время. Чужая душа – всё ещё потёмки. Повидал Женька таких подлостей, но не узнавал сейчас свои мысли. Разве могла бы Катя предать? — Я же всё понимаю, — сказала она, подумав. — Ну, скажем, был бы ты военный, а я – нет, и была бы у тебя военная тайна. Ты бы не доверил её мне, каким бы близким другом я тебе не была, так? — Так, — Женя посмотрел на неё из под светлых бровей. — Но от этого ты ведь не перестанешь быть честным человеком. Ведь это главное для тебя – честность? Женя кивнул, уже прямо глядя на Катю. — Надо будет, расскажешь, или я сама уж узнаю от Вари или ещё от кого. — Да, — он кивнул снова и быстро пожал ей руку. — Я пошёл. Только, что я был здесь, никому. — Могила. Катя перегнулась через подоконник и понаблюдала за тем, как Женя ушёл со двора так тихо, что даже кусты не шелохнулись. Только на прощание почти неслышно с ночным ветерком донестись до неё слова: — Когда всё сделаем, мы расскажем, я тебе слово даю! Невольно съедаемая любопытством, Катя вернулась к кровати, поглядела на измученное восковое личико брата. До последнего в ней спорили его чёрные, как вишенки, глаза и синие решительные глаза Жени. Брат, пусть и не родной, а только по матери, был у неё один. Он, конечно, часто раздражал её, но сейчас его беспомощный вид не позволил ей куда-то уйти… …Итак, была ночь. Варя спала, откинув одеяло. Подол рубашки задрался над коленями, рукава сбились выше локтей, – жарко. Стук. Короткий, в стекло, словно кто-то бросил камешком. Варя открыла глаза мгновенно, будто и не спала, но осталась лежать в прежней позе. Кинула взгляд на будильник, кое-как разглядела – без двадцати двенадцать. Ещё стук. Она вскочила, одёрнула рубашку, глянула в окно, обойдя стол. Там стоял Женя. Увидев её, жестом показал отпереть раму. Варя, поняв, сдвинула щеколду и, высунувшись, шёпотом спросила: — Жень, ты сдурел что ли? Я уж третий сон видела. — Прости, но поважней твоих снов дело есть. Одевайся. Варя с силой проморгалась, всё ещё держась за раму. — Чего? Какое «одевайся», ночь-полнóчь! — Мне время не интересно. Давай скорей, расскажу по дороге. — Да никуда я не пойду! — Слушай, Варька! — Женя посерьёзнел ещё больше. — Хочешь ты, чтобы всякая сволочь несла наказание, чтобы не поднимала руку на наших людей? Дворника помнишь? Синяки наши с Федькой помнишь? Отомстить хочешь? Если да, то поторопись, а нет – так какая же ты после этого дочь красноармейца? Всякого русского человека легко взять на слабо – нехитрая истина, известная, любому мальчишке. Поэтому эта речь Женьки, у которого в темноте гневно светились глаза, подействовала на Варю. Она не пожелала уронить честь своего отца, пусть даже идя на какое-то сомнительное дело. — Ладно, жди. И огородами в следующий раз не таскайся, увидят. Варя закрыла окно, одёрнула занавеску и осторожно, стараясь не скрипеть деревянным полом, подумав и обернувшись на дверь в соседнюю комнату, стала лихорадочно быстро одеваться в то, что первое попадалось под руку, кое-как натянула и зашнуровала сапоги. Никогда так тихо она не отпирала и не запирала дверь ключом, никогда так тихо не спускалась по скрипучему крыльцу, аккуратно, по одной ступеньке, ступая на носочек, боясь почувствовать на спине взгляд. — Что за дело? Они вдвоём быстрым шагом направлялись в сторону мужской гимназии. И только теперь стало заметно, что у Жени из карманов торчало что-то длинное, прикрытое рубашкой, напоминающее бутылки. Он поднял край рубашки – там действительно оказались бутылки, но из горлышек почему-то торчали тряпки. — Это что? — Сама скоро увидишь. — Что делать надо? — Ты дворника отвлечёшь, если будет нужно. Выманишь из дворницкой, скажешь, мол, нужно чем-то помочь, отведёшь подальше от гимназии. А когда спохватится, беги. — А Катя с нами? — Нет, дома она с братом сидит. Говорили шёпотом, идя по пустой улице. Не хватало ещё напороться на патрульных в комендантский-то час… За углом их ждал Федька. Выглянул из-за дома, оглядываясь, махнул рукой. — Всё-таки согласилась? Добро, — сказал он шёпотом. — Посмотришь, интересно будет. Идёмте живей. Втроём они скрытно, пригнувшись, дворами прокрались к гимназии, ведомые Федькой, пытаясь не споткнуться в темноте. Хорошо, что май – всюду многочисленные деревья в пышной листве, а если не деревья, то кустарники или высокие сорники. Прятаться одно удовольствие, но приходилось щуриться от веток. Во двор гимназии пробрались через погнутые чугунные прутья в неприметном углу забора и быстро юркнули вбок, влево, где опять-таки росли, низко наклоня ветки, яблони и кусты молодой шелковицы. В этих зарослях они прошли ещё немного и наконец перед ними предстала дворницкая – деревянная низкая пристройка к зданию гимназии с двумя крошечными окошками, темнеющая чёрным пятном. — Вот и наш объект, — шепнул Федька. В это же время из дворницкой вышел человек с бородой. — Пошёл куда-то… Значит, всё-таки не придётся тебе, Варька, отвлекать, так что сиди, не дёргайся. Ладно, надо действовать. Он, глядя в упор уходящему дворнику, протянул руку Жене. Тот сунул ему одну из бутылок. — Отойти, — велел Женя Варе. — И волосы спрячь, сожжёт. Варя успела убрать не перевязанную ничем косу за плечи, прежде чем до неё дошёл смысл сказанных Женей слов. Ужас кольнул ей грудь, но она не успела даже вскрикнуть – Федька уже поджёг тряпку, торчащую из горлышка, уже бросил бутылку в окошко. Звон стекла, потом вспышка, осветившая их лица – и вот уже горела внутри эта ничтожная пристройка. Варя зажала рот рукой, и тут же Женя, оттеснив её рукой подальше, бросил вторую бутылку туда же. Совсем нешуточный пожар кинулся ей в раскрытые от ужаса и одновременно восторга глаза. Не успела она опомниться, как Женя схватил её руку и потащил через кусты к дыре в заборе вслед за Федькой. На шум пожара прибежал со стороны ворот дворник, они замерли и присели, находясь в нескольких шагах от него, скрытые сеткой листвы. Варя ещё никогда не видела подобного ужаса в глазах человека, какой сейчас сверкал в глазах дворника. Пока он замер, тише мышек они продолжили свой путь, но уже не к дыре в заборе, которая была как раз в поле зрения ошалевшего дворника, а к воротам позади него. Вот уже и дворник остался позади, всё ещё не веря в происходящее, спасительная решётка ворот была совсем близко. Федька, рванувшись вперёд из кустов, толкнул её… Не поддалась! Загромыхали чёрные прутья. — А ну сто-ять! — закричал позади них громовой голос обернувшегося дворника. Страшным он показался, очерченный громадным пламенем, и, конечно, успел разглядеть их лица в ярком свете. У Вари перехватило дыхание, она не могла сдвинуться с места. — За мной! — Федька рванулся вправо. За ним Женя, снова тянущий Варю за руку. Никаких не было мыслей в голове, только бы ноги несли быстрее, только бы больше не попался в темноте предательский камень или ещё чего, только бы не подвернулся каблук. Варя уже не могла вспомнить, как они вбежали в гимназию через чёрный ход, понеслись по тёмной лестнице вверх, слыша тяжёлый топот внизу. Завернули в залитый лунным светом класс, придвинули кое-как к двери тяжеленную дубовую парту. Было тихо, только слышалось, как все трое загнанно дышали, уперев руки в колени, да дворник с грозным топотом приближался и кричал: — Запомнил! Всех запомнил, сукины дети! Поплатитесь ещё! Крики разносились эхом по пустому зданию, и от этого казались ещё страшнее. Когда раздались первые сильные удары в дверь, Варя поняла, что деваться им теперь некуда. — Дрянь дело, — выдохнула она. — Придётся сдаться. — Вот уж не доставим ему такой радости, — отрезал Федька и подошёл к окну, распахивая старые высокие рамы. — Надо прыгать. — Что? Он не ответил – вскочил в одно движение на подоконник и, навалившись на руку, перемахнул через него, исчезая в темноте. Женя и Варя обменялись взглядами и одновременно метнулись туда, свешивая головы. Эта стена гимназии не была огорожена, сразу выходя на невымощенную дорогу, зато под окном росли громадные кусты розовых пионов. Федька выпрямлялся в этих кустах, закрывающих его до пояса, и отцеплял от ветки штанину. — Ну, живей! Удары в дверь становились всё сильнее. — Варь, прыгать придётся, хочешь ты этого или нет. Смотри, — Женя начал быстро объяснять, — здесь всего лишь второй этаж, в пионы прыгнешь, как на подушку. Я покажу. Он влез на подоконник (видимо, делал это не впервые), спустил ноги за окно и, убедившись, что Варя запоминает каждое движение, оттолкнулся руками. — Давай! — сказал он, приземлившись, и махнул ей рукой. Варя, глотая страх, сжала холодный подоконник и глянула вниз. Женя и Федька отошли в стороны. Куст внизу был уже чуть-чуть примятый, но сбившиеся в кучу шапки пионов казались большими и мягкими. Одним страшным звуком стал хруст сломанного дерева двери и скрип по полу немного сдвинутой с места парты. Голова дворника, просунувшаяся в щель, вперилась гневным взглядом в Варю. Немой ужас заледенил её горло. Она, больше не колеблясь, села на подоконник, прокрутилась на месте, свешивая ноги и собрав подол юбки в кулак, и быстро соскользнула вниз… Листва и цветы малость смягчили прыжок. Только на несколько мгновений Варю всю насквозь прошил смертельный страх, вышибло дух, она разжала руку, подол у неё, наверное, задрался, но это было совсем не важно. На ладонях содралась кожа, сильно ударились колени, на которые она невольно опустилась, но могло быть и хуже. — Врассыпную! — бросил Федька, едва она успела подняться с земли. По трём разным сторонам рванулись они в темноту неосвещённого переулка, где лаяли собаки. На улице, куда выходили ворота, уже слышен был гомон проснувшихся и выбежавших на пожар людей. А обезумевший дворник вынес-таки дверь полностью и заметил на полу рядом с распахнутым окном что-то блестящее. Это была серьга с фальшивым зелёным камнем.