Великая сила искусства

      Юнги взвыл и уткнулся лицом в исписанные листы. Если бы он мог, если бы не выплакал все слёзы в тот день, когда читал последнее письмо Чимина матери, он бы заплакал. Но слёз больше не осталось.       Поэтому он только перечитывал ровные строчки раз за разом, впитывал тёплые слова и понимал, что не сможет на них ответить.       Мей Юнджи больше не напишет Пак Чимину.       Мей Юнджи просто не сможет ответить на это.              Ложь, казавшаяся такой незначительной и нужной в начале, разрасталась до размеров океана. Юнги снова лгал Чимину, чудовищно лгал. Снова играл с ним, впускал когти в нежное сердце.       Это нужно было прекратить, раз и навсегда, пусть даже ценой боли — ведь открывшаяся однажды правда будет больнее и сокрушительнее с каждым письмом.       Юнги оживал в этих письмах, в их тепле, в своих ответах и рисунках, оживал в своих мыслях о Чимине — но всё ещё был недостоин его.       Любая ложь была недостойна Пак Чимина, назвавшего его своим супругом.              О звонке из Пусана от корейского друга Хаттори Хандзо доложили вечером. Тот снял трубку у себя в мастерской.       — Здравствуй, корейский друг, — сказал он как можно приветливей, хотя и был напряжён. — Как ты?       — Твоими заботами, — откликнулся Юнги. — Всё прекрасно.       Он помолчал, подбирая слова, прежде чем сказать:       — Хандзо, у меня есть личная просьба. Ты не мог бы узнать по своим обширным каналам о состоянии одного человека?       — Позволь, угадаю. — Тот вздохнул в сторону. — Пак Чимина?       — Да. — Если Юнги и удивился, то пока никак не прокомментировал. — Мне стало известно, что он был в больнице… Или всё ещё в ней.       — Госпожа Мей тебе рассказала? — не удержался Хаттори, но тут же прикусил язык. — Он уже вернулся домой, правда, пока восстанавливается, и месяца не прошло. Но ему гораздо лучше. Смотрит на картину, на рисунки, постоянно что-то читает…       — Что с ним случилось? И… я восхищён твоей информированностью, но откуда? — Юнги не договорил, обдумывая.       — В него стреляли, — ответил Хандзо. — И я часто бываю у них дома. Он живёт с другом, с которым я очень сблизился. Мы встречаемся с его другом, всё просто…       — Кто он такой, Хандзо? — выдохнул Юнги, чувствуя, как сердце сжимается. — Почему всё в моей жизни приводит к нему?       — На последний вопрос у меня нет однозначного ответа, хотя, может быть, ответом на оба будут слова, что он тот, кто должен был тебя поймать? — высказал Хандзо и приложил руку к своему лицу, заглушил вздох. — Я не знаю, как это объяснить тебе, но он… Он тот, кому ты нужен.       — В каком смысле поймать? — уточнил Юнги. — Он?..       — …федеральный агент, — продолжил Хандзо, как-то резко, будто взмахнул катаной и разрубил затянувшуюся интригу. — Но это не проблема, мне, например, совсем не мешает.       — Ты встречаешься с федеральным агентом, — заторможенно повторил Юнги. — О, ясно. Спасибо за информацию, Хандзо.       — Я встречаюсь с человеком, которого люблю. А то, чем он занимается — это дело десятое. — Чонгуку впервые в жизни хотелось нарычать на Мин Юнги. — Если ты решишь больше не звонить мне, я расстроюсь, но пойму. Но если… хочешь снова убежать от Чимина, поговори с ним перед этим. Будь мужчиной, верни ему не только кольцо, но и его сердце обратно.       — Спасибо, — повторил тот. — За всё. Я постараюсь больше не обременять тебя просьбами. — И добавил после короткой паузы, потому что сегодня был неподходящий день для привычных им полутонов: — Не хочу вынуждать тебя врать тому, кого ты любишь, из-за меня. И… можешь дать мне его номер телефона в Сан-Франциско?       — Записывай. — Хаттори продиктовал цифры и взглянул на часы.       Тэхён, скорее всего, был уже дома — стоило бы съездить к нему или позвать к себе, позвонив.       — И тебе спасибо, мой корейский друг. Надеюсь однажды снова тебя услышать.              Вернувшись из больницы домой, Чимин и правда много смотрел на картину, висевшую пока в его комнате, с тоской отмечая, что совсем скоро приедет её владелец и придётся вернуть. У него была даже мысль найти художника, который может сделать копию. Оригинал он вернёт, конечно, подсовывать Сокджину копию Чимин бы не стал. Но эти краски, эти оттенки, знание, кто писал эту картину, Чимина грели и исцеляли не меньше, чем акварели госпожи Мей.              Как и обещал, после того письма он каждую ночь искал на небе Луну, смотрел на неё подолгу, а если вдруг случались дни, когда её не удавалось увидеть из-за облаков, просто закрывал глаза и представлял, что видит сквозь них. Она там есть, она никуда не денется, даже если её не видно — она всё равно светится.              А каждое утро Чимин встречал почтальона и перебирал газеты, каждый день ждал нового письма из Пусана. И не получал никаких писем.              — Я её чем-то обидел? Напугал? — Когда так прошла ещё одна неделя, Чимин всерьёз распереживался. Сидел за столом за завтраком с Тэхёном, уже почти целый, восстановившийся, но снова рассыпающийся внутри. — С ней что-то случилось? Почему она перестала писать?       — Может, она рисует тебе? — Тэхён нарезал сыр тончайшими ломтиками и складывал их перед напарником. — Вот и не пишет.       — Рисует, — повторил за ним Чимин, таская с тарелки кусочки. — Может быть, рисует. Просто мне как-то… не по себе. Наверное, мне пора возвращаться к работе, я от скуки дома с ума схожу.       — Досиди хотя бы до конца недели, — взмолился Тэхён. — Ну Чимин, нельзя же так безответственно к своему телу относиться!       — Не могу сидеть без дела, — фыркнул тот. — Может, тебе помочь с чем-то?       — Подумаю над этим. — Тэхён клюнул его носом в макушку. — Всё, солнышко, я пошёл.              Субботним утром почтальон опять запаздывал. Но на этот раз с газетами принёс не письмо даже, а большой плотный пакет. На адресе значился Майами, а на штемпеле — почему-то Даллас. Отправителем был указан Ли Джихун, и Чимин чуть нахмурился, потому что встречал это имя раньше.              В пакете обнаружились два альбома, упакованные в слои пергаментной бумаги. В одном были письма Чимина, которые он отправлял матери, переплетённые в плотную кожу и прошитые шёлковой нитью. А во втором — акварельные рисунки, целый альбом рисунков, на которых была Луна, и море, и виды Пусана, и цветущее дерево у знакомого уже дома, который Чимин покинул в детстве. И сам Чимин — тонкая фигурка, глядящая в небо на птиц, на фоне океана.       Чимину не нужен был Тэхён, чтобы прочесть это письмо. Оно было написано на английском.              Уважаемый господин Пак.       Мой дорогой Чимин.       Можно я назову тебя так хотя бы сейчас? Позволю себе эту вольность. В конце концов, ты однажды позволил себе со мной и большее.       Госпожа Мей Юнджи больше тебе не напишет. Она существовала совсем недолго, была рождена, чтобы написать тебе — но больше в ней нет смысла.              Прости меня, Чимин. Это не было шуткой, не было игрой. Я и не думал смеяться над твоими чувствами, когда писал тебе от её имени. Это и впрямь какая-то нелепая, невозможная почти цепь совпадений — или и впрямь судьба, что сводит нас снова и снова.       Я хотел не лгать тебе, но не получилось. Я действительно остановился в Пусане в доме твоей матери и нашёл твои старые письма.       Я читал их и узнавал тебя, тогда ещё думая, что это просто совпадение имён — но уже тогда мысленно представлял тебя героем этих писем. А когда пришло последнее, сомнений не осталось.       Я и не думал, что причинил тебе столько боли. Мне никогда не искупить этой вины.       Я хотел хоть немного поддержать тебя, ободрить, дать какую-то надежду — и я должен был рассказать тебе о матери. Так возникла госпожа Мей. В моих письмах тебе не было ни слова лжи — но всё вместе, вся эта история — чудовищная мистификация.       Но не могу обманывать тебя и дальше. Не хочу тебе снова лгать, когда дело касается чувств.       Недавно я дочитал твоей маме последнее письмо. Кроме того, что на английском. Это останется между нами. Между мной и тобой.              Ты очень красив, мой дорогой Чимин, ты солнечный и яркий, и я повторюсь: я тебя не достоин. Ты знаешь, кто я — и знаешь, что я далёк от праведности. Я бы хотел смотреть с тобой на Луну, любоваться океаном, любоваться тобой, твоими глазами — но я не в праве. Я бы хотел ответить на все твои вопросы и задать свои, говорить с тобой. Но… Ты спрашивал меня о книгах, но я могу процитировать только одно: «Воспоминанья граничат с раскаяньем…»              Я могу только просить тебя о прощении. За то, что заговорил с тобой. За то, что принял кольцо. За то, что позвонил. За то, что поцеловал. И за то, что тебе сообщили о моей смерти.              Пожалуйста, прости и забудь. Забудь обо мне, Чимин. Я не стою твоих слёз. Не стою твоей боли. Я просто преступник, и если эта нелепая судьба сведёт нас ещё раз, ты наденешь на меня наручники.              Я отправляю тебе письма, которые ты писал своей маме. Пусть они будут у тебя. Но те, что были адресованы госпоже Мей, я оставлю у себя. Прости мне и эту вольность, но я хочу сохранить их.       Наши разговоры остались для меня драгоценными воспоминаниями. Я буду хранить их в сердце.       Но мне хочется видеть твой почерк. Оставить у себя что-то осязаемое. Прошу, не сердись на меня за это.              Я за всё должен просить прощения, я во многом раскаиваюсь, но каждая минута, проведённая с тобой и с мыслями о тебе, озарена твоим светом. Даже на Луну я смотрю с мыслями о тебе.              Думал позвонить тебе и признаться, но боюсь напугать тебя своим голосом. Тем более, ты недавно перенёс операцию. Надеюсь, письмо шокирует тебя меньше — хоть я и понимаю, что удар всё равно будет сильный.              Не буду рассказывать, как так сложилось, что я жив. Давай оставим это в прошлом? Будем считать, что Мин Юнги мёртв. Надежда меня и впрямь едва не убила — иначе я никогда не был бы так груб в нашу последнюю встречу.       Я бесконечно, вновь и вновь прошу у тебя прощения за всё. И отдельно — за тот поцелуй. Вряд ли он доставил тебе удовольствие.       Я никогда не целовал мужчину до этого.              Я покинул Пусан. Мне было хорошо в доме, где ты родился, с мыслями о тебе; я ожил в этом доме, в твоих словах, в твоих письмах. Ты спас меня ими, вытащил из тёмной ямы тишины и отчаяния.       Я безмерно благодарен тебе за это.       Но моя жизнь — это хождение по дну, в темноте и одиночестве. И я не хочу утянуть тебя в этот мрак.       Не тебя, Чимин, только не тебя.              Пожалуйста, забудь меня, Чимин, живи настоящим. Полюби того, кто тебя достоин. Полюби и будь счастлив, потому что ты заслуживаешь счастья. Мой нежный, чувствительный, прекрасный Чимин.       Моё прекрасное воспоминание, которому никогда не стать моим настоящим.              Мин Юнги