Великая сила искусства

      Ким Сокджин жил в небольшом доме в стиле испанского Возрождения тысяча девятьсот двадцатого года постройки, с черепичной кровлей и арочными проёмами.       — Располагайся, — предложил, снимая с себя пальто. — Осматривайся. Хочешь вина?       — Не откажусь. — Намджун повесил пальто на вешалку, разулся и прошёл внутрь, медленно, неторопливо, как будто в музей пришёл, а не в чужой дом.       Шаги приглушались мягкими коврами, мебели было немного, но каждый её предмет словно стоял на изначально задуманном месте.       В гостиной на светлой стене висела большая картина в простой раме — тропический лес с цветами. Только присмотревшись, можно было заметить небольшую птицу, запутавшуюся в извивающихся лианах и цветах. Намджун затормозил напротив неё, рассматривая детали, пока ждал хозяина дома с вином.       — Люблю на неё смотреть. — Сокджин бесшумно подошёл сзади и протянул бокал. — Это работа знакомого художника. Буквально вымолил её у него. Даже пришлось пойти на беспрецедентные действия, — он тихонько засмеялся, — оформил двадцатипроцентную скидку в нашей галерее в обход Хосока.       — Всегда мечтал научиться рисовать, но сколько не пробовал — получались какие-то детские каракули, мой сын и то рисует лучше. — Намджун принял бокал и сделал большой глоток, а потом вытянул вторую руку в сторону. — Иди ко мне, — попросил так легко, будто они уже много лет женаты.       Сокджин шагнул к нему под руку, прижался плечом, неспешно потягивая вино.       — Я тоже не умею рисовать, — с лёгким сожалением сказал он. — Наверное, нельзя уметь всё. Ты пишешь книги, а я немножко играю… У каждого свои таланты. Мне бы хотелось почитать твои рассказы. Мне кажется, они очень глубокие и искренние, как ты.       — Мой друг иногда называет их безумными. — Намджун улыбнулся в свой бокал. — Веришь ли ты в то, что я могу быть безумным? — И повернулся к Сокджину, обнимая его за плечо чуть крепче. — А на чём ты играешь?       — Ты пригласил меня на ужин и приехал ко мне, — ласково усмехнулся тот. — Какие ещё доказательства безумия тебе нужны? А играю я на рояле, но сейчас не проси, я не буду этого делать. У меня слишком хорошее настроение для этого.       — Что же в этом безумного? — Намджун вгляделся глубже, его взгляд тоже становился глубже, темнее. — Прекрасный ужин, красивый дом, великолепная картина, которой мы наслаждаемся… А вот это... — Он слегка сжал его плечо. — Мой способ тебя прочувствовать. И что же в этом безумного, Сокджин?       — Ты работаешь в федеральном бюро, — напомнил тот, — ты был женат, у тебя есть сын. И ты пришёл ко мне, почти незнакомому мужчине даже после моей просьбы о поцелуе. Разве это не безумие? Разве так ты представлял себе эту поездку? Поцелуй с незнакомцем в его доме?       — Довольно скоро, я думаю, максимум лет через пять-шесть, не больше, наше общество перестанет относиться к однополым союзам так воинственно, но я никогда не считал это безумием. Это существовало всегда, просто крайне невыгодно для демографии и прочего. Те же традиционные отношения, точнее, секс между мужчиной и женщиной, хотя и проявления любви — они тоже по-разному воспринимались в разное время и в разных странах. Если говорить об Америке, ещё совсем недавно, да буквально вчера по меркам вселенских часов, женщины не имели права голоса, а темнокожих использовали как рабов. Всё очень стремительно меняется, иногда нужно просто подождать, ориентируясь лишь на себя самого, свои порывы, ценности и мораль. Я не вижу в этом ничего безумного, — подытожил Намджун и притянул Сокджина поближе к себе. — И даже в этом не вижу... — И поцеловал его в губы, стремительно, но не слишком глубоко. — Хотя в чём-то ты точно прав. Я совсем не предполагал, что со мной это случится.       А потом снова поцеловал.       Бокал с вином выпал из пальцев Сокджина, потому что ему очень понадобились обе руки, чтобы обнять. Чтобы провести ладонью по шее Намджуна под волосами и нежно запустить пальцы в эти самые волосы. Сокджин тихонько застонал в поцелуй, принимая его сразу, без сомнений, впечатываясь в широкую грудь Намджуна, чтобы почувствовать, как бьётся сердце.       — Секунду…       Намджун не помнил, куда и как он дел свой бокал, вроде бы просто поставил на комод, не особенно глядя, а может, мимо него, не важно. Он будет должен Сокджину новые бокалы, если они разбили два. Но это — гораздо позже. А сейчас он должен был отнести его от возможных осколков на полу к дивану, где их точно не было, где было куда безопаснее сидеть и продолжать этот поцелуй, практически бесконечный, как вселенная. Намджун обнимал Сокджина и не мог от него оторваться. А сердцебиение, казалось, было громче, чем дыхание, совсем сбившееся под конец.       — Даже лучше, чем я представлял, — шепнул Сокджин ему в губы.       Такой — растрёпанный, с порозовевшими от поцелуев губами, с румянцем на щеках — он был ещё краше.       — Я боялся, что разучился целоваться, — Намджун расплылся в улыбке, любуясь им таким, так близко. — Но это как езда на велосипеде. — С лёгким смешком он прикусил свою губу и осторожно провёл пальцами по его волосам, по линии их роста: от лба к виску. — Ты расскажешь мне что-нибудь о себе? Не обязательно сейчас, совсем не обязательно, но потом, позже, ты расскажешь? Я хочу узнать о тебе слишком многое, я… — Намджун запнулся, понимая, что это слишком поспешное заявление, как раз немного безумное. Но слова рвались изнутри на волне эмоций. — Я так долго тебя искал, — произнёс он почти на грани слышимого.       — Я расскажу, только будет лучше, если ты будешь спрашивать, — пообещал Сокджин, глядя ему в лицо, тревожно и счастливо разом. — Иначе я буду много говорить, но так ничего нужного и не скажу.       Это правда, он бы говорил о работе, бриллиантах, картинах, городе, прочитанных книгах, услышанной музыке. Впрочем, Намджун, наверное, и из этого смог бы вычленить то важное, что говорило бы о самом Сокджине.       Он обнял Намджуна ещё крепче, прижался щекой к его плечу. В его тихие слова было невозможно не верить, с такой искренностью они были произнесены.       Но и поверить было немыслимо.       Намджун снова обнимал его двумя руками, медленно опустился назад, пока не разлёгся на чужом диване с Сокджином под боком, так естественно, будто так всегда и было. Будто так и было задумано, чтобы они лежали, тесно прижавшись друг к другу, а на губах ещё чувствовался долгий поцелуй.       — Какое твоё самое счастливое воспоминание? — вдруг спросил он, когда перестал видеть через потолок яркое звёздное небо.       — День, когда я прилетел в Сан-Франциско. В Америку. — Сокджин и сейчас улыбнулся. — Я почувствовал себя таким счастливым и свободным.       — Было тепло. — Намджун прикрыл глаза, словно и сам там был, а теперь вспоминал. — Даже скорее жарко, приятно жарко. На тебе было что-то лёгкое и обязательно — солнечные очки. Тебе было… двадцать четыре? — предположил, но не очень уверенно.       — Двадцать три, — поправил Сокджин. — Я почему-то летел через Атланту, но ничего оттуда не запомнил, было шумно, людно, и я был слишком взволнован. В Сан-Франциско был туман, но тепло, да, мне было жарко в моём тёплом английском пальто. И очков тоже не было. Я помню, как я ехал в такси через город в отель, смотрел вокруг и думал: неужели теперь я буду жить здесь?       — Я почти угадал. — Намджун широко улыбнулся, мягко и нежно поглаживая его по спине. — Почему-то представил тебя счастливым и свободным именно в солнечных очках.       — Я завёл их уже позже, здесь. Раньше вокруг меня не было много солнца.       Сокджин чувствовал себя будто под прямыми солнечным лучами сейчас, в объятиях. Как будто был весь обласкан и согрет солнцем.       — А где ты жил раньше? В Англии? — Намджун попытался представить себе то пальто, в котором Сокджину было жарко в его счастливый день.       — Да, раньше в Англии. Там было сыро. — Тот поёжился. — И ужасная дисциплина в школах.       — Мне стоило раньше об этом догадаться, когда ты рассказывал про королеву Викторию. — Намджун подтянул его чуть повыше, чтобы чувствовать дыхание на своей шее. — Не рассказывай Ханбину про Англию слишком много, а то он заставит нас туда поехать. Ну, если не хочешь туда вернуться, конечно.       — Совершенно точно не хочу. — Невозможно было удержаться и не коснуться этой шеи губами. Сначала на пробу, осторожно, а потом ещё раз, смелее. — Я понимаю, что Англия не виновата в том, что не стала мне домом, но всё равно не хочу.       — Ещё, — потребовал Намджун, слегка сжав пальцами рубашку на спине. — А куда бы тебе… хотелось поехать?       Немного сложно было продолжать беседу, но Намджуну хотелось совместить приятное… с приятным.       — Наверх, в спальню, — выдохнул Сокджин между поцелуями, трогая кожу на шее зубами. — Лучше всего на твоих руках. Но я согласен подняться сам.       Он слегка отстранился и уточнил:       — Если я не слишком тороплюсь.       Намджун поднялся следом, прижавшись снова, как намагниченный.       — Мы всё равно однажды это сделаем, зачем терять время? — задорно улыбнулся и подхватил Сокджина на руки. — Желание королевы — закон. На руках, так на руках. Где там ваша лестница и спальня?       На руках Намджуна было уютно не только детям, хотя Сокджин был, конечно, гораздо тяжелее сына, его бы Намджун не смог проносить полдня, но до спальни — легко, пока его драгоценная ноша показывала дорогу.       Наверное, будь Намджун чуть глупее, он бы спросил у Сокджина, что дальше, когда посадил его на кровать, а сам опустился на колени рядом с ней. Но Намджун понимал, что Сокджин — человек, такой же человек, как сам Намджун. Его половая принадлежность не была какой-то проблемой или особенностью. Разве что его пристрастия или табу в постели Намджуну всё-таки следовало бы знать, но он обязательно их узнает. Спросит о них, но немного позже.       А пока, стоя перед Сокджином на коленях, Намджун медленно раздевал его, начиная сверху, расстёгивал рубашку и брюки, скользил руками по обнажающейся коже, касался губами и то и дело поглядывал в лицо, потому что момент, когда человек может передумать, решить, что это для него пока слишком, он может случиться с каждым, даже с тем же Намджуном.       В конце концов, Сокджин остался без всей одежды, Намджун сложил её на стул, а потом взялся за самого себя. Он стоял напротив и раздевался не так медленно, как делал это с Сокджином, но может быть лучше бы не торопился, потому что когда снимал брюки, то запутался в них и чуть не упал.       Да, Намджун тоже был всего лишь человеком. Умным, деликатным, заботливым, но совершенно обычным, способным занервничать, когда снимал с себя последние детали гардероба перед тем, кто так симпатичен.       Без сомнений, Намджун был очень красивым человеком, хотя где-то в глубине считал, что его физическая форма видала и лучшие времена, но он знал, что дело не в форме, для него всегда всё дело было в содержании.       Хотя он покупался на красивую обложку, но, если в книге было пусто или не интересно ему, он легко оставлял её недочитанной. Это если о книгах… А если о людях, то красивая внешность вообще не являлась обязательным пунктом. Это ему сейчас повезло — Намджун уже был влюблён в Сокджина, первой ласковой вспышкой этого чувства, которая заставляла говорить романтические признания, носить этого мужчину на руках и раздеваться перед ним. Но именно на волне этого чувства Намджун мог сказать, что никого красивее Сокджина с ним не случалось. Особенно когда он его сам раздел и несколько раз повторил это, пока смотрел ему в глаза.       — Ты безумно красивый…       — Ты тоже красивый. — Сокджин скользил одобрительным взглядом по широким плечам и груди, узким бёдрам и длинным ногам.       Увиденное ему нравилось, но, на самом деле, Намджун оказался здесь вовсе не из-за красоты лица или фигуры. Сокджина влекли его руки: тёплые, надёжные, невероятно ласковые руки, он хотел ощутить их на себе. Этим рукам так хотелось довериться.       — Пожалуйста, иди ко мне, — попросил он, ловя его руку и притягивая на кровать рядом с собой.       Вытянулся поверх покрывала, огладил ладонями плечи и тут же очертил губами косточки ключиц.       Намджун отреагировал на это долгим и бессвязным звуком «м-ф-ф», потому что по всему телу отозвалось, дало сразу по всем фронтам — и в голову, как очень крепкий алкоголь, и не только.       Не хотелось думать, что всё дело в долгом воздержании, потому что если очень долго не пить, опьянеть можно даже от запаха чего-то очень крепкого. Намджуну больше нравилась мысль о том, что прикосновения Сокджина — такие желанные! — будут так сшибать с ног постоянно. Ну или хотя бы первые лет двадцать совместной жизни.       Хотелось, чтобы было именно так, чтобы Намджун не мог сдерживаться от жадного поцелуя, подняв голову Сокджина к себе, прижимая его к постели и чувствуя собой все его изгибы. Ему было просто необходимо, чтобы Сокджин обнял его всем собой — и руками, и ногами, и губами тоже, потому что Намджун скользнул между них языком.       И сейчас руки Намджуна были везде, куда могли дотянуться, они гладили Сокджина, сжимали и снова гладили, скорее хаотично, чем упорядоченно. Какая уж тут упорядоченность, когда каждая секунда глубокого жадного поцелуя безжалостно убивает рассудок.       И самым интересным, самым удобным, самым горячим местом для рук Намджуна оказались бёдра Сокджина, он прижал к ним ладони и на минуту оторвался от его губ, дал им обоим время и шанс на несколько выдохов, прежде чем продолжить.       Сокджин потянулся к его губам сам, требовательно приник к ним, сжимая плечи. Огладил узкой ступнёй его ногу, чувствуя, как внутри тают ледяные бастионы. И застонал в поцелуй разом и от его сладости, и от бессилия.       С Намджуном у него не было никаких сомнений, и это почти пугало. За всеми своими поклонниками Сокджин пристально наблюдал, прежде чем подпустить их ближе, а этот человек возник из ниоткуда, разом взломал его барьеры и заставил его желать так сильно, как Сокджин мало что желал в своей жизни.       — Масло, — выдохнул он прямо в губы Намджуну и заставил себя отстраниться, чтобы достать флакон из прикроватного шкафчика. Пока ещё помнил об этом.       До определённого момента Намджун думал, что его губам больше всего нравятся губы Сокджина, пока не попробовал целовать его в других местах. На совершенно всё не хватило бы выдержки, но он попробовал многое, целовал его плечи и грудь, его запястья, поймав то одну руку, то вторую.       Целовал его живот и тазобедренные косточки — и где-то там понял, что, остановившись на бёдрах, не может от них оторваться, поэтому задержался там, покрывая поцелуями кожу, все его ласки сосредоточились сейчас на бёдрах Сокджина.       Тот был его первым, единственным мужчиной, но Намджуна это не пугало, скорее — наоборот. Ему было понятно строение чужого тела, его член так легко лёг в руку Намджуна, потому что тот прекрасно знал, что с ним нужно делать. Со своим же прекрасно справлялся раньше.       А когда коснулся и его губами — испытал такой спектр эмоций, что не смог бы его разложить на составляющие никогда в жизни со всем своим умом, его бы просто не хватило, чтобы распутать этот невероятно сложный клубок, да этого и не требовалось. Он распутывался сам по себе, где-то под рёбрами, расползался по Намджуну, по его сосудам и венам.       Сокджин зажмурился до бриллиантовой россыпи под веками, вцепился пальцами в покрывало, чтобы не толкнуться бёдрами навстречу, не просить большего, не застонать ещё раз.       Ему и самому хотелось изучить тело Намджуна лучше, чтобы запомнить навсегда, запечатать в себе воспоминания о человеке, что заставил его так раскрыться, но он только беспомощно гладил его плечи и спину, не в силах сосредоточиться ни на чём, пока губы Намджуна — его невероятно тёплые, нежные губы — путешествовали по его телу.       Намджун перехватил его правую руку и устроил у себя в волосах, положив на голову. Ему прекрасно давались языки — с детства, стоило только начать их изучать. И этот — язык любви с другим мужчиной — тоже давался легко. Едва Намджун только выучил буквы, как уже почти свободно на нём разговаривал, захватывая член Сокджина всё глубже, целуя его с жадностью и снова захватывая.       И тот снова застонал, тихо и жалобно, сжал было пальцы в волосах, чтобы тут же нежно погладить, позволяя делать с его телом всё, что захочется и как захочется.       — Пожалуйста, — выдохнул Сокджин, не зная толком, о чём он просит, потому что всё было идеально.       Способность Намджуна тонко чувствовать окружающий мир во всех его деталях срабатывала и с Сокджином: даже самый тихий его вздох, самое осторожное движение или слово Намджун чувствовал и принимал. Всё отзывалось в нём, переплеталось с его существом, пускало в нём корни и тут же расцветало. Он не требовал от Сокджина чего-то невероятного — слишком странно было бы что-то требовать от другого человека. Достаточно было того, что Сокджин его принимал.       Он пригласил его к себе, он позволил ему оказаться в своей постели и целовать в самых интересных местах. Намджун знал, что этого ему будет мало в дальнейшем, но сейчас ему было вполне достаточно, его и так перекрывало от осознания, что его принимают, дают ему шанс выразить своё желание всеми доступными способами. А теперь ещё и просят — Намджун понимал, о чём.       Очень пригодилось масло, которое достал Сокджин, а потом — снова выдержка и не такие уж глубокие и не хитрые познания в том, как Сокджину может быть ещё приятнее с Намджуном. Как самому Намджуну, в конце концов, будет ещё приятнее — стать с ним одним целым после слегка затянувшихся приготовлений.       Вкусить их единение полностью, испить чашу любви до дна, точнее, нырнуть в неё с головой, как в пропасть, потеряться в ней на мгновение, а потом шире распахнуть глаза — прозреть! — обнаружить себя в жарком тропическом лесу с яркими цветами, влажным воздухом и ласковым пением птиц над ухом — сокджиновскими стонами, которые Намджун слышал в ответ уже на каждое своё движение. Которые собирал губами и жадно пил, словно воду в той жаре.       Он путался в волосах, обняв его голову, нырял в шею, как в таинственное ущелье, полное каких-то чудес. Сейчас он был самым удачливым на свете путешественником, который попал туда, куда не рассчитывал попасть, но сразу освоился и решил, что остаётся здесь.       Сокджин застонал снова, длинно, жалобно и просяще. Боли не было. Сокджин ждал её, был готов к её появлению, он привык к ней, был зачат и рождён в ней, она стала его извечной спутницей. Но сейчас её не было, вернее, Намджун сделал её неважной. Невесомой. Что мог значить лёгкий дискомфорт тела при том, что Сокджин чувствовал себя счастливым. Чувствовал чужое желание и восхищение. Чувствовал жажду обладать и вместе с тем — деликатную бережность. Чувствовал себя любимым, как бы смешно это для него самого не звучало.       Сокджин крепче обнял, скрестил ноги у него за спиной — всего Намджуна надо было обнять собой, опутать, чтобы задержать это мгновение, которое вполне могло посоперничать впоследствии с его самым счастливым воспоминанием.       Ни боли, ни стыда. Хор голосов в его голове молчал. Сокджин не чувствовал, что делает что-то неправильное — ни для себя, ни для Намджуна. Всё это удовольствие было для них. Голоса молчали, не вторили стонам Сокджина, не заглушали их.       Они были вдвоём. Только они двое — и больше никого. Сокджин и не представлял, как прекрасно может оказаться в постели вдвоём.       Прекрасно, правильно, волшебно — и это всё для них. Эта история про них.       — Поцелуй меня, — потребовал он, потому что рот Намджуна нужно было вылизать, запомнить его вкус, окунуться в его жар и прохладу сразу, глотнуть воздуха из его губ. Выпить его хриплое дыхание, проглотить тихий вздох.       Потому что Сокджину нужно было почувствовать себя ещё более живым.       — Да, моя королева, — сейчас это звучало не шуткой, Намджун уже не мог шутить со своим восприятием Сокджина, когда почувствовал его в самом полном смысле этого слова.       Он обвёл большим пальцем его невероятные губы, а потом приник к ним, оставляя ладонь прижатой к щеке, сам себя ощущая и верным подданным своей английской королевы — и королём. Одно другому не мешало, в данном случае — очень красиво сочеталось, как и их тела, как и их дыхание. Как и их души.       Сокджин целовал, осуществляя все свои желания — и даже больше, потому что Намджун и близость с ним изначально оказались больше, чем он мог когда-то надеяться. Он целовал, дышал, стонал, двигался — в унисон с Намджуном, вместе с ним и для него. Здесь и сейчас он хотел отдать этому невероятному человеку всего себя, всё лучшее, что было в нём, всё самое светлое, всё своё желание и радость.       И когда наслаждение подступило слишком быстро, обрушилось на него, как тропический водопад, он стиснул Намджуна руками, впился ему в плечи и заглушил последний, самый сладкий стон в его плече.       Этим стоном Намджуна оглушило, перед глазами что-то вспыхнуло, а по телу прошла сладкая судорога ещё до момента, как Намджун достиг своего пика несколько минут спустя.       По собственному опыту Намджун мог сказать, что близость — это далеко не всегда просто и сладко. Даже не всегда приятно, если уж быть честным. Но это ощущение, точнее, весь этот спектр, что он испытал сейчас, оно не могло быть иллюзорным и обманчивым. Прыгнув с головой в эту бездну — близость с едва знакомым человеком — без страха и сомнений, поверив лишь своему сердцу (ну и некоторым не менее чутким другим частям тела), Намджун не убился, упав на холодные острые камни, он нашёл здесь настоящий клад в этих влажных тропических джунглях. Он нашёл человека, с которым было хорошо и правильно. Который его принял и вместе с тем отдал ему себя, доверился и прыгнул туда вместе с ним.       Намджун держал его за руку, когда лежал рядом. Он целовал его снова — и в губы, и в шею, целовал ту самую руку очень нежно. Он смотрел на него, любовался им, а потом обнимал, крепко прижимая к себе. У него было несколько очень важных просьб, которые он хотел озвучить позже, не сейчас, чтобы не смешивать нежность и серьёзные просьбы.       Но одну он всё-таки озвучил:       — Я могу остаться с тобой?       Время остановилось между ними, застыло в драгоценных поцелуях и касаниях, запуталось в волосах — и вернулось только с прозвучавшим вопросом и ознобом, пробежавшим по телу. Сокджин вздрогнул, отвёл взгляд и вернулся в реальность.       — Тебя ждёт сын, — произнёс он как-то неуверенно.       — Я думаю, Чимин справится с тем, чтобы положить его спать. Хотя Ханбин и сам с этим справится. — Намджун поднял его лицо к своему. — Я позвоню им, можно? Не хочу уходить от тебя.       Сокджин тоже не хотел, чтобы он уходил. И испугался этого яркого, отчётливого желания едва ли не больше, чем драгоценного алмаза в их галерее. В красивых глазах отразились смятение и тревога.       — Это… Это слишком для меня, Джуни, — Ласковое словечко сорвалось с губ прежде, чем он успел его поймать и запереть в сердце. — Я не готов. Пожалуйста, мне нужно остаться одному…       Нужно. Как бы он не хотел иного.       — Хорошо. — Если Намджуна это как-то и расстроило, то он не показал, не выдал этого ничем. Он улыбнулся и снова коснулся губ. — Но сначала просто ещё полежим, ладно? Ещё немного.       А потом прижал Сокджина к себе крепче, чем до этого.       — Спасибо, — шепнул тот ему в шею, благодаря за всё сразу.       Прильнул ближе, словно вплавляясь под кожу, дыша спокойно и размеренно. Запоминая этот момент, который точно был счастливым.       И уже задрёмывая спустя долгие нежные минуты, пробормотал:       — Ванная из спальни направо. Ты, наверное, захочешь привести себя в порядок.       — Я в полном порядке, — улыбнулся Намджун, отвечая негромко, но шутливо.       Но когда Сокджин совсем заснул, всё-таки выбрался из постели, не потревожив, — с сыном научился, отточил это умение до идеала.       Он укрыл его покрывалом, невесомо поцеловал в щёку, нашёл свою одежду и ванную тоже нашёл. Вернулся спустя какое-то время, погасил свет и тихонько прикрыл дверь.       Когда входная дверь захлопнулась, веки Сокджина дрогнули. В полусне он поднялся с кровати, стёр с тела следы их близости тем же покрывалом и отбросил его в сторону. Забрался под одеяло и свернулся, как дитя, в центре огромной кровати. Запах Намджуна на коже согревал и успокаивал.       Эту ночь Сокджин провёл без сновидений.       А на следующее утро к дому приехал курьер с новым букетом уже красных роз и открыткой от самого Намджуна.       «Я приеду к тебе в галерею вечером, погуляем?»       Сокджин замер с открыткой в руке, провёл пальцами по ровным строчкам: почерк у отца был ещё лучше, чем у сына. Спрятал лицо в розах и заулыбался, счастливо и радостно.       В домашнем кабинете была копия картотеки с телефонами постоянных клиентов и других разного рода важных лиц. Сокджин нашёл телефон Ким Тэхёна, набрал номер и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.       В том доме вовсю завтракали, а Чимин, как ближе всех сидящий к зазвонившему аппарату, снял трубку. Он давно чувствовал себя здесь, как дома, в любом его крыле.       — Слушаю?       Сокджин завис, услышав незнакомый голос, но представился.       — Доброе утро. Это Ким Сокджин. Могли бы вы соединить меня с Ким Тэхёном?       — Ким Сокджин? — переспросил Чимин слегка удивлённо, хотя чему тут удивляться, когда Намджун сидел с таким загадочным, но довольным видом.       И не при детях его, конечно, расспрашивать про свидание, но Чимин надеялся, что этот шанс у него скоро появится.       — С Ким Тэхёном? — уточнил он, вот это его удивило. — Или с Ким Намджуном?       Ханбин, безусловно, услышал знакомое имя и тут же вскочил с места.       — Чимин, это Сокджин? Я тоже хочу с ним поговорить!       Намджун замер с чашкой у рта.       — У вас тут очередь, Ким Сокджин, — хохотнул Чимин в трубку.       — Если Ким Намджун рядом, я поговорю с ним, — улыбку Сокджина было слышно. — И с молодым господином, конечно.       — Погоди, малыш, сначала я, — послышалось в трубке слегка отдалённо, а потом Намджун произнёс: — Доброе утро, Сокджин.       — Доброе утро. — Это было искреннее признание, а не светская учтивая формула. — Спасибо за розы. Я надеялся, что Ким Тэхён знает, как с тобой связаться, вы же приходили вместе.       — Пожалуйста. — Намджун сел поближе к телефону, Чимин освободил ему место и теперь поглядывал на него с улыбкой, пытаясь отвлечь Ханбина, который всё ещё рвался к трубке. — Какие были лучше? — уточнил он про розы. — И мы сейчас здесь живём, семья Тэхёна нас заботливо приютила и приняла.       — Не могу выбрать, — ласково ответил Сокджин. — Оба букета прекрасны. Я… — Он откашлялся. — Я могу освободиться пораньше сегодня. Если хочешь, мы можем погулять втроём.       — Боишься вновь остаться со мной наедине? — почти прошептал Намджун, надеясь, что его никто, кроме Сокджина, за общим разговором не услышал. — Во сколько мне приехать? — уточнил чуть громче.       — После двух пополудни, — решил Сокджин, приглушая сладкий вздох от шёпота Намджуна. — Я отведу вас на край земли. Оденьтесь потеплее, будет ветрено.       — Звучит заманчиво. — Намджун улыбнулся. — Мы приедем вдвоём, уговорил. На краю земли мой сын ещё не был и не простит, если я его туда не возьму. А сейчас подожди минуту, он хочет тебе что-то сказать…       — Сокджин! — Голос в трубке стремительно поменялся на звонкий и детский. — Тебе понравился мой рисунок?       — Очень понравился! — уверил тот. — Я должен увидеть тебя и лично поблагодарить. Поэтому приезжай с папой, хорошо?       — Хорошо. Я нарисую тебе ещё! — пообещал мальчик. — Нарисую тебе солнце и радугу! И лошадку, и дворец, как у королевы Виктории!       Намджун, который держал его на коленях, переняв из рук Чимина, засмеялся в детское плечо.       — Я буду ждать. И рисунки, и тебя. — Сокджин улыбался и совсем не царственно хихикал в свою ладонь.