Способы разлюбить

— Паспорт покажите. Прыщавый студент за кассой недоверчиво разглядывал Юрину фотку, сверяя ее с оригиналом. Не то чтобы Татищев Юрий Иванович, родившийся в Челябинске в две тысячи первом, как-то очень уж сильно изменился за минувший с момента выдачи паспорта год — все та же рассеченная правая бровь да нездоровые синяки под глазами, но работник алкомаркета все равно почему-то на пару секунд засомневался. Покупатель выглядел каким-то слишком уж побитым жизнью для своих неполных двадцати двух. Оно и не удивительно, учитывая, сколько бутылок водки он набрал, а красоты и здорового цвета лица алкоголь никому еще не прибавлял. Паспорт кассир все же вернул, но и от вопроса не удержался: — Мобилизовали что ли? В голосе его слышалось плохо скрываемое любопытство напополам с сочувствием. — Че? — Юра завис над терминалом, вспоминая пин-код от своей карты. Давно уже с нее не списывалось больше косаря за одну покупку. — Ну, в смысле, проводы? — кассир поставил перед Юрой внушительный пакет с алкашкой. «Моей веры в преимущественную гетеросексуальность планеты, ага», — с тоской подтвердил про себя Юра и вышел из магазина, гремя бутылками в пакете. Впрочем, настроение у него было приподнятое. Боевое даже. Проведя самую длинную неделю в своей жизни в раздумьях и перелопатив половину интернета, что в таких ситуациях вообще делать, Юра вернулся в Екатеринбург, откуда сбежал, пребывая в таком бешенстве и непонимании того, когда же в своей жизни он успел так знатно проебаться. Немного подуспокоившись и взяв себя в руки, Юра начал действовать, причем тщательно обдумывая и взвешивая каждый свой шаг. Импульсивности с него хватит, пожалуй. Она-то и стала причиной того, что в жизни Челябинска все пошло по пизде. Точнее, в контексте их с Костей ситуации — скорее нахуй. Костя. Обычно спокойный как удав, лицо его не то что эмоций не выражает, а как будто из камня высечено. Довести его до белого каления — это нужно из кожи вон вылезти. Хоть палкой в глаз спящего тыкай, Костя не проснется даже. Видимо, в последний раз Юра «тыкнул» куда-то поглубже, в самое нутро к нему залез. На свою голову. Юра машинально провел рукой по бритой налысо макушке и накинул на нее капюшон. В Екатеринбурге, правда, было тепло и солнечно, в капюшонах явно никто не нуждался, но с непривычки Юре было немного стремно, и его полубезумный вид с лихорадочно блестящими нетерпением черными глазами точно напугал бабушек на лавочке. Впрочем, они его быстро узнали — к Косте из сто семнадцатой опять его странноватый друг приехал. Матвеевна с Геннадьевной улыбнулись поздоровавшемуся с ними Юре и единодушно покачали головами в косыночках. — Ох и ругались они в прошлые выходные, никогда не слышала, чтобы Костенька так кричал, — вздохнула Нина Матвеевна. — Переживает он за этого бедового, вон опять целый пакет водки потащил, и что у них с Костенькой только может быть общего? — осуждающе поддакнула Светлана Геннадьевна. Положительный Костя был на очень хорошем счету у местных бабушек. Пожалуй, нажраться им нужно было еще тогда. Костя, правда, кричал, чтобы Юра убирался прочь, Юра в своем стиле спизданул что-то насчет того, что в этой «голубой лагуне» он и сам больше не планирует оставаться… А началось все, собственно, с того, что Косте по видеосвязи позвонил Питер, представший на экране смартфона во всей своей пидорской красе — под глазами у него были налеплены эти блестяще-золотые хреновины, Юра потом уже, в процессе беседы выяснил, что это называется патчи. Он не разбирался, для чего они нужны, и вообще ему было глубоко фиолетово на Сашины бьюти-процедуры, но удержаться от родных комментариев про гомодрилу он, понятное дело, не смог, это уже в его генетический код было заложено. Саша, договорив с Екатеринбургом, деликатно отключился, оставив их общего друга самому разбираться, и в другой ситуации Костя бы даже не обратил внимания на очередной Юрин выпад, но Юру уже несло по кочкам в гомофобные ебеня — таким только педики занимаются, он бы еще реснички нарастил и в губы ботокс закачал, да что уж, сразу бы со своего траходрома с вибратором в заднице позвонил… Юра уже даже больше по привычке и стеба ради нес всю эту околесицу, чем на самом деле пытался оскорбить Костиного дружка и всю его радужную пиздобратию, но вот Костю, до-о-олго слушавшего эту ахинею, вдруг отчего-то неслабо так триггернуло и… — Да ты завалишь варежку наконец?! Юра даже не понял сначала, что это интеллигентный Костя выдал. По России-1 фоном шел какой-то сериал, и можно было предположить, что фраза прозвучала оттуда, но Костя был весь красный, зло сверкавший глазами и сжимающий кулаки так, что Юра всерьез испугался за сохранность своего черепа. — Ты чего, Катюш?.. Я же шучу, Саня твой давно уже на меня не обижается… Саня, может, и не обижался, зато Костя полыхал праведным гневом. У него даже глаза в какой-то момент начали слезиться. — Я так больше не могу, Юр, — он… всхлипнул и спрятал лицо в подрагивающих ладонях. — Двести лет слушаю, как ты ненавидишь тех, кто ничего плохого тебе не сделал. Правда, не могу больше. Пусть уж лучше ты меня хотя бы за дело ненавидеть будешь… Юра завис. Ему нужно было время, чтобы обработать информацию, потому что он что-то совсем не врубался в Костины откровения. — Я тоже по мужикам, Юра, — признался, выдохнув, Екатеринбург. — Вернее… блять… не по мужикам, а по одному конкретному мужику. Он такой невыносимый распиздяй, но я люблю его и каждую ночь засыпаю с мыслью, как засасываю его болтливый рот. Только поэтому еще не свихнулся, наверное. И вот что хочешь, то и делай теперь с этой информацией. Друг твой, Юра, пидорас. Друг Юрин, тот самый Костя Уралов, за которым девушки визжат и рыдают — они весь телефон Юре оборвали в свое время, пытаясь через него Костику свидание назначить; тот Костя, который же простой уральский работяга, голыми руками в шахтах работавший и на своих могучих плечах весь их федеральный округ державший; который обходительный и вежливый с дамами любых возрастов, начиная четырехлетней Ангелиной из соседней квартиры и заканчивая вредной Светланой Геннадьевной из ЖЭКа… оказался кем? Юра был уверен, что ослышался. Или что Костя просто из-за Саши разозлился и ляпнул. Ну не может он быть педиком. Юра, короче, затупил и не поверил. Еще и вопрос совершенно идиотский вдогонку задал: — И кто же этот прынц из твоих, прости, господи, влажных фантазий? Питер, что ли? Ну а хули он его так яро защищать вздумал?.. — Ты совсем дурак, Юр? — вздохнул устало Екатеринбург и махнул на него рукой, хлопнув дверью ванной. Дураком Юра себя не считал. Но в ту минуту определенно был именно им, потому что когда до него все-таки дошло, Костя успел умыться, слегка успокоиться и, пройдя уже на кухню, спалить половину спичечного коробка, потому что руки у него тряслись так, что огонек все никак не хотел нормально зажигаться. Но чайник все-таки засвистел, а вот в голове у Юры свист наконец-то прекратился. — Да ты охуел что ли? — выдал Челябинск, на самом деле охуев куда сильнее. У него тут буквально вся жизнь кверху ногами перевернулась от таких откровений, а Костя, посмотрите-ка на него, еще и чаи гонять надумал. Сама невозмутимость просто. — Чего… ты там себе представляешь? Бля… сука-а-а, — Юра вцепился себе в волосы, — я щас блевану прям тут, Кость, извини. — Да блюй на здоровье, — махнул рукой Костя. Выглядел он страшно измученным. А до Юры постепенно начал доходить весь масштаб свалившегося на него пиздеца. Опуская лирику про то, что Костя двести лет жил с этим и никому (кроме Саши, наверное) не признавался, потому что друга потерять боялся… Он все эти годы смотрел на Юру, был влюблен и наверняка же еще и мечтал его трахнуть. И хотя с его стороны никаких поползновений в свою сторону Челябинск не наблюдал, сама мысль о том, что Костя такие мысли допускал, причиняла Юре весь спектр боли и отвращения. — Ну зато теперь ты знаешь. Можешь делать с этим что хочешь, — подытожил всю их жизнь Костя, но Юре еще оставалось много чего сказать. Закипел он и весь свой пар выпустил одновременно с чайником: — И что ты, блять, мне прикажешь с этой хуйней делать?! Лучший друг хочет меня в жопу выебать, или чего ты там себе представляешь, даже знать не хочу! Ты ебанулся, Костян? Нахрена ты мне все это вывалил? Ты же знаешь, как я все это ненавижу. Нормально же дружили… — от обиды глаза налились злыми слезами. — В речке голые купались, в сауну вместе ходили… нет, нахуй! Нахуй тебя, Костян, нахуй твою гомоеблю сраную, понял? Не хочу во всем этом участвовать! — Ну так какого хера ты все еще тут, в этом царстве морального разложения и разврата?! — рявкнул Екатеринбург своим профессионально поставленным басом — примерно так же он у себя в офисе орал на очередного подрядчика, задержавшего все сроки сдачи объекта, и при виде такого Константина Петровича ушлые мужики вжимали головы в плечи и смывались из поля его зрения в считанные минуты. Впрочем, в следующую же секунду тон Кости сменился на виновато-умоляющий: — Юр, правда, уезжай. Я прекрасно все понимаю, тебе противно это все… Да я сам себе противен, ты бы знал, как смертельно я от этого устал. Видеть любимого человека каждые выходные и не иметь возможности сказать ему о своих чувствах, прикоснуться к нему, если только он сам у меня на коленках не развалится… Будет лучше, если мы сделаем вид, что я тебе ни в чем не признавался, но давай какое-то время не будем видеться? Нам обоим явно нужно прийти в себя. Юра тогда согласился. Костина финальная тирада немного остудила пыл обоих, и Челябинск даже дверью не стал хлопать на прощание. Зато пизданул ногой по колесу своей машины, припаркованной у Костиного подъезда, как в бреду каком-то добрался до Челябинска и на целую неделю потерял всякий покой и даже сон. Проблему требовалось как-то решать. Ведь терять Костю, пусть даже и из-за его внезапно открывшегося гейства совсем не хотелось. Костя на самом деле был отличным другом, и Юра даже вынужден был признаться себе, что по-своему любил его — не как мужика! Так просто любят самого близкого человека в своей жизни, маму там или отца… У Юры их не было никогда, зато был бескомпромиссный и строгий брат, с которым они такой уж любви друг к другу тоже не питали. Но ведь должен быть в жизни каждого человека кто-то, за кого ты в огонь, воду и медную трубу пролезешь. У Юры Татищева таким вот человеком был Костя. Ему просто нужно помочь разлюбить Юру, и все снова станет нормально. Любовь же проходит, так? Сколько она там у людей длится, три года? Юра обстоятельно подошел к решению вопроса. Он настолько задолбал Яндекс запросами о том, как разлюбить человека, что в какой-то момент в контекстной рекламе у него в телефоне начали всплывать всякие шарлатаны, якобы способные сделать отворот. Вряд ли бы это как-то помогло, но на всякий случай Юра все же сделал себе пометочку. Честно говоря, садясь в кресло самой дешевой парикмахерской у себя на районе и вынужденно пялясь на свое отражение в зеркале на протяжении пятнадцати минут, пока ему сбривали черную шевелюру, Юра скептически думал о том, что Костя, наверное, все-таки извращенец, раз мечтает об отношениях и, тьфу ты, сексе с таким сомнительным субъектом как Челябинск. Его худое угловатое тело явно не было пределом мечтаний, что с ним в постели вообще делать, грохот костей слушать? Болезненная бледность кожи и весь челябинский смог, собравшийся у Юры под глазами чернильными синяками, красоты ему тоже не прибавляли. Стрижка под ноль, конечно, была уже просто вишенкой на торте, финальным аккордом, так сказать. Юра еще и зубами клацнул в подобии улыбки, оценивая получившийся результат. Как там девчонки любят шутить? Чтобы разлюбить краша, достаточно просто увидеть его лысым. Получилось правда жутко. То ли мобилизовали, то ли посадили, то ли раком заболел. Юра решил, что в его случае он стал выглядеть так, будто ему прилетело все разом. Ну, Костя должен оценить. Если же нет — точно извращенец. Каким ни будет исход, а все же нажраться им точно надо. И поговорить уже без эмоций. Во всяком случае, Юра думал, что был готов к этому. Дверь ему Костя открыл — уже хороший знак. Только вот Юра сначала даже как-то не узнал его. Прищурившись, оба пялились друг на друга и не находили слов. Конечно, в жизни обоих произошли кое-какие глобальные изменения, и если у Юры хотя бы было объяснение своей новой прически, то вот куда делся знаменитый Костин сплит, ему было совершенно непонятно. Костя стал каким-то другим в принципе. Как будто даже в плечах раздался, взгляд суровый исподлобья на секунду смягчился при виде Юры, но янтарные глаза все еще полнились каким-то презрением — не забыл, видать, Юрину истерику на прошлой неделе. В другой ситуации Юра бы решил, что волосы Кости претерпели изменения из-за, скажем, географических особенностей его расположения, ну там граница Европы и Азии за неделю чуть сдвинулась, и Екатеринбург целиком перебрался в азиатскую часть страны. Но, присмотревшись, Юра сделал вывод, что ко всей своей темно-русой голове и даже к брови Костя явно приложил руку сам — ресницы на правом глазу так и остались светлыми. — Покрасился? — Угу. Подстригся? — в тон ему ответил Костя. Юра в очередной раз машинально провел пятерней по лысому затылку. — Ага. Ну че, красáвец? Как тебе? Костя молча посторонился, пропуская друга в квартиру. Не теряя времени даром, Юра сразу же прошлепал на кухню и загремел там стопками. Водки сегодня предстояло выжрать много. — Что случилось? — Да вот… лысеть начал. Решил, что лучше уж так, чем со старческой проплешиной на башке ходить. Сам знаешь, какой у меня воздух. Без лишних разглагольствований Юра придвинул другу до краев наполненную рюмку с водкой. Костя хмуро вгляделся в свое расплывающееся отражение. — Я вообще мириться приехал. Не сговариваясь, они чокнулись. Выпили, закусили маринованными огурчиками. Вкусные, у Юры в холодильнике тоже была баночка, Аня их каждый год своими закрутками щедро снабжала, ворча при этом, что без нее они точно будут питаться чем попало. Под водочку огурчики вообще заходили на ура. — Я ценю это, но ты же понимаешь, что за неделю ничего не изменилось? — А это? — Юра кивком указал на Костину голову. Тот пальцами зачесал назад упавшие на лоб пряди и скривился. — Выглядел как пидор крашеный. Надоело. Юра оторопел от такого заявления. Вот лично ему никогда даже в голову не приходило рассматривать Костину прическу с такого ракурса. — Так ты же и не крашеный, ты таким появился на свет, это другое! Костя вдруг стал очень выразительным. — Я и влюбляться в лучшего друга не выбирал. Только кому ты у нас что-то докажешь? «Ты просто девушку нормальную не встретил» или как там. Только это же не так работает. — Слушай, Костян, — не выдержал душещипательный монолог Юра — он все еще горел идеей помочь другу разобраться с проблемой, — как бы оно ни работало, я тебя не брошу, ты мой лучший друг, а друзья познаются в беде. Правда, вариантов у нас не так много: взаимностью я тебе ответить не могу, но и не хочу, чтобы ты из-за меня и дальше страдал. — И что ты предлагаешь? — с горькой иронией хмыкнул Костя. Юра поднял вверх указательный палец. — Я помогу тебе разлюбить меня. Несколько секунд в глазах Кости плескалось удивление, сменившееся весельем и в конце концов обреченностью. — Благородно, но думаешь, я не пытался? — Э-э-э, не знаю. Мы вообще никогда не говорили о том, что там у тебя на душе. Все как-то обо мне больше, о моих чувствах к Ане, — дошло вдруг до Юры. — Интересно, почему. — Ну не думал же ты, что я тебе врежу и свалю в закат? — Думал, — от Костиной честности захотелось пойти и в Исеть с моста прыгнуть. Они единодушно выпили по второй. — Ладно, может, я вел себя как законченный ненавистник пидо… голубых, но ты же мой лучший друг, мы бы обязательно что-нибудь придумали! Давай-ка, расскажи, как ты там пытался меня разлюбить. У меня тоже есть несколько идей, между прочим. — Пытался прекратить общение. С глаз долой — из сердца вон. Юра вспомнил их лихие девяностые. Паршивое было время само по себе, а без Кости тогда вообще на стенку лезть хотелось. Юра порой до сих пор удивлялся, как они с Аней тогда вдвоем справились. — Не, это не вариант, Катюш. Куда же мы друг без друга. — Ладно, — Костя не то чтобы захмелел, но развалился на стуле чуть вальяжнее и принялся гонять пустую стопку по клеенчатой скатерти, с интересом сверкая покрасневшими глазами. — Валяй тогда свои идеи. — Так вот же, — Юра покрутил головой, демонстрируя со всех сторон форму своего лысого черепа, — я теперь такой красавчик, что хоть стреляйся! На такое, — он даже костяшками пальцев по макушке постучал для большей выразительности, — и вообще вот это все, — помахал ладонью перед собственным лицом, — только у полного извращенца встанет. Костя с улыбкой вздохнул. — Ну ты и придурок, — хохотнул он, наливая им по третьей. — Я не за внешность тебя люблю, и все равно, — он поднес стопку к Юриной и звонко впечатал стекло в стекло, отчего водка расплескалась им на пальцы, — ты для меня — самый красивый. Хоть в мешке из-под картошки ходи. Костя выпил, а Юра в отчаянии выругался про себя. Об этом он как-то не подумал, что красота в глазах смотрящего. Гаденькое пьяное любопытство вдруг дало о себе знать: — Правда, что ли? А за что ты меня вообще полюбил? Я вот столько лет бьюсь, чтобы Анюте хотя бы понравиться, но ничего не меняется. Для нее я просто шут гороховый. — Ты не шут, Юр, ты веселый. Несмотря на обстановку у себя, ты сохраняешь оптимизм и чувство юмора, хоть иногда и дурацкое. Ты добрый, ты искренний, любопытный, эмоциональный. С тобой никогда не соскучишься, с тобой интересно, потому что ты очень умный и много всего знаешь… — Я? — хохотнул Юра. Неожиданно в груди стало как-то подозрительно очень тепло от Костиных слов. Или это водка начала действовать? Костя, однако, продолжил, словно его не перебивали, словно он сто лет ждал этой возможности выговориться, и теперь его было не остановить: — Вспомни, как в детстве ты на все реагировал — как на чудо какое-то. Я тебе Сашины книжки читал, а ты так смотрел на меня, будто я сверхчеловек какой-то и доверяю тебе самые сокровенные тайны вселенной. И меня это радовало, мне нравилось наблюдать за твоей реакцией. Я не помню, когда понял, что мои чувства начали выходить за рамки простой дружбы, но это было очень давно. И вообще я люблю тебя не за то, что ты мужчина, что ты как-то по-особенному выглядишь, — Костя выдохнул перед финальным признанием, — а потому что ты — это ты. Сквозь открытую форточку слышалась чья-то привычная жизнь. Птицы клекотали, машины сигналили друг другу на екатеринбургских улицах, дети спорили за игрушки у себя в песочницах. Все было как обычно, только Юра Татищев слышал совсем другое. Рушился фундамент всего, что составляло для него константу. Помог, называется, лучшему другу разлюбить себя! Только вместо этого на пылкое признание зачем-то развел. Рука, державшая рюмку, предательски дрожала, и Костя это заметил. — Извини, ты сам спросил, — он правда звучал как-то виновато. — Если тебе будет легче, можешь ничего не отвечать, я все прекрасно понимаю. Я ничего от тебя не требую, Юр. Дружили же столько лет… все нормально, правда. Не приноси себя и, — Костя мягко улыбнулся, — свои волосы в жертву. — Да я правда… не то чтобы верил до конца, что это сработает, — промямлил Челябинск, — но попытаться стоило. — Я оценил твои старания, — в голосе Кости было столько неприкрытой нежности, что Юра чуть не дал самому себе подзатыльник. Вообразив, что Юра ради него готов идти еще не на такие жертвы, Костя чего доброго еще сильнее в него втюрится. Замкнутый круг получался. — Ладно, давай колись, что ты там еще придумал? Костя немного захмелел и выглядел уже куда веселее, ему и вправду было любопытно послушать, а может и поучаствовать в Юриных гениальных идеях. Ну а вдруг еще не все потеряно? — А может, ты правда просто достойную девчонку еще не встретил? — почти жалко пробормотал Челябинск. — Или, — ему пришлось собрать все свои моральные силы, чтобы взять себя в руки перед следующей фразой, — мужика, раз уж пошла такая пьянка? — Я уже объяснил тебе, что дело не в поле, а в человеке. Юра не был уверен, что хочет это знать, но все же осторожно спросил: — А ты вообще… был когда-нибудь с мужиком? — Был, — не стал отнекиваться Костя, — но думал каждый раз о тебе. Извини. — Да ничего, — махнул рукой смирившийся уже хотя бы с этим фактом Юра, — просто не рассказывай мне подробности. Прав был Костя, Юра действительно чертовски любопытный. Даже там, где не надо: — Я хоть норм в этих твоих фантазиях? — Обижаешь. Костя многообещающе ухмыльнулся. Мол, только попроси, и я тебе наглядно покажу, насколько ты можешь быть хорош. Юра, правда, так и не понял, ему это как комплимент или как оскорбление всего его мужского начала расценивать. Но на всякий случай выпил.