Великая сила искусства

      Через несколько дней все слёзы были выплаканы, боль выстрадана, и настало время для первых шагов в этой новой жизни. Чимину нужно было написать, так или иначе, хотя бы для того, чтобы сообщить о матери.       И Юнги не хотел, чтобы письмо было формальным. Чимина нужно было хоть немного, но утешить.       Юнги должен был нанести ему ещё один удар, на этот раз не по незнанию, не в порыве собственных чувств — нанести этот удар осознанно, потому что он не хотел начинать свою новую жизнь с совсем уж сокрушительной лжи.       Довольно было и того, что он создавал для письма Чимину новую личность.              Мин Юнги сменил за жизнь больше дюжины образов; у каждого была своя биография, привычки, отличительные черты. Он подходил к этому азартно и вдумчиво: примерял на себя словно новый костюм и шлифовал до того момента, пока этот новый образ не срастался с ним самим.       Это дело требовало женщины.       Немного профессионального грима, карандаш для глаз, неяркая помада на губы, старая шляпка, найденная в кладовке, капля духов на шею — Мей Юнджи задумчиво куснула ручку и аккуратным почерком вывела на листе нежного желтовато-бежевого цвета бумаги:       «Уважаемый господин Пак…»              Вернувшись на работу только в конце февраля, Пак Чимин и не надеялся, что ему поручат какое-то новое интересное дело.       О его странных истериках в прошлом все, казалось, позабыли, но смотрели всё равно как-то сочувственно, хотя кроме Тэхёна никто ничего не знал; Чимину долго пришлось сочинять себе объяснительные, спасибо, что не уволили, а дали время прийти в себя.       В основном Чимин занимался только бумажной работой несколько недель, помогал другим агентам наводить порядок в отчётах, писал письма, чертил схемы — ничего особенного, упорядочивал хаос, как делал всегда. Ким Намджуна быстро устроили в местное отделение как ценного специалиста. Когда Чимину совсем нечего было делать или он хотел устроить небольшой перерыв от бумаг, он приходил к своему другу-лингвисту, а ещё чаще — к Тэхёну, но и там в разговорах порой даже не замечал, что начинал что-то упорядочивать, вот как сейчас: перебирал обилие ручек и карандашей в стаканчике, раскладывал их по цветам и назначению.       — Тэхён, а что, если его… убили?       Он не первый раз об этом думал, но впервые решился об этом сказать.       Тот не стал спрашивать кого. Посмотрел удивлённо, почесал кончик носа и спросил:       — Что заставляет тебя так думать? Кроме эмоций?       — Взрыв. — Чимин дёрнул плечами. — Это очень странный способ совершить самоубийство. Очень… замороченный. Проще было бы повеситься, пустить себе пулю в лоб, отравиться, выйти из окна, да что угодно… Но взрыв? В собственной машине? Почему на пирсе? Он хотел уплыть куда-то на пароме? Почему именно там? И почему он передумал, не уплыл?       — Но состав взрывчатки совпадает с тем, что он использовал, — напомнил Тэхён. — Может, он хотел привлечь внимание. К себе. К бриллианту. И записка, Чимин, была записка, где он подробно расписывал, как похитил камень. Как быть с этим?       — Мне кажется, это не его почерк. — Чимин откинулся назад, бездумно глядя на идеально разложенные канцелярские принадлежности на столе Тэхёна, а потом невольно подумал, что нужно найти для него второй стаканчик. Чтоб ручки отдельно от карандашей. Хотя, может, ему так удобно, когда всё в одной куче. — Мне сразу так показалось, я ничего не могу с этим поделать. — Он на мгновение опустил ресницы, звучал он очень спокойно и едва ли не равнодушно, как будто они обсуждали не Мин Юнги, а какого-то человека, которого Чимин вообще никогда не знал лично. — У него не мог быть такой ужасный почерк. И разве он мог провернуть всё это один? Я имею в виду ограбление. Может, у него были сообщники, а потом они тоже поругались и его решили таким образом убрать? Может, это сам Чон Хосок его так убрал? Стоит ли нам поговорить с ним ещё раз?              Да, это только на бумаге дело было закрыто и отправлено в архив. Но не для Пак Чимина, который не создан был для чисто бумажной работы. Не для Чимина, который начал задавать вопросы. Но не для того, чтобы оправдать Юнги. А чтобы упорядочить свой хаос.       — По поводу пирса, — рассуждал Тэхён, — это разумное решение, если он хотел, чтобы его быстро нашли и чтобы при этом не положить с собой кучу людей. По поводу сообщников — было бы разумно, если бы они поругались вскорости после ограбления. Но прошло много времени. Зачем Чону его убирать? Портрет разочаровал? — съязвил он с жёсткой, злой какой-то ухмылкой, но тут же снова задумался. — Чон не кажется мне способным на убийство. Ему для этого точно потребовались бы сообщники. Я ещё смогу поверить, если он был бы заказчиком этого…       Тэхён сложил руки на столе перед собой и печально спросил:       — Ты понимаешь, что нам не дадут снова поднять это дело? Его закрыли и все счастливы, всех всё устраивает. Нам не дадут открыть его только потому, что ты считаешь, что у этого парня не мог быть такой плохой почерк. И даже если — вдруг! — твою аргументацию услышат, тебя не допустят к этому делу. Ты же понимаешь?       — Я понимаю, Тэхён-а. Понимаю, что мне нужно сходить к нашему шефу и вымолить у него какое-нибудь дело. Пристроиться к какой-нибудь группе по вскрытию наркодилеров или ещё к кому-нибудь. Понимаю, что мне нужно куда-то переключиться. Но даже так я не уверен, что успокоюсь. Я не готов успокаиваться, я не хочу…       — Хорошо, давай поговорим с Чоном? И, может быть, Ким Сокджин тоже может дать нам ответы на какие-то вопросы? Он метёт хвостами мягко как кумихо, но знает явно больше, чем рассказывает.       — Обычный светский визит в галерею? — Чимин задумался и только сейчас понял, что будет просить в той галерее у того Сокджина ещё раз взглянуть на тот портрет. Не для того, чтобы найти в нём что-то ещё, что можно приобщить к закрытому делу. — Давай съездим к ним вечером.              Как и в первый раз, в июле, они немного прошлись пешком от автомобиля. Вечер был ветреный, Тэхён поднял воротник пальто и скользил по обледеневшему тротуару, но удерживался, хоть и хватался за локоть Чимина то и дело.       — Послушай, а где он учился? — вдруг спросил. — Это было в деле?       — Не знаю. — Чимин даже остановился посреди тротуара. — Об этом нигде не было указано, информации не нашли…       — Ой, не то ты с ним обсуждал. — Тэхён досадливо фыркнул. — Я просто всё думаю о твоих словах про почерк. И я склонен верить твоему чутью на такие вещи. В смысле, я пока вообще ни в чëм не уверен и мало что понимаю, но, если ты считаешь, что это не его почерк… У него никого не было: ни родителей, ни друзей, никаких близких? Он нигде не учился? У любого человека есть социальные связи, люди не берутся из ниоткуда в никуда.       — К одному из его друзей мы как раз идём. — Чимин непроизвольно сжал руку в кармане пальто. — Может быть, он что-нибудь знает? Может, с ним Юнги обсуждал то, что нужно?              Чон Хосок тоже вернулся к работе. К делу всей своей жизни, к своему второму дому — без преувеличения галерея была для него таким местом. Где он принимал гостей как радушный хозяин и всем улыбался, интересуясь их делами. Казалось, что ничего и не случилось, потому что сейчас он снова улыбался двум агентам.       — Господин Ким, господин Пак, какая приятная встреча! Как вы поживаете?       Чимина внезапно ослепило чужой улыбкой и длинными ногами в элегантных брюках. Почему он раньше не замечал, что Чон Хосок настолько хорош собой?       — Господин Чон! — Тэхён тоже умел сиять улыбкой. — В трудах да заботах… Как ваше здоровье? Говорят, вы восстанавливали силы после болезни?       — Вашими трудами сохраняется наше спокойствие, — отозвался Хосок, проводя гостей в белый зал и отвечая по пути. — Давайте не будем обсуждать мои болезни, что было — то прошло, сейчас я вновь полон сил и совершенно здоров. Хотите взглянуть на нашу новую экспозицию? В ювелирном салоне тоже есть, на что посмотреть…       Чимин даже не помнил, поздоровался ли он в ответ, вроде бы да, но бездумно, автоматически. Он держался от Хосока на приличном расстоянии, но даже так умудрился его рассмотреть каким-то новым взглядом. И скоро он видел не Хосока, не его длинные стройные ноги, а Юнги, который сидел рядом с ними.       — Мы, признаться, надеялись ещё раз взглянуть на ваш портрет, — проворковал Тэхён, кидая обеспокоенный взгляд на непривычно молчаливого напарника. — И поговорить об его авторе.       — О, к сожалению, это будет проблематично, картину давно сняли, но её место заняла не менее достойная работа, — защебетал Хосок, слегка запоздало уточняя: — Но её автор пожелал остаться неизвестным…       — Мы знаем, что это был господин Мин, — наконец осознанно произнёс Чимин, не строго, не грубо, просто уверенно. — Мы хотели уточнить, в каких вы были отношениях? Как вы… познакомились?       Хосок еле сдержал нервный, изумлённый смех.       — Это слишком неуместные вопросы, но я всё-таки вам отвечу, господа. Он был моим хорошим знакомым, частым гостем моей галереи, как и вы. Хотя вы заходите к нам не так уж и часто, к моему сожалению. Я знал, что господин Мин и сам увлекается живописью, мы много разговаривали об этом, он часто рассматривал чужие полотна не с точки зрения зрителя, а художника, это мне в нём импонировало.       — Он часто приходил? — уточнил Тэхён. — Вы только беседовали или он что-то покупал? Как давно вы с ним знакомы?       — Несколько лет, кажется, с шестьдесят восьмого года, я уже точно и не вспомню, когда он посетил нас впервые. — Хосок задумчиво отвёл взгляд. Но, кажется, он больше не волновался, когда говорил о Юнги. — Он приобрёл несколько картин. Последнюю вы, господин Ким, наверное, хорошо помните. Вы и сами часто приходили к ней.       — Господин Мин предпочитал импрессионистов? — снова почти ровно спросил Чимин. — Могу я взглянуть на документы о продаже картины? Не волнуйтесь, к закрытому делу это не относится. Просто любопытство.       — Пойдёмте ко мне в кабинет, я постараюсь его удовлетворить, — решил Хосок и указал им дорогу.              В договоре стояла подпись Мин Юнги и её расшифровка с датой. Чимин взял этот лист в руки и присел с ним в кресло; его лицо на миг просветлело, а потом весь свет скрылся за тенью задумчивости.       — Мы очень вам благодарны. — Тэхён безмятежно улыбался. — Но вернёмся к портрету. Идея его создания принадлежала вам или художнику? И кто выбирал образ для картины?       — Кажется, я, — ответил Хосок, перебирая ещё какие-то документы. — Ну или это было совместно, потому что я просто любил танцевать в своём зале, а господин Мин счёл, что это достойно картины. И предложил написать мой портрет.       — В копии ожерелья, да? — Тэхён смотрел на его руки, а потом быстро поднял голову, чтобы поймать взгляд.       — Я не знал, что это был оригинал, — подтвердил Хосок их догадки. — Когда господин Мин предложил мне его… надеть, я не знал. Не мог себе представить, что это настоящее колье. После вашего визита я поспешил его вернуть. Не то чтобы я был против дорогих подарков, но сами понимаете…       Чимин прикусил кончик языка, уже почти открыв рот. И снова вернулся к договору, в котором едва не прожёг дыру после того, как что-то внутри полыхнуло, снова заставляя злиться.       Тэхён очаровательно хлопнул глазами.       — Ой-ой-ой, господин Чон, я, кажется, неверно вас услышал. Вы поспешили вернуть оригинал колье, которое разыскивали по всей Америке, предполагаемому похитителю?       — А что, я должен был оставить его у себя? — Хосок тоже хлопнул глазами. — Это не моё дело, господин Ким, но как бы я объяснил в полиции, что принял бриллианты у знакомого? Как бы я просто так отмылся от этого? Вы меня в чём-то обвиняете сейчас? Скажите, в чём, я постараюсь объяснить вам.       — Зачем же было идти в полицию? Мы же были здесь, у вас. — Агент Ким говорил медовым голосом. — Нам бы и передали, нам бы и объяснили. Что так, мол, и так, поклонники дарят украшения, как можно было отказаться? Избавили бы нас от лишних поисков. Мы бы предпочли получить его из ваших рук, нежели вынимать из обугленного мяса и покорёженного металла.       — Я не знал, что колье настоящее. Я должен был проверить это! — Хосок опустился напротив. — Я и предположить не мог, что позировал господину Мину в настоящем Хоупе, это до сих пор у меня в голове не укладывается! Не мог поверить, что не заметил, что не догадался… И знаете, если быть честным, я ведь не мог предположить и то, что господин Мин его украл. Он казался очень порядочным, вдумчивым человеком. Мы же были хорошими знакомыми! Сначала я должен был обсудить это с ним.       Чимин вздрогнул на словах Тэхёна, а когда услышал Хосока, то даже поднял голову от листа.       — Ваши отношения позволяли предположить, что в результате этого обсуждения и возврата подарка господин Мин решит покончить с собой таким экзотическим способом? — жёстко, с нажимом спросил Тэхён.       — Вы обвиняете меня в том, что я довёл его до самоубийства? — Хосок едва не ахнул. — Ничего такого я не предполагал, но мы внезапно повздорили, когда я отказывался от подарка. Ничего я не предполагал, господин Ким! Я просто попросил меня больше не беспокоить.       Тэхён заулыбался.       — Да что же вы всё заладили — «обвиняете, обвиняете»? Разве мы обвиняем? Мы просто зашли к вам побеседовать, чтобы прояснить некоторые вопросы. Не волнуйтесь так, господин Чон. Вы нам очень помогли, да, коллега? — Он бросил взгляд на Чимина.       — Возможно, господин Чон обвиняет сам себя? — Тот с трудом отложил бумагу на стол. — В том, что сразу не обратился к нам, а умолчал о деталях и невольно скрыл преступника?              Хосок ответил далеко не сразу:       — Господин Мин был по-своему мне дорог. Приятный собеседник, талантливый человек… Возможно, он принял мою дружелюбность и открытость как что-то личное, большее, чем приятное знакомство. Вот в этом я себя обвиняю, господа. В том, что позволил ему ошибаться. И, конечно, мне стоило поступить иначе… Но всё уже случилось, время назад не воротишь.       Чимин поднялся на ноги.       — Надеюсь, вы попросили у него прощения хотя бы мысленно, — неожиданно заявил он, а потом вышел из кабинета широким шагом, надеясь, что Тэхён скоро его догонит.       Ему нужно было найти Сокджина: Намджун говорил, что тот портрет он хранит у себя.              Ким Сокджин предсказуемо обнаружился в ювелирном отделе, отдавал тихие распоряжения сотрудникам, но при появлении агентов подошёл к ним и, выслушав, провёл в свой кабинет. Ему Чимин даже слегка улыбался. Они не были хорошо знакомы лично, но Намджун так нежно отзывался о Сокджине, что Чимин и его по-своему любил как человека, который смог достать из Намджуна такие чувства.       Присутствие Намджуна очень явственно ощущалось в этом кабинете — в букете нежных роз на столе, в рисунках Ханбина вокруг.       — Записку писал не он, — негромко сказал Чимин Тэхёну, глядя сейчас на эту картину без подписи.       Но ему хватило и той, что он видел в договоре. И в этих мазках, линиях, оттенках, даже в простой раме он тоже видел Мин Юнги. Наверное, это походило на серьёзное помешательство, но там, в той записке, в том обожжённом теле, он его не видел.       Всё, к чему прикасался Мин Юнги, всё, где он для Чимина был — всё это манило Чимина и притягивало, ему хотелось прижаться к этому полотну, несмотря на то, кто там был нарисован. Главное, ведь не кто позировал. А кто рисовал.       Ни записка, ни тот труп с мелкими костями рук Чимина так не манили. Та могила манила, да, но там было выгравировано имя на надгробии, там Чимин хотя бы мог проявить свои настоящие чувства.       — Обсудим. — Тэхён легонько сжал его руку. Всё же это был разговор не для этого кабинета.       Он снова застыл перед полотном.       — Обрати внимание, какая техника. И угол наклона мазков специфичный.       Сокджин не мешал им, сел за свой стол, перебирая бумаги, но на это замечание поднял голову.       — Не устаю восхищаться его работами. Жаль, что он не выставлялся. В его квартире в Нью-Йорке, наверное, были и другие?       — Нет. — Чимин обернулся к нему. — А вы видели другие его работы?       — Одна из них висит в моей гостиной, — Сокджин печально улыбался. — Она совсем другая, Юнги прекрасно работал в разных техниках.       — Могу я на неё взглянуть? — тут же спросил Чимин. — На ней представлены вы?       Сокджин тихо засмеялся.       — Ну что вы… На ней птица. Очень символичная картина.       — Прошу вас, покажите её мне, — почти взмолился Чимин, сам как птица подлетев к его столу. — Мне очень нужно её увидеть!       — Как агенту бюро? — тихо спросил Сокджин. — Я вынужден отказать. Мальчик и так настрадался. Это всё же… личное.       — Как его… супругу, — выдохнул Чимин.       Сокджин протяжно вздохнул, глядя на него с жалостью. И написал адрес на мелованной карточке.       — Приходите после десяти. Я провожу Намджуна и приму вас.       — Спасибо, спасибо вам, господин Ким! — Чимин давно так не улыбался, будто снова был его день рождения, счастливая его часть, где ему сделали неожиданный, но очень нужный подарок.              — Так что с почерком? — спросил Тэхён, когда они вышли. — Что ты увидел?       — Они чем-то похожи, но… они разные, — Чимин поправил воротник пальто и свой шарф. — Это два разных почерка. Намджуну бы это показать… Но нам же не дадут поднять это дело. Это никому, кроме меня, не нужно… И то, по личным причинам.       Тэхён поверил ему сразу и безоговорочно.       — Значит, нам нужно найти такие факты, чтобы дело вынуждены были пересмотреть, — рассудил он, ещё не очень представляя, с какой стороны подступиться, но твёрдо очерчивая это «нам». — Пойдём поужинаем где-нибудь, заодно попробуем проговорить ещё раз. Ты вечером один хочешь поехать?       — Планировал взять тебя с собой. Или тебе хочется куда-нибудь съездить без меня? — Чимин покосился на него, вспоминая ту сцену на кухне, когда ему хотелось сообщить о своём присутствии прежде, чем он увидит то, к чему не готовился. — Я могу отпустить тебя, потом расскажу, что там была за картина. А по поводу фактов… — Он вдруг посмотрел куда-то вверх. — Я даже не знаю, нужно искать ещё какие-то следы. Каких-то людей, кто мог его знать… Может быть, ещё есть картины? Вряд ли их всего две…       Тэхён подумал об обещанном вечере с Чонгуком, но мотнул головой. Чонгук подождёт.       — Поедем вместе, — решил он. — Мы хорошо друг друга дополняем в разговорах, вдруг удастся Сокджина ещё разговорить и узнать что-то от него.