Это юность моя

Погони не было, да и не могло быть, поскольку в этой шумихе никто точно не заметил бы трёх подростков, но Варя, задыхаясь, петляла по улицам, прокладывая замысловатый путь к своему дому. Уже на бегу она поняла, что у неё из левого уха выскользнула серьга, но когда именно, уже не могла вспомнить. Саднили ладони, в которые наверняка попала грязь, в горле пересохло.  Подбегая к своему двору, она резко остановилась, стараясь восстановить дыхание. Тихо совсем, казалось, каждый её рваный вздох слышит весь город от Подгорки до самого моря. Оглянувшись, Варя подняла подол юбки и оглядела колени – красные, скорей всего проступят синяки. Ладони не лучше — несколько косых ссадин с чёрными крупицами земли. Отряхнула о юбку, терпя жжение. Подниматься по крыльцу было отдельным испытанием – на носочках, в особые места, чтобы не заскрипело, проклятое. Также тихо и медленно отпирала дверь, чтобы ледяной ключ как по маслу врезался в скважину, чтобы не щёлкал.  В полуоткрытую дверь Варя скользнула, точно приведение. В соседней комнате было тихо, во всём доме шторы наглухо задёрнуты. Обернулась, запирая замок, но едва тяжело провернулся ключ, как перед Варей показалась её тень, обведённая жёлтым светом. Она бросила взгляд через плечо – за её спиной стояла мать с керосинкой в руке. Оправдываться было нечем.  — Мам, я… — Мало того, — не своим голосом выдавила мать, блестя глазами, — что ты стала хуже учиться, что на твоё поведение жалуются учителя, мало того, что ты целыми днями пропадаешь невесть где со своей компанией, так теперь ещё и стала бегать куда-то по ночам! Варя дрогнула и хотела уже хоть что-нибудь ответить, но из болезненно сдавленного горла ничего не успело выйти, когда мать продолжила: — Можешь не говорить, где была, даже знать не хочу. Ты погляди в зеркало, в каком ты виде! — подошла ближе и ткнула Варе в грудь. — Пуговицы криво, волосы растрёпаны. Ложись спать сейчас же. А завтра мы с тобой разберёмся.  И ушла.  Варя только в эту секунду позволила себе выдохнуть. Муть в глазах понемногу ушла, осталась липкое ощущение тревоги внутри. В последних словах матери, сказанных спокойно, угадывался угрожающий смысл. Варя подскочила к зеркалу – в темноте показалось её потрёпанное отражение, выдающее с потрохами то, что она снова вляпалась в неприятную историю. Она знала, как мать умеет устраивать скандалы, начиная медленно, вытягивая по нитке, а заканчивая криком на всю улицу. Эти сцены были её кошмаром с самого детства.  Загремел умывальник, вода зажгла ссадины на ладонях. Варя терпела, сжимая зубы. Сапоги она бросила где-то рядом с кроватью. Брякнула об стол серьга, блуза, где пуговицы и впрямь были застёгнуты не в том порядке, и юбка полетели на стул. Только один завтрашний вечер навеял на Варю нешуточный страх, стянувший тупой болью низ живота. Она надела рубашку, хлебнула воды из стакана на столе и повалилась на постель, кладя тыльную сторону ладони на горячий лоб. В голове одна сложнее другой ворочались мысли. И ни одна из них не давала ответ на вопрос, что Варе делать дальше… …С утра не прозвенел будильник, который Варя забыла завести сперва из-за отцовского письма, а потом из-за ночного дела. Стрелки сложились на половине одиннадцатого – опоздала. Безбожно опоздала. Едва Варя это осознала, судорожно вскочила на пол, как тут же осела обратно. Боль прострелила правую ногу, которую, как казалось, она просто сильно ушибла. Вчерашние ссадины потемнели, колено не распухло, но тронуть его было невозможно. Какая уж сегодня гимназия...  Матери не было дома, как и письма для отца, оставленного на столе. Варя, кое-как одевшись, держась за косяки и мебель, доковыляла до материного ящика, где точно должна была остаться какая-то жирная мазь от ушибов или чего-то подобного, которой мать лечила ногу отца, когда он совсем сильно хромал после фронта.  С одной стороны вроде и хорошо, что так всё вышло. Не придётся светить в гимназии, где, возможно, уже обо всём пронюхали. Но умом-то Варя понимала, что это обычная трусость, которая, возможно, ей аукнется. Ведь в любом случае заподозрят неладное, тем более если ведьме этой инспектрисе уже всё известно.  Да какая уж теперь разница, поздно метаться. Делать нечего.  Мазь помогала, но очень медленно, поэтому Варя, сверх того обмотав колено марлей и тёплым платком, долго сидела за столом, неподвижно. Читала, стараясь изо всех сил думать о сюжете. Но думалось периодически о том, что даже если дворник её не слишком хорошо запомнил, то всё равно подозрение первым делом падёт на неё, как обладающую не самой чистой репутацией в гимназии. Но сейчас действительно ничего нельзя было сделать.  После обеда, когда Варя, сидя у себя в комнате, шила и пела что-то от скуки, периодически потирая колено, в дверь, в её личную дверь, постучали. Она как была, босая и в тёмно-синем платье в белый цветочек, из которого она уже выросла, которое было ей коротковато и вплотную сидело на ней, с полурасплетёнными косами, открыла дверь ключом и замерла. Перед ней на крыльце стоял человек с огромными усами и в белой тужурке, держа в руке фуражку.  — Так вот вы какая, — негромко сказал он, и усы его поползли вверх. — Здравствуйте. — Здравствуйте, здравствуйте, — проговорила Варя, не шевелясь и не меняясь в лице, но насторожившись внутренне. — А вы, собственно, кто будете? — Я следователь, фамилия моя Левашов. Позволите войти? Скользнув взглядом по тёмным петлицам, Варя посторонилась. Скрипнуло крыльцо, следователь шагнул в комнату, оглядывая углы и зачем-то потолок, и без всякого приглашения сел на стул у Вариного стола, положил рядом с собой фуражку. Варя же села на кровати напротив, сохраняя непроницательность лица, хоть и захолодило внутри тревогой.  — Однако, интересно как, у вас даже есть своя дверь. Сами придумали? — Нет, это было до моего рождения.  — Право, очень интересно… Прямо как у подпольщиков, знаете, тоже бывает… А отчего вы сейчас не в гимназии? — Нога болит.  — Что-то случилось? — Я упала, — ответила Варя, ниже натягивая подол и чувствуя, что этот разговор издалека ей уже очень не нравится. — Прошу вас… Вы ведь не просто так пришли, чем я обязана? Следователь кашлянул, отведя взгляд.  — Простите, что, может быть, беспокою вас, Варвара… как вас по батюшке? — Матвеевна.  — Варвара Матвеевна, я к вам вот по какому делу… В ночь со вчера на сегодня некая группа лиц совершила поджог мужской гимназии.  Варя очень сильно надеялась, что не дрогнула от этих слов. Очень сильно. Дурой она себя не считала и сейчас, наскоро раскинув мозгами, решила увиливать как только можно, и не врать, и не сознаваться. Нет у него на неё доказательств.  — А при чём тут я? — Вы послушайте дальше. Поджог был совершён, судя по всему, бутылками с зажигательной смесью… О, это самое варварское оружие в наши дни, не находите? Так вот, загорелась пристройка. Единственный свидетель – дворник, как раз там живущий.  — И что же, вы его допросили? — Увы, он напился и давал, прямо скажем, смутные показания. Хотелось бы узнать больше… Но ясно то, Варвара Матвеевна, что были трое: двое молодых людей и одна девушка. Был обыск во всей гимназии, но он ничего не дал… Зато дворник вручил нам, глядите-ка, вот что.  Не сводя своих каких-то колючих глаз с Вари, Левашов вынул и положил себе на раскрытую ладонь серьгу. Ту самую проклятущую серьгу, выскочившую из уха в пустом классе. Терпя истерическое сердцебиение, доставляющее боль, Варя с самым искренним выражением неведения на бледном лице смотрела на тускло сверкающий зелёный камешек. Краем глаза она зацепилась за вторую серьгу, неосторожно брошенную вчера ночью на стол, которая валялась теперь за стаканом с перьями. Не должен заметить.  — Любопытная деталь, Варвара Матвеевна, как вы считаете? — Вы, кажется, сказали, что там была девушка, — тихо процедила Варя.  Она держалась уже из последних сил.  — Да-с, девушка… Представляете, когда дворник погнался за этими юнцами, они зачем-то побежали в саму гимназию, а потом выпрыгнули прямо в окно второго этажа. Каково, а?.. И девушка, по всей видимости, тоже. Не могла же она сквозь землю провалиться? Дворник её немного запомнил: темноволосая, без особых примет как таковых, хотя, может быть, он вспомнит получше, когда протрезвеет. Закрадывается мысль, Варвара Матвеевна… Следователь почти незаметно водил по комнате цепкими глазами, поминутно щурясь. Варя теряла концы его фраз, глядя как-то мимо его белой тужурки. Тупой судорогой был стянут низ живота, но нельзя было выдать волнение. Кажется, она вросла с корнями в эту кровать, когда вдруг почувствовала, что её медленно клонит вбок. Сухо сглотнув, Варя, перебивая противного ей Левашова, молвила: — …Я не понимаю, зачем вы мне это рассказываете.  — Что с вами? Вам дурно? Звон в ушах не дал Варе как следует расслышать его слова. Но внезапная слабость, пронзившая всё тело, позволила довольно явно ощутить поддержавшие её от падения руки. Странно, ведь упала бы на подушку всё равно… Следовательские усы замаячили у неё перед глазами: — Что ж вы так, Варвара Матвеевна? Быть может, воды вам, так только скажите, где взять. Окно сейчас открою пошире… — Господин следователь, — серьёзно начала Варя и, забыв о том, что едва не грохнулась в обморок, встала, немного качаясь, — я решительно не понимаю, к чему весь этот разговор. Чего вы от меня хотите? Если подозреваете, то выдвигайте уж прямо свои обвинения. Если же нет…   — Что вы говорите, — Левашов встал следом. — Я обидел вас? Простите, если так, я ведь только хотел узнать, быть может, вы кого-либо подозреваете, что-либо слышали от своих товарок в гимназии, например. Или вам может быть знакома эта серьга… Говорил он так неискренне, что Варя едва сдержалась, чтобы не прокричать: — Я прошу вас, уходите. Мне… правда нездоровится, я не настроена на серьёзный разговор.  Левашов спрятал серьгу, взял со стола фуражку и, вцепившись в Варю взглядом, сказал с явным напряжением: — Подумайте, Варвара Матвеевна, повспоминайте. Ведь в любом деле всегда есть человек, который что-либо слышал, что-либо видел, что-либо знает... Мы ещё поговорим с вами, я убеждён, что это не последняя наша встреча.  За его мерными шагами закрылась дверь. Варя соврала ему только в том, что нога болела. Пробежав вполне по-здоровому через комнаты, она припала к окну, выходящему к калитке, – следователь удалялся вниз по улице. Волей-неволей прокручивался в голове их разговор, напоминающий сцену допроса из «Преступления и наказания». Метнувшись обратно в комнату, Варя первым делом запрятала серьгу подальше, стянула повязку с колена – ничего, уже полегче. Мысль о том, что мог быть какой-то прокол с её стороны, хоть что-то, в чём можно было угадать тревогу, не давала покоя.  И что же теперь? Как дальше поступать? Эти и другие мысли роились в голове, наслаиваясь друг на друга, создавая нехорошую картину дальнейших событий. Понимая, что одна, в четырёх стенах, в давящей тишине она ни к чему толковому не придёт, Варя подумала, что нужно с кем-то поговорить. Друзья сейчас по гимназиям, а рассказывать о случившемся кому-то постороннему было рискованно, ведь на её могли просто донести, но был во всём городе человек, который – Варя была точно, даже слишком точно уверена – никогда не пожелал бы ей зла. 

***

— Варя! Ты почему не в гимназии? — Я поэтому и пришла. Ольга Яновна, прошу вас, помогите мне. Если я сейчас с кем-нибудь не поговорю, я сойду с ума.  Всё в том же тёмно-синем своём платье, с растрёпанными косами Варя стояла на пороге Ольги Яновны. Дом был на Подгорке, но ещё не в самой злачной её части. Добираться пришлось по страшной жаре и духоте, по выжженным тропам, стараясь ничего не перепутать и не пропустить какой-нибудь поворот. На склоне не было даже ветерка, Варя, щурясь от солнца, боялась, что теперь уж на самом деле потеряет сознание от жары, задыхаясь, когда в пыльных кустах шелковицы предстал перед ней домик Ольги Яновны.  Варя знала, что Ольга Яновна сегодня не в гимназии, а значит дома, потому как до прогулок она была не охотница. В такую жару Варя и сама бы с радостью сидела дома, но даже собственная комната после разговора со следователем казалась устрашающей.  Ольга Яновна встретила её на пороге с белой косынкой на голове и с закатанными рукавами блузы. Варя сперва немного её не узнала, то ли от того, что перегрелась на солнце, то ли от того, что всегда видела её в закрытом наглухо синем платье. Она не успела ничего понять, когда обнаружила себя сидящей за столом у занавешенного от солнца окна, а рядом стоял наполненная чем-то чашка.  — Выпей, выпей, — сказала Ольга Яновна. — Это морс, тебе полегчает.  Морс был холодный, судя по выступившей влаге на стенках чашки. С огромной радостью выпив, Варя начала рассказывать. Рассказывала долго и правдиво, приложив чашку ко лбу, не в силах врать глядящей чистыми глазами Ольге Яновне, стянувшей косынку с головы, обёрнутой тонкими косами.  — Не молчите, — выговорила напоследок Варя. — Пожалуйста, скажите что-нибудь. Я же помню, как вы всегда утешали меня и Катю в гимназии, когда нас кто-то обижал! Не оставляйте меня сейчас, прошу! — Это непросто в твоём случае, — негромко ответила Ольга Яновна. — Если ты сказала мне всю правду, то это хорошо. Я рада, что ты мне доверяешь. Но с гимназией будет трудно. Особенно если этот Левашов придёт туда…  — У него мало улик на меня.  — Пока мало. А если дворник ещё что-то вспомнит? Прибавь к этому то, что в гимназии тебя не любят. Ведь я пыталась уговорить madame не ставить вам с Катей тройки, но она непреклонна. В любом случае тебе надо ходить в гимназию, иначе все решат, что ты скрываешься.  — Я тоже об этом думала. Да, я приду завтра.  — Хорошо. Ты думала о том, как вести себя, если снова будет допрос? Ольга Яновна предстала перед Варей с совершенно непривычной стороны. Обычно такая безропотная и тихая, с мягким взглядом, теперь говорила твёрдо и серьёзно, и глаза её напоминали два кинжала.  — Я буду отрицать до последнего. Пока не предъявят достаточно доказательств.  — Допустим… Да, хитрость не помешает, но, заметь, хитрость в разумных пределах. Не вздумай оговаривать кого-то. Это уже будет подлость, а ты не такая, как Соловей.  Ненадолго наступило молчание. Варя проворачивала стоящую на столе пустую чашку и оглядывала бедную обстановку в маленькой комнате, в маленьком домике Ольги Яновны, где, казалось, был беспорядок, но на самом деле просто совершенно разных вещей – от керосиновых ламп до висящих под потолком связок сушащихся ягод – было очень много для такого пространства.  — Ольга Яновна, а если всё узнают? А если меня выгонят? — А что тогда? — спросила Ольга Яновна с недоумением.  Варя, сама не очень понимая, зачем это спросила, невольно сжала в кулак руку, которой вертела чашку, и сказала, убрав с лица растрёпанные волосы:  — Тогда меня здесь больше ничего не удержит.  Ни её, ни Катю, ни Женю, ни Федьку. Они вместе, они уедут, здесь они не будут счастливы. Если обвинения дойдут до ребят, которых дворник тоже мог запомнить, и вдруг наложится ещё и на Катю, которую могут посчитать причастной, – здесь их съедят заживо.