Это юность моя

Они ещё долго сидели рядом друг с другом, Варя и Ольга Яновна, когда нервы их уж немного успокоились, и тихо говорили, словно боялись, что их подслушают из крошечного сада. На шелковице за окном тенькали птички.  — Я тоже однажды уехала, — говорила Ольга Яновна. — Хотела что-то поменять. А здесь у меня брат жил. Да ты, наверное, помнишь его, он был учителем, но не у нас, а в мужской гимназии. На тебя похож, тоже чёрненький был и тоже любил со мной советоваться… И хорошо мы жили, но не было такого дня, когда бы я не скучала по дому. Ты знаешь, я ведь уехала почти без вещей, и самое дорогое, что у меня было, это золотые серёжки и две фотографии. Серёжки я продала...  — А фотографии – вашей семьи? — Да. Там на стене, — Ольга Яновна указала себе за спину, — моих родителей, а вторая моей дочери.  Она достала из под ворота блузы медальон. Он был какой-то старинный на вид, с затёртой временем гравировкой, раскрывающийся. Там был совсем маленький портрет девочки, тоже маленькой, кажется, ей не могло быть больше двух лет.  — Так у вас есть дочь, — Варя впервые за день улыбнулась, придвинувшись ближе. — А она живёт… — Нет, не здесь. Она в другом месте.  — А… её отец? Это Варя спросила очень осторожно. Не сказала «муж», потому что о жизни Ольги Яновны до того года, когда она появилась в гимназии, ей было неизвестно, и она посчитала, что может её нечаянно обидеть. Ведь могло быть всякое.  — Как бы тебе сказать, — Ольга Яновна действительно вздохнула и убрала медальон обратно. — Мы расстались. Ещё очень давно. Мы не были венчены, словом… Он сказал, что никто не примет нашей любви и тем более нашего ребёнка. Он тоже уехал. Я недолго жила у родителей, которые, надо сказать, действительно не одобряли моего легкомыслия, как они говорили. Было трудно. Я решила уехать, обосноваться здесь самостоятельно, а потом забрать к себе дочь. Но сперва мне отказывали в работе, потом убили брата, потом… Ольга Яновна сдерживалась, сжимая у себя на коленях косынку. Она помолчала, отведя мокрые глаза в окно.  — И вот, я здесь уже очень давно. А ничего из задуманного так и не выполнила.  Конечно, Варя жалела её, свою любимую классную даму, несчастную в любви и материнстве женщину. И жалела маленькую девочку далеко отсюда, не видевшую мать уже около трёх лет. И жалела брата Ольги Яновны, застреленного прямо у собственного дома, который едва не подожгли… Они ещё долго сидели вместе и разговаривали, пережидая сильную жару на склоне, пока не начала падать в окно через занавеску тень от пыльной шелковицы. Варя причесалась, переплела косы. Хоть солнце и было не таким яростным под вечер, Ольга Яновна всё равно дала ей косынку, вышитую по краю красным ромбиком. Провожала со словами: — Только не жалей меня. Я и сама довольно себя жалею, больше уже не надо. Ты, наверное, сейчас спросишь, зачем же я тебе это рассказала? Затем, чтобы ты подумала, крепко подумала. И только когда поймёшь, что тебе действительно лучше уйти, что это единственный верный выход, что отступить ты уже не сможешь, – только тогда и уходить. Не повторяй моих ошибок.  Варя кивнула и с бьющимся неистово сердцем в последний раз попросила: — Мне не на кого больше надеяться, кроме вас. Я вас очень люблю, Ольга Яновна, пожалуйста, не оставляйте меня, когда в гимназии обо всём узнают.  — Твою тайну сохраню. Можешь быть уверена, что тебя я постараюсь защитить, как только смогу, но твои друзья могут спасти себя только сами, я не могу взяться говорить о них, — Ольга Яновна повела глазами в сторону, куда клонилось солнце. В её зрачках блеснул янтарь. — Ты ведь понимаешь, что я не могу ничего обещать. Готовься к любому исходу.  — Хорошо, я всё продумаю.  Варя действительно умом понимала, что Ольга Яновна тоже её любит, но душа беспокоилась о предстоящем, о том, что гнёт инспектрисы, этого противного следователя и даже директрисы, которая всегда была равнодушна к делам гимназии, может надломить её, добрую, всегда старающуюся сгладить углы в любой ситуации и помочь всем страдающим.  Варя осторожно, но с чувством обняла Ольгу Яновну на прощание. Завтрашний день обеим представлялся тяжёлым боем.  На улице, в прогретом за день воздухе густо пахло выжженной травой и кипарисами, солнце пекло Варе левую сторону лица. Она повязала косынку под косами и пошла вниз по склону по той же тропе, щурясь на слепящий диск солнца, отражающийся золотом в море. Думалось только о плохом, оттого особо яростно пылили её сапожки. Путь почему-то казался ей трудней и запутанней, чем днём. В какой-то момент Варя просто остановилась посреди открытого участка на пересечении улиц, оглядываясь. Неказистые домики казались ей одинаковыми, и она не могла вспомнить верный поворот к своему дому.  — Девушка! — услышала она за спиной.  Обернувшись, Варя увидела тоненького, молоденького офицера с ниточкой чёрных усов, идущего к ней. Его сабля наперевес волочилась по мостовой, между неровными камнями которой росли одуванчики.  — В чём дело? Офицер козырнул: — Позвольте ваш документ.  Конечно, Варя знала, что сейчас на улицах стали вдвое чаще проверять документы, и внутренне сжалась, но не подала виду, глядя прямо в глаза напротив, и мотнула головой.  — У меня нет с собой.  — В таком случае я должен провести вас в участок для… Он схватил было Варю повыше локтя, но та с силой выдернула руку и отскочила на шаг назад.  — Не трогайте меня, я никуда с вами не пойду!  — Оказание сопротивления только хуже для вас.  — Да объясните же, что случилось! — не выдержала Варя.  Офицер поджал губы, но, приняв самое серьёзное и даже немного злое выражение лица, сказал: — Да вы что, не слыхали? Ночью гимназию подожгли! Ищут участников, в том числе девушку с чёрными косами. Вы по описанию очень на неё похожи, и мой долг… Он не успел договорить, потому как ещё на середине своего последнего предложения был перебит возгласом откуда-то из-за домов: — Милая моя, вот ты где! Что ж ты убежала, я тебя ищу всюду! Варя повернула голову и в свете солнца сперва не могла разглядеть обладателя смутно знакомого голоса, но, приставив ладонь ко лбу, увидела шагающего к ним навстречу Яна. Того самого Яна. Того самого! — Ну в самом деле, так же нельзя, ты заставила меня волноваться, — он взял Варю за руку и незаметно для офицера подмигнул ей. Она всё поняла. — А, Григорий! Что за шум, куда ты эту милую девушку собрался вести? — Я собираюсь вести её в участок, — отчеканил офицер.  — Да ну? Что же она сделала? — Возможно, она является участницей ночного поджога.  Ян засмеялся и крепче сжал Варину руку, немного оттесняя её за себя.  — Ой, я тебя умоляю, какая из неё поджигательница! Офицер прямо вспыхнул, яростно тараща глаза: — У меня распоряжение проверять документы и при необходимости задерживать всех девушек подобной наружности! — Так, дорогая, погоди одну минуточку.  Ян отпустил её руку и, взяв офицера под локоть, неспешно повёл его в сторону и сказал тихо и серьёзно: — Послушай, я и знать не хочу, какую девчонку тебе велено найти, но эта точно не могла ничего поджечь.  — Да? Чем же докажешь? Ян обернулся на Варю и обратно, ещё сильнее понизив голос: — Она была со мной. Если хочешь, четверо, а то и все шестеро соседей видели, как я её привёл. Ты знаешь, какие у меня соседи? О, мимо них ни одна собака даром не пробежит… Она была у меня в эту ночь. Понимаешь? — Всё с тобой ясно, — офицер поморщился и махнул рукой.  — И ничего не ясно! Я ж с самыми чистыми намерениями. На свадьбу приглашу, не сомневайся, только отпусти её сейчас. Клянусь, теперь она будет ходить по Подгорке только со мной! Варя не слышала их разговор, но неожиданная весёлость в голосе Яна, который при первой встрече показался серьёзным человеком, почему-то вселила в неё уверенность. Тот с видом победителя повернулся и шагнул к ней, а офицер кашлянул и недовольно сказал: — А документы, девушка, надо носить с собой.  Он снова козырнул и ушёл, волоча саблю по мостовой с одуванчиками.  Варя выдохнула, упираясь руками в пояс, и повернула голову к Яну: — Ты откуда взялся-то? — Да живу тут недалече.  Они посмотрели друг на друга и почему-то засмеялись.  — Просто подумал, что он тебе противен. Действительно, человек он так себе… Ты чего тут делаешь? — Да так, гуляла… — Ну, дело твоё. Если в самом деле ищут тебя, косы подбери, приметные они. Где живёшь-то? — На Полевой, а что? — спросила Варя, сняв косынку и оборачивая косы вокруг головы.  Ян кивнул и подал Варе согнутую в локте руку. — Пошли, провожу, а то не только на патрульного нарвёшься, всякие шляются… Косынкой Варе удалось немного скрыть волосы, за которые и впрямь могли зацепиться взгляды тех, кто уже выслушал подробности ночного поджога, о котором, конечно, пронюхал весь город. Она дала руку Яну, и он повёл её по переулкам, безошибочно и быстро определяя путь к её улице. Хоть вокруг Подгорки и вилась дурная слава, эта часть города состояла не из одних только уголовников, но Ян не был похож даже на обычного бедного подгорковского хотя бы по своей манере одеваться, и Варе было приятно идти с ним, хоть он и молчал всю дорогу. Она тоже не хотела ничего говорить, потому что ей казалось, что на неё поглядывают. Её раздражал любой взгляд со стороны, даже случайно брошенный от кого-то незнакомого. Теперь ей всё было подозрительно, в кустах чудились люди, а в прохожих в белой одежде мерещились черты следователя и того офицера с волочащейся саблей. Варя усиленно вглядывалась в камни мостовой. Она не назвала своего дома, поэтому в самом начале нужной улицы просто вытянула свою руку и процедила: — Дальше я сама.  — Как знаешь, — Ян, заложив руки в карманы, только дёрнул плечом. Теперь он принял то же несколько ленивое выражение лица, выраженное в прикрытых глазах, что было в кабаке.  После этого небрежного жеста Варе показалось, что она и сама бросила ему это «я сама» довольно равнодушно, потому что настроение на сегодня было испорчено совершенно всем, чем можно. Но он же не был в этом виноват и практически спас её… — Конечно, героем тебя признавать рано, — сказала она уже мягче, наклонив голову вбок, — но спасибо тебе.  Ян криво усмехнулся и легко пожал ей плечо.  — Да ладно. А тем путём одна не ходи, я же не всегда смогу оказаться рядом. Фёдору привет, если встретишь.  И он, махнув ей рукой, размашистыми шагами пошёл под каштанами назад, на Подгорку.  О, как же на самом деле Варя была ему признательна! И как она испугалась офицера, и что было бы дальше, если бы не Ян! Но они с ним были едва знакомы, а у Вари в голове вертелись только паршивые мысли, поэтому на большую благодарность она не могла решиться, оставив настоящее чувство в душе и решив, что когда встретит Яна снова, то обязательно как следует всё ему выскажет.  Только войдя домой, Варя поняла, как она устала и как давно ничего не ела. Скинув куда-то косынку, она умылась и отправилась на поиски какой-нибудь еды. Эх, плохо, что только май – нет ни яблок в саду, ни даже черешни… …Вечером, когда солнце уже зашло, а небо ещё недолго обещало быть светлым, Варя снова читала, но уже лёжа на кровати. Под открытым настежь окном пели сверчки, тянуло мягким тёплым воздухом. Из воспоминаний о происшедшем были только ссадины на ладонях, которые нещадно чесались, а в остальном... Варя передумала столько мыслей, что ни на какие больше не осталось сил.  За окном зашумела акация. Нет, не как обычно, а громко, неестественно, словно перебирал ветки. Варя непроизвольно села на кровати, положив раскрытую книгу страницами вниз. Что-то как будто разом дёрнуло все ветки, затряслась листва, и раздался глухой удар об землю. Варя, которая уже подскочила к окну, увидела вполне знакомую гимназическую форму и успокоилась.  — Федь, ты чего это по деревьям лазишь? Федька отряхнул штанины и, обернувшись по сторонам, запрыгнул на подоконник.  — Да это я так… Дома есть кто? — Я одна, заходи.  — Да нет, времени у меня мало. Ты чего в гимназии не была? Катя возмущалась.  Варя, чуть подвинув стол в сторону, села рядом с ним.  — Нога болела. Помнишь, когда прыгали, сшибла? — А, ну, было, — говорил он нервно. — Слушай, чего сегодня было-о! — Нет, погоди, ты послушай, чего у меня было!  — Что, следователь приходил? — Откуда знаешь? — Да уж как не знать, когда нас тоже минут сорок у директора песочили, — презрительно проговорил Федька. — Помнишь, говорил я за дядьку, что дворнику деньгу дал? Так это тот следователь и есть! — Ну! Погоди, как фамилия его? Не Левашов ли часом? — Ну, он вроде. Ты обожди, слушай дале. Дворник (тут он бросил ругательство) лично им – инспектору, директору да следователю – показания выложил. Каждого, кто под описание подошёл, допрашивали. Погорелец этот оказывается ещё и полуслепой от бодяги своей, которой с утреца выжрал, так на нас глядел-глядел, не разобрал ни черта, ни меня, ни Женьки не вспомнил. А у тебя чего? И Варя рассказала, тоже от злости пару раз выпустив брань, обо всех деталях, включая принесённую следователем её собственную потерянную серьгу. Об Ольге Яновне она промолчала.  — Дрянь дело, — сидя с широко раскрытыми блестящими чёрными глазами, сказал Федька. — Надеюсь, тебе хватило ума не предстать перед ним в той серёжке? — Уж я не дура наверно, ещё ночью сняла.  — И всё-то у них, гадов, уже схвачено…  — А Катя что говорила? — Да ничего не говорила. Хотя… Вот я дурак-то, а! — Федька стукнул себя ладонью по лбу и коротко засмеялся. — Ведь подумают эти ваши ведьмы, что она с нами связана! Ой, хоть бы она молчала… А ты-то не созналась? — Нет, конечно.  — Вот и мы с Женькой, мол, не видели, не знаем… Катька не скажет, это точно, да и не знает, не пошла же с нами.  Сзади Варя заслышала шум и обернулась: отпиралась главная дверь.  — Ты чего? — спросил Федька.  — Мать идёт.  — Ну, я побёг! Он спрыгнул с подоконника, собравшись бежать через огороды, но обернулся и быстро зашептал, приблизившись к самому лицу Вари: — А, может, оно всё и к лучшему, а, Варьк? Ты бежать с нами всё ещё хочешь? Может, это знак какой? — Дай бы бог, Федь, поглядим, чего завтра будет, — и, подумав, Варя добавила: — Тебе привет от Яна.  И прикрыла створки окна, отходя, поскольку шаги матери уже стали слышны. Федька ненадолго замер от её слов, но, сам себе отрицательно мотнув головой, пропал из сада.  А шаги матери были всё ближе, медленные, усталые. Варя слушала их, так и не сев на кровать, что изначально хотела сделать. Наконец, они остановились в общей комнате, скрипнул стул. И – ничего, ни одного шороха. У Вари сердце стучало в ушах. Она острожно открыла дверь: мать, не сняв летнего пальто, сидела у стола, оперевшись в него рукой, в таком гробовом безмолвии, что часы глушили своим тиканьем.  — Мне очень не нравится вся ситуация, которая вокруг тебя сложилась, — сказала она, не поднимая глаз. — Может быть, в этом и моя вина, надо было лучше за тобой глядеть… Ты не появляешься дома, ты постоянно чёрт знает где и чёрт знает с кем. Я ведь даже представить не могу, что ты делаешь целыми днями, ты ничего мне не рассказываешь, — она потёрла ладонью лоб. — Меня вызывали к следователю. Я понятия не имею, кто поджёг гимназию, но хочу только, чтоб ты мне сказала, что тоже ничего об этом не знаешь, — она вскинула взгляд, в котором читалась маленькая надежда.  Варя молчала.