Великая сила искусства

      Казалось, Юнги только закрыл глаза и тут же открыл их вновь, но, судя по солнцу, проспал не меньше трёх часов. Чимин всё так же мирно спал в его руках, только в какой-то момент повернулся лицом и нежно посапывал в плечо, обвил рукой за талию и ногу для верности закинул. В сердце расцветали какие-то диковинные цветы, Юнги снова чувствовал себя птицей в тропическом лесу, но на этот раз он не хотел выпутаться; здесь, среди этих лиан и цветов, хотелось остаться навсегда, касаться нежных лепестков, вдыхать их аромат.       Он втянул носом запах Чимина — аромат тёплой кожи, безмятежного сна, шлейф масла и едва различимая нота пены для ванны, запах разделённого на двоих наслаждения, что продолжал окутывать их, несмотря на душ и сменённые простыни.       Чимин спал так сладко, что будить его не хотелось, даже для того, чтобы заказать, наконец, обед в номер и кормить его прямо в постели. Но и лежать смирно, не касаясь, было невозможно, даже взгляд Юнги сейчас был таким жарким, что, казалось, мог следы оставлять. Поэтому он прикрыл глаза ресницами и едва-едва касаясь провёл губами по обнажённому плечу, а потом ткнулся носом в шею, слушая, как ровно и мирно бьётся его сердце.       Чимин спал так сладко, что хотелось снова уснуть рядом — он спал заразительно.       Выглядел невиннее и моложе, когда спал — расслаблялись щёки и губы, а волосы совсем обнаглели и разметались по подушке в беспорядке. Но когда Юнги снова пошевелился — Чимин крепче прижал его к себе, даже во сне не отпускал его, словно боялся, что Юнги уйдёт по какой-нибудь причине. Снова.       Он сам заворочался какое-то время спустя, иначе дыша, а о том, что проснулся, говорила рука, поглаживающая по волосам. Глаза Чимин открыл далеко не сразу.       — Юнги, ты мне приснился, — пробормотал он. — Наконец-то…       — Правда? Что тебе приснилось? — ласково спросил тот, поглаживая его по щеке, такого сонного и очаровательного. Поправил волосы, падавшие на лицо, и поцеловал в кончик носа.       — Кажется… мы гуляли с тобой по берегу… реки? Моря? Чёрт, я не помню, я смотрел только на тебя, мы просто шли вместе, и я смотрел на тебя.       Чимин жмурился, отвечая, скользнул ладонью на плечо, а потом и на спину.       — Если ты будешь сниться мне, когда не сможешь быть рядом, я буду очень благодарен, — проурчал он, как будто от Юнги это зависело. — Но просыпаться с тобой — приятнее, чем видеть тебя во сне.       — По берегу океана? Ты кормил уток, глядя на меня? — поддразнил тот и признался: — Я очень хотел этого, проснуться вместе с тобой. Рад, что у нас наконец-то получилось.       Проснувшегося Чимина можно было гладить, не опасаясь, и Юнги снова поцеловал его плечо, погладил ногу, всё ещё лежавшую на нём. Чимин ткнулся ему в шею, целуя и потираясь лохматой головой, как животное. Наверное — из рода кошачьих, потому что замурчал:       — Давай поедим что-нибудь? Позавтракаем здесь. И я хочу кофе.       — Скорее, пообедаем, — фыркнул Юнги, пока внутри всё пело от удовольствия.       Но чтобы дойти до телефона, пришлось встать и выпутаться из объятий. Чимин был совсем рядом, и в комнате было тепло, но почему-то стоило встать, как Юнги почувствовал прохладу.       Он принёс телефон к кровати и снова обнял супруга, заворачиваясь в его руки.       Кажется, Юнги просто перечислил всё, что было в меню, которое нашёл в номере. И попросил свежей клубники.       Чимин жался к нему, улыбаясь от того, что впереди у них было ещё столько дней вдвоём.       Можно было лежать в постели, в ванне, вместе есть, спать, гулять, разговаривать, обнимать друг друга и ласкать, смотреть телевизор, читать — делать что угодно вместе. Чимин не сомневался, что любое занятие — любой способ провести время с Юнги ему будет по душе. И совсем не думал ни о чём другом, кроме этого человека и того, что ему хотелось успеть до вечера воскресенья.       — Юнги, а у тебя есть любимое блюдо? Что тебе кажется вкуснее всего?       — Мясо, — тут же отозвался тот. — Приготовленное любым способом. Я бы хотел однажды приготовить его для тебя. Я знаю не очень много рецептов, но есть один, по которому моя мама готовила на праздники…       Что с ним делал Чимин, что Юнги так легко упомянул о своём детстве?       — О, я люблю мясо. — Тот прижался щекой к его груди, снова закинув на него ногу. — Хочу, чтобы ты мне приготовил. И сам хочу приготовить для тебя. Я не так часто готовлю, иногда нет времени, но мне нравится это, особенно для того, кого я люблю… А какое твоё любимое время года? Ты любишь когда жарко или когда холодно?       Кажется, за эти выходные Чимин планировал узнать гораздо больше о своём супруге. Он хотел знать обо всём, что тот любит.       — Тогда мы должны однажды это устроить и покормить друг друга. — Сейчас, когда Юнги был так счастлив и умиротворён, было легко строить какие-то совместные планы. — Я люблю, когда прохладно, и всё равно, какое это будет время года. Мне нравится, когда всё расцветает и природа пробуждается, и когда осень становится золотой, тоже нравится. А ты? Что ты любишь?       — Осень, я так люблю осень, когда всё вокруг такое яркое и красивое, когда деревья преображаются и ещё не успели скинуть листву. — Чимин довольно жмурился. — Но когда всё расцветает весной — я тоже люблю. Правда, эту весну я почти не помню… Не самое лучшее было время. — И тут же тихонько вздохнул. — Я же собирался рассказать тебе о том, как получил свои шрамы на груди… Только дождёмся кофе. А пока я могу рассказать, как первый раз напился, хочешь послушать? Только сильно не смейся, это вообще-то тоже грустная история!       Чимин сам хохотнул, вспоминая вслух свой первый стакан виски.       — Но стоит заметить, что с того случая родителям явно понравилось, каким я могу быть хозяйственным. Мне стали доверять то стирку, то уборку, а к средней школе я уже умел готовить и вообще был ответственным за холодильник и все шкафы в доме. Помню, как сестра приходила ко мне утром и просила найти для неё, допустим, жёлтое платье в горошек, белые туфли и заколку с цветком ромашки. И я точно знал, где всё это лежит. Да ко мне все так приходили: и папа, и Джессика. Даже если что-то лежало не на своём месте, я это знал. Дорогая, кричал отец из гостиной, а где мои очки? Твои очки, папа, отвечал я раньше Джессики из своей комнаты, в ванной на раковине, ты опять не убрал их в футляр вчера вечером! Самое забавное, что я их там не видел, потому что ещё не заходил в ванную в тот день. Я просто откуда-то знал, что они там, может, потому что был наблюдательным с детства. Может, мне уже тогда суждено было идти работать в бюро? Конечно, промахи случались, куда без них. Но в большинстве случаев я был совершенно прав. Сейчас, когда я живу с Тэхёном, это тоже повторяется. Не скажу, что он рассеянный, он временами ещё больше наблюдателен, чем я сам, но в быту он не такой аккуратист, как я. А я всегда знаю, где что лежит, в том числе — и у него в комнате, хотя там я почти не прибираюсь, это его личная территория.       — Чимин, ты просто нечто, — засмеялся Юнги. — Никогда не подпущу тебя к своей мастерской, иначе ты всё систематизируешь и переставишь. Я никогда не был таким хозяйственным, как ты, хотя давно живу один и забочусь о себе сам. Я как-то привык к своему хаосу, я в нём свободно ориентируюсь.       Наконец принесли заказанный обед, и Юнги устроил маленький сервировочный столик прямо на кровати, налил Чимину кофе из кофейника и подвинул клубнику. Куснул ягоду и удовлетворённо кивнул.       — Свежая и спелая, идеально.       Следующую ягодку он протянул супругу.       — Попробуй под кофе. Я довольно равнодушен к фруктам и ягодам, но клубнику меня есть научили.       — Главное, что без сливок, — усмехнулся Чимин, потянулся к его пальцам и забрал из них клубнику губами, без рук, оставил лишь хвостик, отложил его в сторону, откусив, и запил ягоду глотком кофе. — Не люблю взбитые сливки, — пояснил уже после и добавил чуть позже: — Не переживай насчёт мастерской, я только в юности был таким ненормальным, потом жизнь меня научила, что далеко не всем людям нравится организованность и порядок, далеко не всем комфортно так жить. А когда Намджун со мной неделю не разговаривал, я понял, что есть чужая территория. Даже если это твой лучший друг, даже если бардак в его доме мешает тебе спать ночами за пару миль от него, это — его личная территория. Можно помочь, но нужно спросить, помочь прибраться вместе, но держать себя в руках. Я научился принимать чужой хаос. Так что не переживай за свою мастерскую. Кстати, очень вкусно, можно ещё?       Чимин приоткрыл рот, облизнувшись, и Юнги вложил яркую ягоду прямо туда, чуть погладив ею эти прекрасные губы.       — Нам просто повезло, а вот Ким Сокджин умеет выбрать лучшую клубнику. И она у него бывает чуть ли не круглогодично. Он как-то угощал меня ею в январе, кажется. Если захочешь клубники в Сан-Франциско, обратись к нему, — посоветовал он. — Но у тебя действительно серьёзные отношения с порядком, можно только восхититься. А теперь ты обещал мне рассказать историю про белый цвет и ещё про твои шрамы.       — О, это… одна история. — Чимин снова облизнул губы, недолго помолчав, сделал несколько глотков кофе. — Наверное, стоит начать с того, что в один из дней мы навещали известную тебе галерею. Уже после того, как я тебя потерял. Это, по сути, предыстория, просто я хочу обозначить своё отношение, отдельно хочу обозначить тот факт, что… господин Чон мне не очень понравился с самого начала. Ну, знаешь, он красивый, общительный, яркий, но что-то… Что-то меня в нём настораживало. А когда я узнал, что случилось, что вы поссорились, что картина твоего авторства висела в галерее… Я, честно сказать, его практически возненавидел. Сложно объяснить, почему, это даже… — Чимин посмотрел куда-то вверх, подбирая слово. — Это даже не ревность, не то слово, просто всё сложилось, я снова вспомнил твоё лицо, твои глаза, твои слова, то, каким ты уходил… Каким я видел тебя в последний раз. И в тот день меня разрывало от желания вцепиться Хосоку в грудь, встряхнуть его, как щенка, я был так зол! Я просто бесился, как сорвавшаяся с цепи овчарка, почуявшая воров.       Юнги обнял его, притянув к себе поближе.       — Бедный… — вздохнул он. — Не надо сердиться на него, Чимин. Чон Хосок был в своём праве. У него были все причины, — сглотнул и смотрел куда-то сквозь стены, — отказать мне в дальнейшем знакомстве.       — Да погоди, это ещё только начало, — даже как-то успокаивающе произнёс Чимин, тепло прижимаясь к плечу. — Я не злился на него из-за того, что он тебе отказал в дальнейшем знакомстве, — ласково передразнил он. — За это я должен благодарить. Но из-за той ссоры ты отказал мне. Ты меня бросил, Юнги, буквально в самый значимый для меня момент — когда я уже заболел тобой. Понимаешь разницу, да?       Чимин поднял свои невероятные глаза и потянулся к щеке губами.       — Слишком сложные нюансы, — честно признался Юнги. — Но ты рассказывай дальше.       Оставив на коже нежный тёплый след от поцелуя, Чимин потянулся к ягоде клубники и скормил половину своему супругу, а вторую — съел сам. И только потом продолжил рассказ.       — А в другой день в галерее случилось ограбление. Прямо посреди бела дня. Ким Сокджин выстрелил в одного из грабителей, в голову. Они оказались японцами, сбежали с картиной и деньгами, что потом началось! Сокджин позвонил Чонг… Хандзо, чёрт, никак не привыкну обратно его так называть, чтобы тебе было понятнее. Тот приехал на место, посоветовал Сокджину уехать, Намджун его скоро увёз, как только появилась возможность. А Хосока в галерее в тот злополучный день не было вообще. Мы только-только начали заниматься этим делом, я мирно спал тем утром, когда раздался неожиданный звонок. Сначала я даже не понял, кто это. Кому в голову пришло называть меня «солнышком», это что — шутка какая-то? Он звонил мне от похитителей, совсем долбанулся, поехав к ним с деньгами, чтобы выкупить своего Констебла. Там-то его и закрыли, требуя стрелявшего в галерее, иначе самого Хосока пристрелят. Ну, тогда-то я и решил, что если он вот так умрёт, ты мне этого не простишь. Мой напарник долго преображал меня в Ким Сокджина, всеми возможными способами — и одел, и настраивал, я вообще сейчас с трудом понимаю, почему это сработало, мы же с ним совершенно разные! Но тогда я поехал в логово этой банды как Ким Сокджин. В его машине, в белом пальто и с кейсом, полным денег. Поехал, чтобы они отпустили Чон Хосока.       — Господи! — Глаза Юнги расширялись по мере рассказа. — Как вы вообще на это решились? Это же самоубийственный план! И странно, что там вообще кто-то ушёл из галереи, если Сокджин стрелял….       — Вариантов было немного, — вздохнул Чимин. — В таких случаях часто кем-то жертвуют, бывает, что и заложниками. Но мне удалось его вытащить, нам удалось. Хандзо очень хорошо поработал до моего приезда — меня не пристрелили сразу, мне дали возможность говорить. Только вот когда я стоял на коленях перед главарём банды, Ямадой, я… Я хотел, чтобы он выстрелил мне в рот, Юнги. Я действительно хотел этого, план был самоубийственным, ты прав. Но это был мой способ совершить самоубийство. Потому что я так… Так тяжело мне было без тебя! Невыносимо тяжело. Невозможно. А смерть на задании — это даже геройство, правда? — Он ткнулся носом в его плечо, отставив чашку, и обнял руками. — Я думал, если он выстрелит, как быстро я увижу тебя? Увижу ли вообще? Что ты мне скажешь тогда? Скажешь ли? Скажешь ли ты мне, что я драгоценный? Почему ты мне это скажешь? Потому что я вытащил этого идиота Чона из лап бандитов живым? Или потому что я так сильно стремился к тебе?       Юнги молча накрыл его руки своими, сжал крепко, почти до боли. Он не мог говорить сейчас, все слова застряли внутри — не слова даже, звуки…       — Ты мне сердце разрываешь, — единственное, что он смог выдавить.       — Сказал бы я, что это месть, но это не так. — Чимин стиснул его в своих руках. — Я почти увидел тебя тогда — чувствовал на себе твой взгляд. Ты ничего не говорил мне. Ты просто смотрел такими глазами, как в тот день, когда забыл книгу… Этот взгляд как будто говорил мне без слов: тебе рано умирать, Пак Чимин. И тебе не идёт белый. — Он вновь поднял голову и посмотрел в лицо. — Я с тобой согласился. Правда, потом всё-таки словил пулю в перестрелке, но это уже совсем не важно. Пока я лежал в больнице, твои письма лечили меня… Твои рисунки, Юнги! Ты действительно смотрел на меня в тот день, мне не показалось. Не знаю, как это объяснить, но тогда я точно понял, что ты жив. Окончательно это понял я уже позже, но… это тоже слишком сложные нюансы, да?       — Нет, это мне понятно, — вздохнул тот. — Я в те дни очень беспокоился… Не знаю, почему, не понимал, что происходит. Очень много рисовал, чтобы прийти в себя. А когда ты написал о том, что в больнице…       Он осёкся. Эта часть истории затрагивала Хандзо, а Юнги в волнении и так сказал слишком много не о своих делах.       — Я совсем разволновался, — закончил он.       — Теперь это просто история. — Чимин взял его руку и погладил пальцы, прежде чем переплёл их со своими.       Улыбнулся, прежде чем поднёс к лицу, и прижался к тыльной стороне ладони щекой.       — Наша с тобой история, дорогой. Верите ли вы в судьбу, господин Мин? В нашу судьбу, мой господин Мин?       — Я поверил в неё в Пусане, когда читал твои письма, — без тени улыбки сказал Юнги. — А тогда… мне было очень плохо. Когда я нашёл твои письма, я читал их и думал, какое невероятное совпадение: человек с таким же именем, что и ты. А когда пришло последнее — то, что было без перевода, мои последние надежды на то, что это просто совпадение, пропали. Мне было так плохо тогда и так хорошо, я словно ещё раз родился на этот свет. Сколько всего должно было совпасть, чтобы это случилось. Да, я верю в нашу судьбу, Пак Чимин.       — Я понимаю. — Тот целовал его пальцы, ладонь и запястье, снова прижимался к ним, жмурясь. — Я понимаю твоё состояние. То же самое я испытывал, когда получил письмо уже от твоего имени. Хотя в какой-то момент, на какой-то строчке мне хотелось тебя убить. — Сейчас же он ласково льнул к нему и мурчал. — А сегодня я должен поблагодарить тебя за то, что ты написал мне правду. И за то, что ты со мной. За то, что ты дал нам шанс, поверив судьбе. Спасибо, Юнги. Спасибо, что ты есть. Спасибо, что ты существуешь. За то, что ты рядом со мной сейчас.       — Пожалуйста, не благодари меня. — Юнги покачал головой и быстро поцеловал Чимина в висок. Чуть отодвинулся и поднял крышки над остывающим обедом. — Нет никаких гарантий, что ты снова не захочешь меня убить до конца месяца. Я совсем не сахар, Чимин. Нам обоим будет непросто, но я так рад тому, что мы… Мы вместе.       Он аккуратно разрезал мясо на кусочки, пренебрегая всеми этикетными правилами, и протянул тарелку супругу.       — Пожалуйста, поешь. Нормально поешь, а не кофе.       — А я не очень-то люблю сладкое, особенно сахар, — усмехнулся тот. — Если бы моему сердцу нужен был сладкий хороший мальчик, оно бы его и выбрало. И не отказывайся от моих благодарностей, а то я тебя укушу. И тоже поешь. — Он взял тарелку и кивнул на вторую. — Ты ещё не знаешь, с каким диктатором сам связался. Если будешь отказываться, я тебя свяжу и буду кормить силой. И да, благодарности я в тебя тоже буду запихивать только так. Приятного аппетита, любимый, — мурлыкнул он под конец и всё-таки принялся за еду.       — И тебе приятного аппетита, — заулыбался Юнги. — Ты диктатор? Правда? Ещё и сам кусаешься?       Еда в местном ресторане была отменной. Он столько всего заказал, что съесть всё было бы невозможно, но он постоянно подкладывал в тарелку Чимина то, что ему самому казалось вкусным или просто красивым, чтобы тот попробовал.       Это было так славно, сидеть вдвоём на мягкой постели и есть вкусную еду, не одеваясь. Никаких условностей, никакого смущения — только они двое и чувство свободной лёгкости.       — Угу. — Чимин жевал, отвечая, не соблюдая никаких приличий, не думая о них. — Отец так говорил, сестра, Намджун, Тэхён. — Он загибал пальцы. — Все близкие люди, короче говоря. И даже Чонгук это заметил! А кусаться я, конечно, умею. Или ты думал, что я нежное солнышко? — Он широко заулыбался, воруя еду из чужой тарелки.       — Если честно, то так я и думал. — Юнги сам переложил к нему всё, что Чимину понравилось. — Что ты нежное солнышко. Тебе придётся постараться, чтобы разубедить меня в этом.       — Я, скорее, луна. — Чимин ел с аппетитом, а когда мясо закончилось, переключился на клубнику — очень уж она была вкусной. — Нежной она тоже бывает.       Юнги только головой покачал в сомнении. Что толку спорить, он считал Чимина солнцем. Слишком много в нём было собственного яркого света. Как можно называть луной того, кто светится сам, а не отражает чужое сияние?       Он поставил свою тарелку обратно на столик и снова лёг, устроив голову на бедре Чимина, глядя на него снизу вверх. Тот очень соблазнительно ел клубнику, поглядывая вниз, зарылся пальцами в волосы, уже привычно помассировал кожу. И светился, да.       Юнги в своих размышлениях не учёл тот факт, что Чимин не светился сам по себе, постоянно. Он светился от любви, от счастья. Это было его солнцем — чувства, которые он отражал.       — А когда ты начал рисовать, дорогой? — спросил он, перебирая его волосы. — Расскажи мне?       — Ещё в детстве. Я недолго занимался с учителем. — Юнги приоткрыл рот, намекая, что клубникой можно и его кормить. — И у меня был пожилой сосед, он занимался реставрацией картин. Я много времени проводил у него: смотрел, как он работает, слушал его рассказы. На самом деле, моя техника далека от идеала, я нигде серьёзно не учился. Это так, удовольствие для души.       Чимин провёл ягодой по его губам и игриво отнял руку, но скоро её вернул, когда Юнги потянулся за ней — и скормил ему эту ягоду.       — Но твоё чувство цвета и композиции — восхитительны, — поспорил он. — Я знаю, что на меня очень сильно влияют мои чувства к тебе, на моё восприятие. Но всё, что ты рисовал, выглядит для меня великолепно, потому что это рисовал ты. Это лишь часть, это воспринимается сердцем. Но мой профессиональный взгляд и мозг говорят мне то же самое. Я не видел неудачных твоих работ, поэтому сужу так. А химия? Ты учился на химическом факультете?       — Если профессиональный взгляд, тогда это приятный комплимент, — улыбнулся Юнги. — Я учился химии совсем недолго. Ты даже не представляешь, какой я недоучка в любой области. Как-то не сложилось с нормальным образованием. Меня выгнали из института.       — Недоучка? — Чимин фыркнул и закатил глаза. — Я боюсь представить, что бы ты делал, если бы доучился! Если ты способен создать такую взрывчатку, от которой охренели все наши высококвалифицированные химики и не поняли, где искать следы.       Он снова перебирал волосы Юнги, уже слегка задумчиво.       — А тебе никогда не хотелось доучиться? Это не намёк, я ничего не имею против, просто хочу уточнить…       — Если бы я доучился, я бы уже работал над получением своей Нобелевской премии. Я бы хотел, но… это уже невозможно. Моя учёба зависела от гранта, который присудили другому студенту. Его исследовательский проект был не лучше, но он сам… Он был капитаном спортивной команды, редактором колонки в университетском журнале, волонтёром и сыном политика. Я не смог бы тогда оплатить учёбу и этот проект. Я страшно поругался с ректором и меня просто выгнали.       — Почему невозможно? В нашей стране много хороших университетов. Да, придётся начинать всё заново, но тебе же не девяносто восемь лет, чтобы считать, что это невозможно, потому что больше ста ты точно не проживёшь? — Чимин взял ещё одну ягоду и снова поднёс к его рту. — Я это к тому, что ты умный, ты талантливый, ты… заслуживаешь большего, Юнги. Ещё не поздно, если ты хочешь. Печальный опыт — это тоже опыт, это то, что делает тебя тобой. Смелость — это не отсутствие страха, это способность преодолевать страх. Ты не должен бояться попробовать снова. Ты больше не один, Юнги. У тебя есть я. Я поддержу тебя, если ты решишься.       — Хороших университетов много, — согласился тот. — Но МТИ — лучший в моей специализации. А мне туда ход заказан при нынешнем руководстве.       Юнги вдруг лукаво прищурился и посмотрел на Чимина нежным, почти молящим взглядом.       — Ты поможешь мне избавиться от ректора? — спросил он мягко, взяв его за руку.       — Помогу, — согласился тот, не раздумывая. — Даже если не получится его сместить с должности, то договориться, убедить — точно помогу. Мы, агенты, имеем довольно обширный круг общения. И вполне может хватить какого-нибудь компромата и нескольких встреч. Надо ознакомиться получше с ситуацией, но я помогу, — повторил он. — Это, конечно, может быть очень непросто, может, даже рискованно, но… Кто не рискует, Юнги, тот не ест клубнику в компании с супругом.       И даже хохотнул, довольный своими словами. Юнги тоже засмеялся и поцеловал его колено.       — Милый мой, ты такой серьёзный! — восхищённо сказал он. — На самом деле, мой план состоял в том, чтобы его отравить и спрятать тело. — Он смотрел весело-весело. — Пожалуйста, не думай об этом. Я проживу без Нобелевки. Это всего лишь диплом.       Чимин нахмурился.       — Твоя правда, конечно, но ты сам сказал, что хотел бы доучиться. И вот не надо мне тут строить планы про отравление. Ты мне нужен на свободе, а не за решёткой, потому что я не смогу делать вот так.       Он наклонился низко-низко и жарко поцеловал Юнги в губы, зарываясь в волосы с лёгким остервенением.       — Я не говорю, что тебе нужна премия или диплом. Без всего этого или с этим — ты будешь моим супругом, в любом случае ты уже им стал и будешь им. Я говорю о том, что ты достоин большего. И что я буду тебя поддерживать, я всегда буду. Даже если ты в один прекрасный день захочешь закрыться от всего мира где-нибудь на Аляске в крохотном сарае, решив рисовать до старости только один снежный пейзаж из маленького окна — я буду тебя поддерживать. Я буду рядом с тобой, если ты этого захочешь. Буду варить тебе глинтвейн, подавать тебе кисти и греть для тебя постель. Ты понимаешь это?       — К этому нелегко привыкнуть, — прошептал Юнги, посерьёзнев. — Нелегко принять то, что ты нужен. Даже если я понимаю смысл сказанных тобой слов, мне трудно поверить… Я один с пятнадцати лет, и мне... — Он приподнялся и обнял Чимина, продолжив говорить уже ему в плечо: — Мне трудно привыкнуть к тому, что я нужен. Я никому не был нужен.       Он поцеловал сам, настойчиво, горячо, жадно.       — Пожалуйста, мы могли бы?.. — Юнги бросил взгляд на постель. — Твоим рукам я верю больше, чем всем словам мира.       — Нужно убрать поднос. — Чимин крепко обнимал его, но пришлось ненадолго оторваться, чтобы отставить посуду на столик. — Ты поверишь. Ты привыкнешь. Я обещаю. Я говорил, что чертовски упрям, да? Пусть я не был в отношениях, не думал, что я в них вообще когда-нибудь буду и уж тем более — не предполагал, что это будет вот так. Но я прекрасно понимаю, что такое брак, чего хочет моё сердце, к чему стремится моя душа — к тебе, Мин Юнги. К тому, чтобы быть рядом с тобой, любить тебя, поддерживать, держать тебя… Даже если никто этого не поймёт, мне не важно.       Он говорил, укладывая супруга на себя, как в тот день, когда они встретились на выставке и оказались в отеле. Гладил его одной рукой, а другой — крепко держал и продолжал говорить:       — Я бы очень хотел встретить тебя гораздо раньше. Полюбить тебя раньше, подарить тебе всё, чего ты достоин. Подарить тебе себя и своё сердце. Но я могу всё это дать тебе сейчас. Всё, что могу тебе дать. Всё, что есть во мне.       — Наша судьба была — встретиться сейчас, я не буду роптать. — Юнги потёрся щекой. — Я не жалуюсь, Чимин. Я даже не понимал, что в моей жизни чего-то не хватает, а вот теперь, обретя, чувствую всё ярче и сильнее. Чувствую тебя. Когда ты так говоришь со мной, мне хочется остаться здесь навсегда — здесь, в отеле, с тобой, совсем голыми — и признаться тебе во всех своих грехах.       Он крепко зажмурился и закусил губу.       — Я помню, ты говорил, что упрямый. А ещё говорил, что умеешь кусаться. Покажешь мне?