Великая сила искусства

      — Чимин, — уже в такси спросил Юнги, — скажи… Ты планируешь наши отношения, — Он задумался на мгновение над формулировкой. И, кажется, всё ещё чувствовал след от губ на безымянном пальце. — В физической плоскости?       Этот вопрос заставил вздрогнуть.       — Я… хотел бы… Но мне пока страшно, — ответил Чимин, недолго помолчав. Не хотелось врать супругу и в таких вещах. — Сейчас я уже не могу сказать, как год назад говорил своему другу, что весь мой опыт в этом плане плачевен, но… Я всё равно боюсь этого. Ты же помнишь, что я писал про свой идеальный брак? Но… с тобой всё как-то так складывается, что… Мне уже не хочется считать такой брак идеальным. Брак без близости.       Ему очень хотелось, чтобы Юнги правильно его понял. А ещё вдруг снова стало страшно, что дорогого супруга будет устраивать, если никакой близости у них никогда не случится.       — Спасибо, — мягко ответил тот. — Мне хотелось понимать, будут ли наши поцелуи и объятия иметь продолжение? Хочешь ли ты этого? Нужно ли мне себя останавливать, когда мне кажется, что мы летим куда-то?       Он сжал пальцы Чимина, прежде чем продолжить.       — Мне никогда это не было особенно интересно. Обнажённый человек вызывал во мне только желание взять карандаш и бумагу. Но с тобой я словно открываю нового себя, которому нравятся прикосновения и поцелуи. Пусть всё идёт своим чередом, да? Если мы оба думаем об этом.       Чимин прижался к его плечу и снова положил на него голову, как в театре.       — Пусть, — согласился он с улыбкой. — Раньше я боялся чужих прикосновений, но потом научился справляться с этим страхом. А твои для меня так желанны, что я не могу и передать, насколько. Здесь могла быть шутка, что секс только после свадьбы, Юнги, но ты же понимаешь… Со мной этого точно бы не случилось в тот же день.       Он погладил пальцами его кольцо и улыбнулся уже ему.       — Но целуешься ты великолепно, — одними губами шепнул Юнги. — Какой-то талант, не иначе…       — Просто я хочу выразить губами то, что чувствую к тебе, — мурлыкнул Чимин. — Какой уж тут талант… Ну и они у меня просто… такие… немаленькие, — подобрал он слово, трогая кончиками пальцев собственные губы, будто проверял, действительно ли это так.       — Прекрасные, — бархатно шептал Юнги. — Нежные. Чувственные. Очень соблазнительные.       Он едва удерживался, чтобы не шокировать ещё одного таксиста поцелуями в машине. Но и замолчать не мог, глядя в ночной темноте в ярко сияющие глаза Чимина.       Тот заёрзал и прикусил краешек губы, скользнул ладонью под пиджак Юнги, не успел вовремя остановить руку и прижал ладонь к животу.       — Твои слова действуют на меня покруче любого алкоголя…       Юнги длинно выдохнул; мирно лежащая рука Чимина творила с ним что-то невероятное.       — Ниже, — попросил он, не успев даже задуматься, попросил своими самыми гипнотизирующими интонациями.       Чимин снова вздрогнул и посмотрел вниз. Там было темно, и только огни ночного города и фонари вдоль трассы вспышками освещали салон на короткие доли секунд. Но всё равно их не хватало, чтобы там, внизу, было что-то кроме непроглядной тьмы.              Чимин закусил губу, проводя по коже живота дрожащими пальцами, а потом очень медленно повёл ими вниз, по ткани брюк, ещё и зажмурившись, как будто в какой-то момент в машине мог резко включиться свет, и тогда точно стало бы страшно до того, что он отдёрнул бы руку.       Пальцы коснулись ремня, нащупали пряжку, Чимин не дышал. Он выдохнул резко и даже со звуком, когда прижал ладонь ещё ниже, уже решительно и даже смело. А потом резко распахнул глаза и тут же спрятался в изгибе чужой шеи, заглушив там свой потрясённый стон.       Юнги снова сладко, протяжно выдохнул ему в волосы и обхватил рукой за плечи, привлекая к себе уже в успокаивающем объятии.       — На тебя действуют слова, а на меня — твои прикосновения, — замурлыкал он тихонько. — Я словно оживаю весь. И совсем теряю голову…       Чимин слушал его и не мог ничего сказать в ответ. Что тут скажешь, когда его собственная рука гладила Юнги в самом интимном смысле, чувствуя жар его тела даже через ткань. И Чимин не мог бы сказать, что ему хотелось больше: чтобы они уже наконец приехали или вообще никуда не приезжали, остановились бы здесь, в этой точке, и провели так несколько тысячелетий, не меньше. То сладкое томление вперемешку с восторгом и всё ещё страхом, что Чимин сейчас испытал, стоило бы растянуть на очень долгое время. Это состояние он испытывал только с Юнги. И всё сильнее.              Наверное, тот таксист был тоже рад избавиться от странной парочки. Юнги расплатился, открыл дверь перед Чимином и помог ему выйти. Невозмутимо поздоровался с ночным портье и провёл супруга в свой номер.       — Выпьешь чего-нибудь? — мягко предложил.       Подошёл вплотную, поймал ладони и легко поцеловал каждую.       — Да меня и без того шатает, — выдохнул Чимин, что было правдой. — Я даже не помню, где я оставил рубашку. В бюро или в такси? Я вообще её забрал из лаборатории? Не помню…       Он перехватил пальцы Юнги и сжал их.       — Поцелуй меня, — почти потребовал.       — Твоя рубашка уже в кресле. — Юнги мотнул головой в сторону. — Я её забрал.       Он потянул с Чимина пиджак, бросил его в ту же сторону, а потом скинул свой.              Подхватил Чимина на руки, в несколько шагов донёс его до кровати и усадил на край, устраиваясь на коленях между его колен. И только тогда обхватил лицо ладонями и поцеловал, нетерпеливо и томительно разом.       — Это было слишком сильным испытанием? — шепнул в губы, прихватывая их по очереди. — Я поспешил?       Он целовал, не дожидаясь ответа, слушая вздохи Чимина, пил их с его губ, обнимая его всего большими ладонями.       Чимин держался за плечи, то сильнее сжимал, то водил кончиками пальцев по коже так нежно, словно эти плечи были хрустальными.       — Я… — Он всё же отвечал, сглатывая слюну. — Я хочу ещё, Юнги…       — Целоваться? — уточнил тот, опускаясь губами на его шею. — Чего ты хочешь, мой прекрасный?       — Трогать тебя, — прошептал Чимин едва слышно и зажмурился, резко вдохнув. — Там…       На этот раз сдержать потрясённого выдоха не удалось.       — У меня от одного твоего прикосновения цветные пятна перед глазами, — признался Юнги. — Я не знаю, что будет, если мы сейчас повторим. Посмотри на меня, Чимин, пожалуйста?       Тот послушался и открыл глаза.              Когда он работал, его взгляд был ясным и сосредоточенным. Когда был счастлив — лучился и сиял. Когда задумывался над чем-то или просто читал, его глаза были глубокими и как будто немного печальными.       Но сейчас в глазах Чимина было то, чего не бывало раньше — и в этой томности можно было утопиться с головой.       — Давай посмотрим, что будет, Юнги? — Он зарылся в его волосы пальцами. — Давай?       — Мне выключить свет? — тихо спросил тот, как большой кот ласкаясь об его руку.       — Да, пожалуйста, — пробормотал Чимин, понимая, что огни ночного города сквозь окно подсветят всё, что нужно.              Юнги, всё так же сидящий у ног, снял с него туфли, а потом поднялся, чтобы скинуть собственные и щёлкнуть выключателем, погружая комнату в полумрак.       Он опустился на кровать и притянул Чимина к себе, ласково и чувственно поглаживая по плечам.       — Очерти мне границы моих возможностей, — попросил он хрипло. — Я не хочу чем-то напугать тебя.       — Я скажу, если испугаюсь, — пообещал Чимин, аккуратно расстёгивая рубашку супруга на себе — не хотелось её помять или случайно потерять красивые запонки в одеяле. — Я обязательно скажу тебе, Юнги. Ляг, пожалуйста, на спину?       Тот послушно вытянулся на спине поверх покрывала и закусил губу. Предвкушение растекалось по венам, кровь словно сгустилась той томностью, что разливалась в воздухе над ними. Он чувствовал себя удивительно беззащитным, лёжа перед Чимином полураздетым, но это не приносило беспокойства. Хотелось, чтобы на кожу легли маленькие тёплые ладони. Юнги самому хотелось быть тем холстом, на котором Чимин будет писать историю своего желания.              Отложив куда-то рубашку, Чимин прильнул слева, прижался к боку, как в салоне такси, только здесь было гораздо удобнее, да и тепло его кожи Юнги мог ощутить без преград.       — И ты мне скажи, если я… что-то сделаю не так? — попросил он шёпотом, осторожно опуская руку на грудь, как в первый раз.              Он ещё пытался сначала как-то структурировать движения своих пальцев, проводил ими ровные линии, идеально ровные, даже не глядя, но скоро прижался плотнее к бёдрам и оставил эту глупую затею — думать в такой момент. Чимин совсем не ожидал, что его ладони так понравится живот Юнги, на нём он снова задержался, гладил, кружа, пока не решился повторить то, что было в машине. И если слова супруга для него были как алкоголь, то его возбуждение под ладонью являлось чем-то посерьёзнее.       Цветные пятна накрыли не только Юнги, но и самого Чимина, а ведь он даже не закрывал глаза, чтобы их увидеть. Просто темнота вокруг вдруг стала яркой, особенно когда он обвёл контуры пальцами и попытался сжать.       Юнги застонал сквозь сжатые губы, приглушил этот стон запястьем и выдохнул:       — Кажется, это лучше, чем Люси в небесах с алмазами. — Он ещё пытался шутить.       — Не пробовал, — прошептал Чимин, не сдержав улыбки. — Обними меня, Юнги! И говори со мной…              Это было так волнительно, что Чимину нужна была поддержка. Скоро ему стала мешать эта ткань, поэтому он вытащил ремень из пряжки и запустил пальцы уже под неё. А там едва не задохнулся от ощущений.       Наверное, ему стоило попробовать что-то подобное раньше, но не факт, что с кем-то, кроме Юнги, это сработало бы настолько хорошо.              Это была очень странная ночь, потому что Юнги восхищённым сорванным шёпотом, всё так же глуша особенно громкие и сладкие вздохи и стоны запястьем, рассказывал Чимину о том, какой тот красивый, нежный, соблазнительный, а в моменты, когда совершенно плыл от ощущений, переключался на подробную формулу того самого соединения, которое всеми своими эффектами меркло перед руками Чимина и его взглядом.       Чимин не помнил, как расстегнул его брюки и даже приспустил их на бёдрах. Но то, как он гладил их, запомнил очень хорошо, как смотрел вниз — и глаза уже привыкли к темноте, чтобы видеть очертания — как смелее трогал член Юнги, как обхватывал и дразнил его, уводил руку, чтобы снова вернуться после недолгого путешествия по его коже на животе и бедре.       Чимин слушал его, ласкал его и сам плыл, на очень приятных волнах, как будто это было не в отеле, а в каюте какого-нибудь лайнера, всё вокруг покачивалось, но не убаюкивая, а наоборот — будило всё глубоко спящее.              — Юнги, — позвал он, не успевая испугаться собственных желаний. — Можно я… поцелую?       — Да, — выстонал тот.       От таких волнующих перспектив даже пальцы на ногах поджимались.       Очень хотелось прижать Чимина к себе крепче, самому огладить шёлковую кожу, но Юнги заставил себя подождать ещё немного.       Чимин не уточнил, что именно, потому что целовал Юнги, получив разрешение, буквально везде. Целовал его губы и подбородок, шею и плечо, оставил целую россыпь на груди и на животе — особенно когда спустился ниже.       Целовал его руки, найдя их в темноте наощупь, целовал его пальцы и ладони, и каждый поцелуй был всё смелее и жарче. Поэтому сначала почти обожгло, когда он оставил руки Юнги и нырнул — как в пучину — к его члену.       Запястье перестало помогать; полный неги короткий вскрик прозвучал и поощрением, и признанием поражения. Юнги вжал голову в подушки где-то за спиной почти до хруста позвонков.       — Пожалуйста, — прошептал он умоляюще.       Ему было нужно ещё одно такое прикосновение, больше, чем одно…       Чимин почти не испытывал страха, когда проводил губами по стволу. Что в этом, в конце концов, такого страшного?       Да и наслаждение от происходящего как-то безжалостно подминало под собой всё прочее, словно катком придавливая все сомнения и превращая их в ровный понятный пласт осознания: Чимин был стопроцентным гомосексуалистом, раз ему настолько сильно нравился член во рту.              Такого сильного собственного возбуждения Чимин не испытывал никогда раньше, как сейчас, пока целовал и захватывал губами чужое.              Юнги остановил его в миге от того, чтобы самому толкнуться в нежный манящий рот. Вплёл пальцы в волосы, легонько потянул к себе и очень серьёзно предупредил:       — Если я сейчас тебя не обниму, я сойду с ума.       Притянул наверх вплотную, чтобы снова поцеловать, слизать свой вкус с этих губ, обхватить, наконец, ладонями, огладить разом и бока, и спину, и плечи, и грудь — огладить всю шёлковую кожу и стиснуть ладонями бёдра, всё ещё облачённые в брюки. Чтобы уложить рядом на покрывало, зарыться губами в шею, вылизывая её, пока руки расстёгивали чужой ремень.       Чимин подрагивал под ласками, цеплялся за спину руками, приоткрывал рот, выпуская короткие стоны.       — У тебя нет никаких границ, Юнги, — прошептал он, сам поражаясь этому.       И не потому, что они недавно об этом говорили в машине, и там казалось, что до такого ещё жить и жить.       — Ты можешь владеть мной полностью! — Он так сильно вжался в него, что цветные пятна сменились искрами, серебристыми искрами, как фейерверк.       Юнги застонал, и от откровенности его слов, и от желанной близости. От огня, что пылал в нём. Он тушил его в Чимине, тушил поцелуями и прикосновениями, но только распалял обоих. Под веками действительно вспыхивали алмазные искры, каждый вздох оседал на коже золотой пыльцой.              — Когда я успел влюбиться? — с забавным изумлением прошептал он. — Когда, Чимин?       — Откуда я знаю, — нежно ворчал тот. — Я у себя тоже это спрашивал, но не нашёл ответа. Может, когда ты впервые заговорил со мной? Когда ты сказал мне, что всё пройдёт? Когда я взглянул тебе в спину? Или когда отдал тебе своё первое кольцо? Или когда ты писал мне письма от чужого имени? Я ведь влюбился в Юнджи, мой дорогой. Потому что это был ты. Я ведь всерьёз думал, что мог бы жениться на этой талантливой и умной девушке. Вот что ты делаешь, а? — Он гладил его спину и плечи, целовал их между своих слов и чувствовал себя максимально свободно сейчас.       И в плане слов, и в плане действий.       — Эта девушка была замужем, — фыркнул Юнги, спускаясь поцелуями по его телу.       Губы воспринимали всё иначе, чем ладони, ещё острее, ещё слаще. И невозможно было не тронуть зубами бедренные косточки, чтобы отпустить, почувствовав ответную дрожь.       — Меня бы это не остановило, — выдохнул Чимин, вздрагивая от каждого прикосновения. — Ничего бы не остановило меня с тобой, Юнги… Пожалуйста, ещё… — Он коснулся его головы ладонью. — Мне так нравятся твои зубы…       Улыбка Юнги чувствовалась кожей. Он сжал зубы ещё раз, прежде чем полностью стянуть с Чимина оставшуюся одежду и огладить ладонями ноги.       — Несомненно сексуальные, — тепло фыркнул, зубами прижимая колено. — Надеюсь, ты не боишься щекотки?       Но тут же отпустил, чтобы россыпью поцелуев осыпать бёдра, к которым так хотелось прикоснуться.       — Сейчас… вовсе не щекотно, — отозвался Чимин тёплым шёпотом.              Руками до Юнги дотягиваться стало сложнее, но от каждого поцелуя Чимину хотелось что-нибудь сжать. Всё его тело реагировало — напрягались не только бёдра и ноги, но и руки тоже. В голове снова повис плотный туман, Чимин запрокинул её назад и выдохнул короткий, поощряющий стон, когда почувствовал губы Юнги на внутренней поверхности бедра. Захотелось поднять ногу и закинуть на него, что Чимин и сделал, касаясь пальцами ноги и пяткой его поясницы.              Юнги протянул руку вперёд, поймав ладонь Чимина, прежде чем оставил ещё несколько горящих поцелуев на бёдрах. Нетерпеливое, незнакомое возбуждение накрывало с головой, окрашивая происходящее в какие-то изумительные цвета.       Член Чимина тоже был изумительным, и Юнги поцеловал и его, а потом осторожно обхватил губами, чувствуя небывалое торжество — оттого, что ему это позволяли, оттого, как Чимин его хотел.              Оказывается, разделённое на двоих желание было едва ли не сладостнее, чем момент перед созданием шедевра, когда холст уже готов, а краски смешаны на палитре. Оказывается, близость между людьми тоже была в чём-то шедевром.              — О, господи! — всхлипнул Чимин, когда его буквально всего подбросило на постели.       Нет, испугаться он не успел, но ощущения были такими, словно Чимин только что родился. И ничего не знал об этом мире, совсем ничего, мог только вскрикнуть, а потом внезапно зарычать, хватаясь за голову — да за обе, за свою и за чужую.       В этом мире ему было жарко, сложно дышать, но ощущение собственной сексуальности прибило сверху, распластывая Чимина, сейчас не только его ноги были такими, он весь был таким, чувствовал себя таким — и всё благодаря Юнги. И из-за него, и ради него — тоже.              Всё, что Чимин мог представить себе об этом раньше, всё, что он знал в теории, всё, что ему иногда снилось, не имело ничего общего по сравнению с реальностью. Если бы он мог сейчас думать, то понял бы, почему Тэхён с Чонгуком в соседней спальне тогда были такими шумными. Потому что сам Чимин тихим не был, не мог им быть.       Не когда Юнги медленно, но решительно вбирал его губами, а потом ещё и языком прошёл как-то особенно жаляще.       Не когда ласковая ладонь на бедре внезапно стала очень тяжёлой, придавливая к кровати.       Не когда Юнги, не отпуская, поднял на него взгляд, яркий и блестящий даже в темноте.              И если Юнги в такие моменты вспоминал химические формулы, то Чимин как оказалось — все языки, которые знал, все признания в любви, которые знал, даже корейское, которое недавно выучил.       Он поймал взгляд Юнги своим, поймал его за руку и чуть приподнялся корпусом, чтобы заткнуть себя его пальцами, не менее жадно вбирая их ртом.       Пальцы, чувствительные к малейшему изменению текстуры, способные на ощупь различить манеру письма любимых художников, дрогнули, касаясь этого рта — и Юнги закрыл глаза. Даже так было слишком много всего, на языке, на кончиках пальцев — слишком много, но оторваться от этого было невозможно.       Чимин жмурился, давая себе волю, позволяя самому себе делать с пальцами Юнги всё, что хотел, даже не отслеживая, что делает, не осознавая: это был неизвестный ему ранее язык любви, но научиться ему было гораздо проще, чем прочим.              Когда по телу прошёлся особо резкий разряд, почти болезненный, Чимин взвыл. Он прижимался к ладони Юнги лицом, он кричал и выл в эту ладонь, пока сладостная судорога владела его телом. Её он тоже не успел испугаться, но вот после замер каким-то зверьком, сжался весь… Но скоро потянулся к супругу, принюхиваясь к его руке, словно в ней тот протянул что-то вкусное.       — Всё хорошо? — хрипло шепнул Юнги, отпуская его, только чтобы потянуться наверх и сжать в руках, успокаивающе погладить по спине. — Не бойся, мой хороший, всё хорошо… Всё правильно.       — Юнги... — Он узнал его по голосу и по запаху, словно потерялся в дремучем лесу, но вышел на этот голос.       Юнги всё делал правильно: он говорил с ним, это Чимина не только возбуждало, но и успокаивало, хотя он ещё подрагивал в любимых руках.       — Мне… так сладко! — выдохнул он наконец с улыбкой и ухватился за спину Юнги руками.       — Так и было задумано, нет? — ласково мурчал ему в волосы тот. — Не бойся ничего, Чимин. Не бойся своего удовольствия…              Наверное, в этом была какая-то особая ирония: никогда Юнги не был так убедительно уверен, как сейчас, ни в одной своей сделке — хоть и не держал никогда мужчину в своих руках.       — Я не вырвал тебе волосы? — Чимин скользнул по ним ладонью. — Себе, кажется, да, — глухо хихикнул куда-то в подбородок.       — Ай-ай, неужели наши чувства будут вынуждены пройти проверку ранней лысиной? — ужаснулся Юнги, из всех сил сдерживая улыбку.       Опустился на спину и перекатил Чимина на себя, чувствуя себя ужасно, неприлично умиротворённым под его тяжестью.       — Это было бы грустно, потому что я так люблю твои волосы. — Чимин устроился на нём так удобно, как ни на одной самой мягкой постели не устраивался. — Люблю твои руки, твой голос, твою спину и плечи… Твой запах и вкус, Юнги. Я люблю всего тебя так сильно!       — Это безумно непривычно. — Тот нежно поглаживал его поясницу. — Кажется, мне потребуется время, чтобы по-настоящему принять это и поверить… Не только головой, а внутри…       Он закусил губу, не уверенный, что смог правильно объяснить. Что Чимин не обидится сейчас на его слова. Но Чимин и не думал обижаться.       — Даже когда ты поверишь, я всё равно буду любить тебя, — пошутил он, проводя носом по шее. — Ох, дорогой, прости, пожалуйста… Кажется, ты пропустил из-за меня свою встречу!       — Надеюсь, что будешь, — отозвался Юнги бездумно, запрокидывая голову, чтобы дать ему больший простор. — Я бы этого хотел… Чтобы ты любил меня. — Слова прозвучали так легко, но очень искренне.       Он тихонько застонал под губами Чимина.       — Моя репутация будет разрушена, но это того стоило…       — С утра обязательно поедем в аэропорт, — пообещал Чимин. — Но тебе придётся меня держать, чтобы я не купил билет и на себя.              Чимин не знал, что в нём может быть столько огня, едва успокоившись, он разгорался вновь от нескольких прикосновений. Он уже поймал зависимость от того, как жарко находиться в постели со своим супругом. Щедро делился и своей любовью к нему и этим жаром, вновь лаская его губами и ладонями по всему телу.       — Придётся мне опять сбежать от тебя, — пошутил Юнги.       Он глубоко вздохнул несколько раз, успокаивая вновь всплеснувшееся возбуждение.       — На самом деле, это утро наступит довольно скоро. Если я не улечу через два часа, можно будет уже вообще никуда не лететь, будет слишком поздно.       — Тогда надо одеваться, — вздохнул Чимин, но не мог оторваться, хоть и немного успокоился. — Можно я тебя одену, Юнги?       — Можно, — беспомощно шепнул тот, хотя в голове билось другое.       «Можно, ты поцелуешь меня ещё?»       «Можно, ты поможешь мне справиться с этим возбуждением?»       Но он коротко поцеловал Чимина в кончик носа и твёрдо повторил:       — Можно. Но нам правда стоит поторопиться, пожалуйста.       — Я постараюсь, я правда постараюсь, — ласково пообещал Чимин, но не вылез из постели раньше, чем поцеловал.              На самом деле он чувствовал себя немного виноватым за то, что так задержал своего супруга, но был благодарен за то, что тот задержался. И если бы у него был выбор — он бы никуда его не отпустил, ни сейчас, ни в будущем.              А ещё ему вдруг страшно захотелось включить свет, чтобы увидеть всё в полной мере, успеть увидеть, чтобы Юнги в своей красоте отпечатался на обратной стороне век и остался с ним хотя бы так.       Чимин думал, что смутится — но нет, он либо хорошо держался, либо действительно не испытал никакого смущения, пока помогал Юнги одеваться — и при этом снова целовал, всё, что видел.       А потом сам устроился у его ног, всё ещё обнажённый, и взглянул вверх, преданно, заворожённо, счастливо.       — Это было идеальное свидание, дорогой. Спасибо тебе за него. За то, как я счастлив.       Юнги закрыл лицо ладонями и взвыл в них. Сгрёб Чимина в охапку, потянул наверх, ставя его на ноги, и горячо зашептал в ухо:       — Если ты сейчас же не оденешься, я решу, что ты специально меня мучаешь! Я же не железный, Чимин!       — Ты драгоценный, — мурлыкнул тот, вжимаясь в него до боли.       Но всё-таки отступил, чтобы найти рубашку Юнги и надеть на себя.              Чимин собирался уехать в ней — пропахшей супругом, собирался спать в ней, когда посадит его в самолёт, и может даже поехать на работу в ней же, если она не сильно помнётся.              Ближайший самолёт вылетал через пару часов: он был первым после того рейса, на который Юнги опоздал из-за визита в хранилище.       Чимин улыбнулся, глядя на табло. Хорошо, что они не поехали в аэропорт раньше.       С его помощью действительно гораздо проще оформили билет, а потом Чимин сидел с Юнги до самого победного, пока мог. Была мысль затянуть его в курилку и целовать там, если бы никого не оказалось, но Чимин просто держал любимого за руку и жался к плечу, впитывая, впитывая и впитывая тепло Юнги и не желая с ним расставаться.              — Я запомню, что на свидание нужно закладывать минимум сутки. — Тот пошевелился, когда объявили регистрацию на рейс. — Надеюсь, ты спасёшь своих дам, найдёшь своего похитителя, и в следующий раз мы встретимся уже в Сан-Франциско. Поезжай домой и поспи хоть немного, милый. — Он ласково погладил Чимина по щеке. — Это была волшебная брачная ночь, но тебе нужно отдохнуть.       — Буду ждать твоего звонка. Если тебе захочется позвонить мне в любой другой день, не сдерживайся, — мурлыкнул Чимин, поцеловал его ладонь и подарил ему самую светлую, ласковую улыбку. — Хорошо тебе долететь… И тоже отдохни, ладно?       Юнги коротко, но крепко сжал его в объятиях.       — Я буду скучать, — пообещал он. — Я уже скучаю, Пак Чимин.       Он уходил уже привычно, но теперь его фигуру словно освещала какая-то небывалая уверенность, даже плечи были расправлены.       На этот раз Юнги точно знал, что должен вернуться.