Великая сила искусства

      Намджун держал Сокджина в блаженном неведении вплоть до самого вылета. Железные нервы: целый месяц замалчивать случившееся и никак не намекнуть, что их ждёт по возвращению.       Но когда они летели в самолёте, а Ханбин мирно посапывал на плече у Сокджина, Намджун негромко поведал ему всё, что услышал тогда от Тэхёна о Чон Хосоке, о бандитах, которых в итоге взяли, о Чимине, попавшем в больницу…       — Я не мог сказать тебе раньше. — Он повинился, сжимая руку любимого. — Не хотел портить тебе отдых. Приму любой твой гнев, кроме физических наказаний и фразы, которую я однажды от тебя услышал, но попросил больше не повторять.       И мягко улыбнулся, до ямочек на щеках.       От сцены в самолёте Намджуна спас сын; Сокджин не шевельнулся, ни на тон не повысил голос, не напряг ни единой мышцы, пока Ханбин спал у него на плече.       — Я так… разочарован, — только и сказал он и закрыл глаза, чтобы не открывать их до самого прилёта.       Намджун приподнял брови, крепче сжал его руку и откинулся назад, не беспокоя, а когда они ехали в такси, Ханбин уже проснулся и очень радовался, конечно, что они вернулись домой.              — Давай поговорим об этом, когда ты будешь готов? — попросил Намджун, когда машина остановилась у дома Сокджина. — Мне очень жаль, что я разочаровал тебя. Я не хотел этого.       Тот кивнул, поцеловал Ханбина в обе щёчки и вышел из такси.              Дом встретил Сокджина пустотой и холодом, или это в сердце было так холодно? Он привык за это время быть не один, привык спать рядом с Намджуном, привык рассказывать сказки и читать Ханбину, привык, что они вместе. Никогда он не был столько времени вместе с кем-то так близко: телом, мыслями, сердцем. Он и правда почувствовал себя частью семьи.       Чтобы узнать, что Намджун весь этот месяц смотрел на него, улыбался, целовал — и молчал.              Сокджин позвонил Хосоку этим же вечером, коротко спросил, может ли приехать, и вскоре уже звонил в его дверь.       — Наконец-то ты вернулся. — Чон заключил его в объятия, едва открыв. — Как же хорошо, что ты вернулся, Сокджин!       — Подарки потом разберёшь. — Тот поцеловал его в щёку и вручил объёмный пакет. — Рассказывай, непутёвый мой, что случилось?       И строго поджал губы, глядя на коллегу.       — Мало спишь, плохо ешь. Ну куда это годится?       Они прошли на кухню, Хосок оправдывался по пути:       — Нормально сплю, нормально ем, просто без тебя одиноко. — Сейчас он сам заварил чаю ещё до приезда Сокджина, как только тот позвонил. А теперь вручил ему чашку и даже пирог предложил. — Я и не знаю, с чего начать…       Сел напротив, покрутил свою чашку в руках.       — Когда мне позвонили и назначили сумму выкупа за картину, я почему-то думал, что смогу договориться. Они требовали твоего присутствия, но я не мог допустить, чтобы они тебя достали. Договориться не удалось. Получилось только выбить право на звонок тебе. Но я позвонил агенту Киму. Правда, попал не на него, а на Чимина, я же не знал, что они живут в одном доме. Я очень смутно помню те дни, когда меня держали в подвале. До сих пор не знаю, сколько времени прошло и почему я сейчас не заикаюсь. Меня всё время держали на прицеле: то один парень, то другой. Наверное, я их слишком достал своими разговорами и попытками решить всё на словах. А потом приехал ты… Я думал, что это ты, когда меня вытащили. Серьёзно, я чуть не умер от волнения, когда тебя там увидел. Это я очень хорошо помню, вот, как сейчас, могу в подробностях описать то, во что ты был одет. Но это был не ты, а этот агент, Пак Чимин, до которого мне удалось тогда дозвониться. Просто выглядел как ты, особенно издалека, даже я перепутал со страху. Он добился того, что меня выпустили, дальнейшее тоже плохо помню, меня ещё долго колотило. Я очень просил агентов тебе не рассказывать, если что. Кто тебе рассказал? Новости давно уже улеглись, и вряд ли такое освещали по итальянскому телевидению.       — Мне бы стоило это знать, Хосок. — Сокджин выпил свой чай одним глотком в середине рассказа, а пирог так и остался едва надломленным. — Почему ты сам не позвонил мне? С Намджуном я ещё поговорю, он рассказал мне, когда мы уже обратно летели, но ты?.. Почему ты не рассказал? Я бы вернулся быстрее. Я бы не оставил тебя одного со всем этим разбираться, если бы знал.       — Поэтому и не рассказал, — нахмурился Хосок. — Ты сам ответил на свой вопрос. Я не хотел, чтобы ты бросил всё и вернулся разбираться. Федеральное бюро со всем разобралось. И уж перед кем мне стыдно, так это перед этим агентом, Паком, он из-за меня в больнице пролежал столько времени…       — А кто разберётся с тобой? — Сокджин нахмурил идеальные брови. — У тебя же нервы ни к чёрту, Хосок! Я позволил себе уехать и повесил на тебя галерею, когда тебе бы ещё самому отдыхать… Ну, я же не принцесса из сказки, чтобы ты боялся меня волновать, а?       — Не принцесса, — согласился тот. — Но ты был один, когда это случилось. Меня там не было. Ты уже получил свою порцию нервных раздражителей. Мы же партнёры, всё должно быть поровну. Сейчас всё хорошо, и волноваться уже не о чем.       — Мои раздражители заняли минут десять, — хмыкнул гость и потребовал: — Ну и почему у меня чашка пустая? Ещё считаешься самым радушным хозяином!       — Потому что я отвлёкся, прошу прощения. — Хосок потянулся за чайником. — Как вы отдохнули? Ты так замечательно выглядишь!       — Я никогда не проводил столько времени на солнце и в воде. Кажется, я загорел до черноты, ужасно, да? — Воспоминания окатили Сокджина ласковой волной.       — Нет, тебе очень идёт. Хотя тебе всё идёт, что уж тут скрывать!       — А тебе очень пойдёт Караваджо, — пообещал Сокджин. — Несколько дней удалось провести в Риме — присмотрел картину. С собой везти не рискнул, курьером доставят в спецсейфе. На налогах и сборах на таможне чуть не разорился, но тебе понравится. Подержи хотя бы несколько лет, прежде чем решишь продавать. В Штатах не так много Караваджо.       — О, моё бедное сердце! — Хосок заулыбался, приложив руку к груди. — Ты приобрёл мне Караваджо! Как мне тебя отблагодарить?       — Разреши мне пожить у тебя немного, — с неожиданной серьёзностью попросил гость. — Не хочу дома один быть. Несколько дней, можно?       — Разумеется, мой дорогой Сокджин! — согласился Хосок. — Сколько угодно дней!       — Тогда я нанесу ещё один визит, — решил тот. — И к ночи вернусь к тебе. Спасибо.              Он должен был увидеть Чимина сегодня же, это нельзя было откладывать ни на день. Возможно, стоило позвонить, но Сокджин приехал к дому Ким Тэхёна без предупреждения.       Уже был вечер, на улице стояла приятная погода, поэтому Чимин сидел на ступеньках с сигаретой, накинув на домашнюю одежду лёгкую куртку, прямо на плечи, не просунув руки в рукава.       И искал взглядом эту чёртову Луну, чтоб она провалилась, конечно.       — Ким Сокджин? — Он увидел его и тут же подскочил.       Тот приблизился, склонился в традиционном поклоне, а потом опустился на колени, чтобы поклониться ещё раз.       — Спасибо, что спас его. — В голосе не было привычной мелодичности, только сдерживаемое волнение. — Спасибо!       Чимин едва не выронил недокуренную сигарету из рук.       — Господи, Сокджин! Встань, пожалуйста, тут же грязно! — И потянул его наверх за плечи. Сигарету всё-таки пришлось выкинуть. — Это моя работа. Не нужно так… благодарить, — улыбнулся, когда поднял этого высокого и плечистого человека — и как его только с ним перепутали-то? — А потом неожиданно обнял, прижимаясь к нему.       — Ты сделал больше, чем требовала твоя работа, — прошептал Сокджин сдавленно. — Прости, я только сегодня узнал. Как ты себя чувствуешь?       Он обнял Чимина в ответ, хотя не привык раздавать свои объятия чужим, но Чимин не был чужим уже когда они сидели в его гостиной, а теперь и подавно. Обнял так же ласково и бережно, как обнимал Ханбина.       — Нормально, — выдохнул тот и осторожно отстранился. — Зайдёшь в дом? У нас ещё оставался ужин. Если Тэхён с Хандзо всё не съели, пока я тут сижу.       — Хаттори Хандзо здесь? — изумился Сокджин. — Ему я тоже задолжал благодарность. Я зайду, если это не создаст неудобств.       — Какие неудобства, ты о чём. — Чимин потянул его за собой, а в прихожей предложил ему мягкие тапочки.       У Тэхёна раньше не было столько тапочек для гостей — это чиминовская заслуга.       — Я вернулся. С Сокджином! — крикнул Чимин ещё не дойдя до кухни, мало ли что.       Чонгук нехотя отпустил Тэхёна из своих наглых рук и хмыкнул:       — Надо же, предупреждает!       — После того, что ему пришлось увидеть пару дней назад, неудивительно. — Тэхён поправил одежду на себе и на Чонгуке. — Бережёт нервы.       И расплылся в улыбке.       — Ким Сокджин, какая встреча. Вы вернулись?       — Ким Тэхён. — Тот вошёл в кухню вслед за Чимином и улыбнулся. — Только сегодня прилетели.       Ещё одна ласковая улыбка досталась Чонгуку.       — Господин Хаттори, рад видеть. — И глубокий поклон тоже. — Благодарю вас за ваши заботы.       — Не стоит, Сокджин-ши. — Тот ответил и поклоном, и улыбкой, а потом сел за стол.       На этой маленькой кухне четверо с трудом поместились, но Чимин остался стоять, когда подсуетился и поставил перед Сокджином тарелку с ужином.       — Я всё понимаю, конечно, но давайте хотя бы здесь, сегодня, мы все перейдём на «ты»? Я не привык дома так официально разговаривать! — заворчал он очень забавно.              Чонгук взглянул на Сокджина, говоря глазами, что он, конечно, не против, раз один из хозяев на этом настаивает. А потом нагло перетянул Тэхёна к себе на колени, чтобы Чимину освободилось место за столом. Тэхён лягнул его пяткой, но с колен никуда не сдвинулся.       — Как скажешь, — согласился Сокджин и похвалил: — Выглядит очень аппетитно. Кто из вас готовит?       — Все, — ответил Чимин. — Тут целый сборник. — Он кивнул в тарелку. — Ты хочешь что-нибудь выпить? Или чаю?       Садиться он не спешил, но за свободный стул был очень благодарен.       — Как там в Италии?       — Если можно, вина, — попросил Сокджин. — В Италии прекрасно, тепло и красиво. Но я почернел как крестьянин в поле за этот месяц. — Он тихонько засмеялся. — Ханбину очень понравилось, он задавал столько вопросов! И мы ловили бабочек, он потом расскажет в деталях, я уверен.       — Прости, надо было сразу догадаться про вино. — Чимин подал ему бокал, а потом наконец-то уселся, подперев голову ладонью. — Намджун звонил недавно, сказал, что вы вернулись, но они заедут завтра. Ханбин обещал мне рисунки…       По сердцу, под сросшимися рёбрами, провели чем-то острым, Чимин слегка вздрогнул, но продолжил:       — Ты заберёшь картину? Я о ней позаботился.       Чонгук устроил подбородок на плече Тэхёна, ему очень нравилось так сидеть; хорошо, что у них тут такая тесная кухня!       — И за это тебе отдельное спасибо. — Сокджин сложил руки в благодарном жесте. — Если можно, не сегодня? Я заеду за ней отдельно, хорошо? Я только сегодня узнал, что у вас происходило, Чон Хосок рассказал в подробностях. Я сразу поехал к тебе.       — Всё уже улеглось, — отмахнулся Чимин. — Не переживай. Если честно, я хотел попросить тебя кое о чём, когда ты вернёшься, но теперь даже не уверен… — Он посмотрел в сторону парочки друзей. — Хотел организовать небольшую выставку акварелей своей подруги из Кореи. Без продаж, просто выставку.       Тэхён поднял на него большие глаза, а Сокджин попросил:       — Можно взглянуть?       — Сейчас принесу, ты поешь пока, если эти двое тебя не слишком смущают, — усмехнулся Чимин в ту же сторону, а потом пошёл к себе за рисунками.       — Мой друг Хандзо не будет смущать старшего по возрасту слишком уж неподобающим поведением, — со спокойной уверенностью заявил Сокджин, возвращаясь к ужину.       Чонгук жарко фыркнул Тэхёну в шею.              Чимин уже успел оформить открытки в небольшие картонные рамки с подписями, что на них было изображено, а те рисунки, что были в альбоме, пока так и оставил, но можно было аккуратно их разобрать и тоже оформить.       — Здесь есть мой портрет и вот это тоже я. — Чимин показал Сокджину лист в альбоме, где он смотрел на птиц. — Можно ограничиться только этим рисунком, а портрет не включать.       Тот аккуратно промокнул губы салфеткой, протянул Тэхёну опустевшую тарелку и потянулся к рисункам. Долго смотрел на каждый, листал альбом с обычным безмятежным выражением лица, только жилка у правого глаза немного подёргивалась.       — Это несомненно талантливые работы, — согласился он, аккуратно всё складывая и возвращая Чимину. — Я подумаю, какое пространство лучше для них подойдёт.       — Спасибо, — тепло улыбнулся тот, не спеша уносить их обратно, потому что должен был договорить, посерьёзнев. — Я хотел бы, чтобы их было больше, но… К сожалению, моя подруга… умерла. Пусть это будет в память о ней.       — Умерла?.. — растерянно переспросил Сокджин, подняв на Чимина глаза, в которых разлеталась робкая надежда. — Но… Простите.       Он зажмурился на мгновение, потому что позволил себе надеяться на невозможное. И почти поверил в это невозможное, глядя на рисунки и проставленные на них даты.       — Да, прожила несколько месяцев, нарисовала это, — высказался Чимин, глядя на них. — А потом умерла. Уникальный случай.       Он посмотрел на Сокджина вдруг очень больными глазами и добавил:       — Ты тоже её знал, да?       — Этот стиль кажется мне знакомым, — осторожно сказал Сокджин. — И ещё более — почерк, которым проставлены даты на рисунках.       — То, что тебе кажется — так и есть, — кивнул Чимин и наконец понёс всё своё богатство обратно в комнату, а то как-то начало накрывать не к месту.       А глаза Сокджина засияли такой тёплой безмолвной радостью, словно ему сделали самый дорогой подарок.              — Я живу в сумасшедшем доме, — жалобно сказал Тэхён, пряча лицо в волосах Чонгука. — Отпусти меня, пожалуйста, мне надо чего-нибудь выпить.       — Переезжай ко мне? — хохотнул тот, но разжал руки. — И мне тоже налей.       — Сокджин? — Тэхён посмотрел на гостя, и тот согласно кивнул.       Тэхён наполнил его бокал, налил виски себе и Чонгуку.       — Не могу я к тебе совсем переехать, — с сожалением решил он. — Но на выходные приеду.       — Надеюсь, не только из-за Дега в моей спальне, — засиял Чонгук, салютуя бокалом.       — Могу поискать там ещё что-то интересное, — игриво дёрнул бровью Тэхён и осёкся. — Прости, Сокджин, мы оба…       — Ничего. — Тот пригубил вино. — Когда ещё увидишь такое интересное зрелище.       Он ласково засмеялся.       — Вы молоды и счастливы, наслаждайтесь этим. Моя скромность это переживёт.              Чимин вернулся и налил себе тоже виски, а перед уходом Сокджина снова его обнял и просил позвонить, как только тот определится с местом проведения выставки и датами. Сам Чимин изъявил желание принимать прямое участие в её подготовке, во всех смыслах.       — Я постараюсь всё решить в ближайшее время, — пообещал Сокджин. — Надеюсь, однажды ты расскажешь мне детали… И ещё раз спасибо тебе.       Он тепло улыбнулся Чимину на прощание, сел за руль и уехал.              Появился у Хосока только через два часа, пешком, уставший и мокрый из-за начавшегося дождя.       — Я не доехал до дома, — признался со смехом. — Решил, что к тебе ближе.       — Ты не голоден? — Хозяин провёл его в отдельную спальню и выдал чистое полотенце вместе с одеждой.       — Пак Чимин меня покормил. Хосок, можно мне вина?       Сокджин расстегнул рубашку, на груди наливался тёмным кровоподтёк.       — Я разбил машину.       — Господи боже! — Хосок ахнул, подскочив. — Как?       Он рванул за аптечкой и за вином.       — Сам виноват. — Сокджин проявлял дивное хладнокровие. — Ты же сколько раз просил меня не садиться за руль, если я выпью? Не справился с управлением. Не суетись, пожалуйста, это просто синяк. Я цел.       — Я-то просил. — Хосок не спрашивал разрешения, подошёл ближе и стал обрабатывать синяк мазью. — Но сам тоже ездил пьяным.       — Я выпил пару бокалов у Чимина, потом нашёл в машине зинфандель, и мне срочно понадобилось узнать, насколько он отличается от итальянского примитиво…       Сокджин засмеялся, ткнувшись лбом в плечо Хосока.       — Что-то я не верю, что это на тебя так повлияла встреча с агентом Паком. Что-то случилось? — нахмурился тот.       — Очень повлияла! — заспорил Сокджин. — Он спас тебя. Спас нашу галерею! Он берёг мою картину! Он… сделал мне такой подарок, Хосок… — Сокджин заулыбался, блестя глазами. — Я поссорился с Намджуном, — сказал он без какой-то паузы.       — Осторожнее с чужими подарками, — фыркнул тот, закончив с мазью, и приподнял его голову к своему лицу. — Из-за чего вы поссорились?       — Это немари… нетерима… нематериальный подарок, — не слишком твёрдо сказал Сокджин. — Из-за его молчания. Не защищай его. Твою точку зрения я услышал и понял. Он — совсем другое дело.       — Я не буду его защищать, окей. — Хосок поднял руки, словно сдавался. — Но иногда молчание — золото.       — Он — золото. — Сокджин хихикнул и закрыл лицо руками. — Прости, пожалуйста, я сейчас приду в себя.       С «сейчас» он погорячился, конечно, учитывая, что зинфанделя была не одна бутылка.       — Ложись-ка ты в кровать. — Хосок подвёл его к ней за плечи и помог окончательно раздеться. — Вино я унесу и подам тебе воды.       Но, когда он вернулся с водой, Сокджин уже спал, свернувшись в центре кровати.       Хосок поставил стакан на тумбочку, накрыл спящего одеялом, собрал его вещи, чтобы постирать, и погасил в комнате свет.              Намджун заехал к Чимину на следующий день, оставил с ним Ханбина, но посидел недолго, да и рассказывал мало. В основном, потому что не успевал и слова вставить между впечатлениями сына, которыми тот щедро делился.       — Я с ним посижу, — успокоил Чимин, когда Намджун сказал, что у него есть срочное дело.              До Сокджина Намджун не дозвонился ни вчера вечером, ни сегодня, поэтому поехал к нему домой и просто ходил у него под окнами, заглядывая в них, раздумывая, откуда начинать искать.       А потом сообразил откуда.              Чон Хосок впустил его, не удивившись неожиданному визиту, ведь полчаса назад ему позвонили из галереи, там-то Намджун и узнал адрес. Сокджин ещё спал, Намджуну пришлось подождать в гостиной.              Тот проснулся уже далеко за полдень, разом вспомнил вчерашний вечер и ужаснулся. Выпил оставленную воду, набросил халат и босиком вышел из комнаты.       — Хосок, из полиции ещё не звонили? — громко спросил он, прислушиваясь, откуда донесётся ответ, и наткнулся взглядом на гостя.       — Нет, но федералов уже прислали, — не удержался тот, заглянув в гостиную. — Не буду вам мешать, но если что — я на кухне.              Намджун подошёл к Сокджину — когда Хосок сказал, что тот здесь, стало легче. Но когда он стоял перед ним, живой и настоящий, на плечи Намджуна опустилось что-то тяжёлое, заставляющее встать перед ним на колени и опустить голову.       — Пожалуйста, прошу… простить меня.       Сокджин пошатнулся.       — Пожалуйста, уходи, — попросил он хрипло, словно горло пересохло, и он не притрагивался к прохладной воде целую вечность. — Не выношу публичных сцен. Никогда не ищи меня у моих друзей. Мы поговорим наедине, а не здесь.       — Я не мог тебя не искать. Тебя не было дома. — Намджун не сдвинулся с места, звуча глухо и болезненно.       — Ты узнал, где я. Теперь уходи, — повторил Сокджин, чувствуя, что у него кружится голова.       — Я заслужил это? — Намджун вскинул свою. — Заслужил, чтобы ты так говорил со мной? Я совершенно ничего не значу для тебя? Поиграл со мной в семью и всё? Думаешь, что я уйду, когда ты прикажешь, и приду, когда прикажешь? Я человек, Ким Сокджин. У меня есть сердце, которое болит за тебя! Я не собираюсь уходить сейчас. И не проси меня об этом. Говори со мной здесь, прямо здесь.       Он поднялся на ноги и только тогда разглядел синяк на его груди в вырезе халата, отчего сам пошатнулся.       — Что с тобой случилось?..       Пощёчина не была наказанием за молчание, она была за сказанные слова.       — Ты со мной случился! — прошипел Сокджин. — Ты, который ничего для меня не значит! С которым я играл!.. Как ты смеешь говорить мне подобное, Ким Намджун?! Как — ты — можешь?       Он дёрнулся назад, запахивая халат плотнее.       — А как можешь ты, Ким Сокджин, замолчать на… чёрт знает сколько часов в полёте, не удостоив меня ни одним взглядом? Как можешь говорить мне «уходи», когда я пришёл не для того, чтобы просто тебя увидеть? Мне всё равно, где мы будем говорить, я пришёл поговорить. Я хочу объяснить тебе, почему поступил так. Не для того, чтобы тебя обидеть, унизить, оскорбить, а потому что хотел тебя уберечь. Подарить тебе хоть немного спокойствия. Не омрачать твои воспоминания об отдыхе этими новостями. Всё уже было решено, когда я узнал. Всё уже случилось, Сокджин. Ты думаешь, я молчал бы, если бы оставалась какая-то опасность? Нет, я не молчал бы. Почему ты считаешь, что я заслужил это — твоё молчание, твои приказы уйти? Что я должен был сделать? Что я должен сделать сейчас, чтобы ты простил меня? Уйти? Серьёзно? Дать тебе ещё время, чтобы остыть? Или ты выскажешь мне, наконец, всё в лицо и, может, даже ещё раз ударишь?       — Ты не должен был молчать! Не должен был! Разве ты не понимаешь, что всё спокойствие, собранное мною в отпуске, разбилось как стеклянный шар, едва ты мне сказал? Я имел право знать. Я это начал — и имел право знать. Волноваться, переживать, рваться обратно — и держать тебя за руку, выслушивая, что надо остаться. Я бы остался с вами, Намджун, но я должен был знать. Если бы… — Сокджин сглотнул. — Если бы Чимин, изображая меня, погиб, а Тэхён не сказал бы тебе, чтобы не портить тебе отпуск, что бы ты сказал ему? Всё равно ведь это уже случилось. Всё уже было бы решено.       — Ты совершенно прав. — Намджун снова опустил голову. — Ты имел право знать. Я… совершил ошибку. Решил, что скажу позже. Не в тот момент, когда мы были счастливы и вдали от всего этого. Но если тебе не нужны мои извинения, если они ничему уже не помогут, — это будет ещё большей бедой. Я не знаю, как мне это исправить. Просить прощения снова? Снова встать на колени? Обещать, клясться тебе, что этого не повторится? Такой… богатый выбор, — он горько усмехнулся. — Я не знаю, что мне сейчас сделать. Что мне делать с тобой, Сокджин. И с собой тоже. Я не очень понял твоей аналогии с Чимином, если честно, но… наверное, я бы поговорил с Тэхёном, а не гнал его от себя как паршивого блохастого пса.       — Да, неубедительная аналогия, — согласился Сокджин. — Ведь ты бы не смотрел весь месяц Тэхёну в глаза, когда каждый день он молчал бы.       Он зарылся пальцами в собственные волосы, взлохматив их ещё больше.       — Почему, если тебя послушать, я получаюсь какой-то истеричкой, прощение которой надо вымаливать? — удивлённо пробормотал. — Я сразу тебе сказал, что разочарован. Я не хотел ругаться с тобой. Мне было нужно время, чтобы успокоиться и внятно объяснить тебе мои чувства по этому поводу. Почему ты не хочешь считаться с моим мнением? Оно вообще хоть что-то значит? Ты решил — ты пришёл. Ты захотел — мы разговариваем. Тебя не интересует, как я потом буду объясняться перед другом и коллегой за сцены в его гостиной? Ты не можешь дать мне сутки времени наедине? Ты требуешь от меня чего-то сейчас, когда я только проснулся и даже умыться не успел? Когда ты начал решать всё за меня, Намджун, а я этого и не заметил?       Намджун выслушал его — каждое слово было новой пощёчиной.       — Я не знаю, на какой вопрос мне нужно ответить. И смогу ли я. Я ужасно перед тобой виноват. Я всё сделал неправильно. Решил. Сделал. Пришёл. Всё и сразу. Что мне нужно сделать сейчас? Извиниться перед твоим коллегой и уйти? Скажи, я сделаю.       Сокджин вздохнул устало и поник плечами.       — Попроси Хосока сварить мне кофе и принеси его в спальню, пожалуйста. Я сейчас умоюсь. И мы попробуем ещё раз.       Намджун послушно кивнул и вышел на кухню. Там Хосок посматривал на него, но молчал. Что уж тут скажешь-то?              Потом нужно было показать, где спальня.       Намджун поставил чашку на стол и прислонился спиной к стене. Вернувшийся из ванной Сокджин взял его за руку и сел на край кровати, усадив рядом. Залпом выпил кофе и попытался объясниться снова.       — Я тебя люблю, — просто сказал он. — Тебя и Ханбина. И в любом нашем разногласии, пожалуйста, удерживай эту мысль на первом плане. Я сердит, я разочарован твоим поступком, но, Намджун, пожалуйста, ты так говоришь со мной, словно я тебя бросать собираюсь.       — Я этого испугался. — Намджун осторожно переплёл их пальцы. — Испугался ещё вчера вечером, когда не мог дозвониться до тебя и пожелать спокойной ночи. Я привык желать тебе и этого, и доброго утра. Привык, что всегда знаю, что с тобой, где ты, в каком ты состоянии. Привык за этот месяц страшно. Почувствовал по-настоящему, что ты — моя семья. Я словно огородил эту семью собой, я знаю, что так не стоило делать. Теперь я понял, что не должен был молчать. Прости меня, Сокджин. Я очень люблю тебя. И я очень виноват…       Сокджин подался было к нему, но глухо заворчал от боли в груди.       — Я тоже привык, — мягко сказал он. — И почувствовал себя очень одиноко один, в моём большом доме. И не был готов с тобой говорить. Я попросил у Хосока разрешения провести у него несколько дней, пока я не вспомню, что здесь — не Италия. Я буду знать, что тебя нельзя оставлять надолго. В следующий раз, если он вдруг случится, буду злиться у тебя на глазах. — И почти улыбнулся. — Я привык переживать плохие эмоции один, чтобы потом решать вопрос без них. Извини, если это тебя ранило.       Он погладил Намджуна по щеке.       — Ты услышал моё мнение. Ты извинился. Этого достаточно. Я верю, ты не будешь так делать больше. Нет повода так переживать, Джуни, — очень ласково сказал он.       — На самом деле, мне нужно ещё кое-что сказать тебе. — Намджун вздохнул, потеревшись о его руку, а потом притянул ближе, обнимая. — И всё-таки понять, откуда такой синяк на твоей груди. Но сначала я скажу… И пусть это будет не так, как я это планировал. Вообще не так. Я сам не знал всех подробностей, пока не вернулся, не хотел узнавать, можно сказать, я себя тоже отгородил от всего и всех. Но неделю назад умерла моя сестра. У неё осталась маленькая дочь, ей нет и двух. Я должен взять над ней опекунство, потому что отец их бросил ещё до рождения малышки. Я не справлюсь один с двумя детьми. Пожалуйста, давай будем жить вместе?       — Я даже не знал, что у тебя была сестра, — шёпотом отозвался Сокджин, обнимая его, несмотря на боль. — Милый, мне так жаль… Как это случилось?       — У нас были… не лучшие отношения, особенно после смерти родителей. — Намджун тяжело выдохнул. — Она жила у родственников со стороны матери, у её двоюродной сестры. Она… покончила с собой, Сокджин. Когда мне позвонили и сказали, что я должен забрать ребёнка, я был так шокирован, что сказал, что перезвоню позже. Узнал обо всём я только сегодня утром. Я могу отказаться, но… Не хочу. Хочу, чтобы у нас с тобой были сын и дочь.       Сокджин долго обнимал его, молчаливо утешая, гладил по волосам.       — Сколько же ещё ты носишь в себе, не тревожа меня? — прошептал он. И спросил вдруг: — Намджун, как ты расстался с женой? Расскажи мне? Почему ты просил меня в самом начале сразу сказать, если мне станет неприятно?       — Потому что ей стало, — отозвался тот. — Сразу после рождения ребёнка я её не трогал, но когда прошло уже больше года, а она избегала близости со мной, я начал переживать. Потом это стало происходить, но я же видел, я понимал, что что-то не так. Пытался говорить с ней, как-то обсуждать это, но она всегда отказывалась. Говорила, что всё нормально. А когда Ханбину было два, я узнал, что все эти годы она спит со своим начальником. Я бы даже подозревал, что ребёнок не от меня, но он слишком на меня похож.       — Спасибо. — Сокджин обнимал его всё крепче. — Спасибо, что рассказал.       — А как ты получил свой синяк? Мне смотреть на него больно…       Намджун осторожно отодвинул край халата на его груди.       — Выпил, сел за руль и влетел в стену, — выдал Сокджин краткую версию событий. Не рассказывать же, сколько он выпил. — Хорошо, что пристёгнут был, обошлось синяком.       — А с машиной что? — Намджун задержал дыхание, сжал зубы и порыв найти эту стену, чтобы поколотить.       — Не знаю. — Сокджин пожал плечами. — Из полиции пока не звонили.       — Надо будет разобраться. — Намджун прижался к его виску лбом. — И ты так ничего мне не ответил на предложение жить вместе. Тебе нужно время, чтобы обдумать это? Ты скажешь мне, что ты решишь?       — Мне нужно время, только чтобы обдумать, как перестраивать дом, чтобы устроить две детских комнаты. — Сокджин улыбнулся. — Это было самое неромантичное предложение, которое я слышал в своей жизни, но я, разумеется, его принимаю.       — Я хотел сделать его иначе. Хотел предложить ещё там, у моря. Но подумал, что вернёмся и обсудим… А потом этот ребёнок…       Намджун прижался губами к его щеке, к виску, потом снова к щеке — уже другой.       — Я люблю тебя, Сокджин. И я больше не буду таким отвратительным молчуном.       «Верю», — отвечал ему тот поцелуем, долгим поцелуем, очень нужным им обоим. И плевать, что в груди болело. Когда болит сердце — куда больнее.       А синяк, наверное, скоро пройдёт.