Способы разлюбить

Сдаваться Юра не собирался, не в его привычках это было. Он ухаживал за Аней почти три сотни лет, успеха, правда, не добился, но и отступать не хотелось. Всегда оставалось это пресловутое «а вдруг вот сейчас?..» Но в связи с последними событиями Пермь как-то отошла на дальний план. Теперь перед Челябинском действительно стояла задачка со звездочкой, и Юра намеревался решить ее, даже если это будет стоить ему рассудка. С нежными чувствами вообще следовало вести себя крайне осторожно. Юра как никто другой знал, что значит быть королем френдзоны. Своим резким отказом можно такую непоправимую травму человеку нанести, что ни один психолог потом до конца жизни не расхлебает. А жизнь у Кости длинная будет, и Юра ему от всей души счастья желал. Только с кем-то другим, не с собой. Костя сказал, что Юра добрый. Ну да, до определенных обстоятельств. В прошлом месяце они так посрались с Серегой, что до сих пор не разговаривали. Магнитогорск сухо присылал ему на почту отчеты, Юра так же кратко их комментировал, и оба были упрямыми ровно настолько, что мириться в ближайшие лет десять явно не собирались. Выходки отпрыска Юру уже откровенно достали, и вся его доброта испарилась ровно в тот момент, когда младший Татищев пригрозил, что переберется в Башкортостан и будет делать годовой план Данису, потому что Юра его, понимаете ли, уже заебал. Для Челябинска любое сравнение в пользу Уфы было как ножом в спину, особенно от близких, и Серега, прекрасно об этом знавший, решил добить Юру с особой жестокостью. Что ж, у него это получилось. На прощание Юра пожелал сыну «счастливого пути и удачи с дядюшкой Данисом», что в контексте прозвучало скорее как пожелание мучительной смерти. Серега, наверное, после такого и сам был не рад, что одержал победу в их дурацкой ссоре, но семейная принципиальность Татищевых не давала ему сделать первый шаг навстречу и извиниться. Ладно, что взять с глупого подростка, Юра, как старший, сам это сделает и помирится с сыном, но именно сейчас приоритеты расположились так, что на первом месте оказался Костя со своей странной любовью. Тот еще просто не видел по-настоящему злого и колючего Юру. Если он будет вести себя как полный мудак по отношению к нему, может, Костя пересмотрит свои чувства к Челябинску, и его отпустит… План был практически жизнеспособным, кроме одного момента: Юра чисто физически не мог причинить Косте такую боль. Неосознанно он и без того уже наоскорблял Костю на целую жизнь вперед, тот еще долго продержался, надо сказать. Юра честно признался себе, что не смог бы так. У Челябинска всегда все на лбу было написано, за это его многие и не выносили, но самым парадоксальным образом за эту убийственную честность вот уже третье столетие подряд его любил несчастный Екатеринбург. Ладно, пусть демонстрировать свою темную сторону на Косте Юра не мог, но всегда же оставалось его окружение. Первое, что Юра собирался сделать, это в присутствии друга нахамить его извечным соседкам, Матвеевне и Геннадьевне, потом украсть с лестничной площадки велосипед Ангелины и как-нибудь нечаянно его сломать. Он, конечно же, вернет девочке ее имущество невредимым — руки у Юры росли откуда надо, он знал, как сломать что-то так, чтобы потом это можно было починить да еще и усовершенствовать в придачу. Еще можно отжать пенсию у Семеныча, соседа Кости из сто тридцать четвертой. Все это, конечно же, на глазах у офигевающего Уралова, чтобы вытравить из его башки Юрин рыцарский образ. Придется пожертвовать своей репутацией, которая и без того была ни к черту, но так хотя бы от Юриных попыток разонравиться ему не пострадает сам Костя. План казался надежным, как швейцарские часы, ровно до приезда в Екатеринбург. Семеныча Юра не встретил, того даже дома не оказалось, Ангелина вместе со своим трехколесным великом грузилась в родительскую машину для поездки на дачу, а Геннадьевна с Матвеевной спорили о чем-то так оживленно, что на Юру в кои-то веки не обратили никакого внимания. Костя, наблюдавший за его попытками разговорить увлеченных обсуждением чьей-то недавней свадьбы бабушек, терпеливо стоял у двери подъезда и выказывал только молчаливое удивление. Миссия оказалась провалена. А проигрывать Юра не любил. Две раздолбанные в хлам клавиатуры за минувший месяц могли это подтвердить. Дело принимало совсем скверный оборот. Еще не все было потеряно, но терпение Челябинска стремительно утекало. Почему у него всегда все вот так, через одно место? Неужели он так много попросил у вселенной — всего лишь дать ему возможность продемонстрировать Косте свое сучье поведение. И вообще херня эти все ваши марафоны желаний, Юра в это больше не впишется, не работают они. Космос там целые планеты по орбитам гоняет, а не желания твои тупые исполняет, делать ему больше нечего. Если хочешь, чтобы все получилось — сам бери свою жизнь за яйца, пока она не сделала это так, как тебе совсем не нужно. В расстроенных чувствах Юра и не придумал ничего другого. Действовать нужно было быстро и дерзко, пока не зассал и передумал. Резкий удар кулаком в нос, конечно, не мог сдвинуть гору под названием Костя даже на сантиметр, но от неожиданности тот покачнулся и отступил на полшага, роняя пакеты на пол — в одном что-то жалобно звякнуло. Зловеще хрустнула кость, Юра как в замедленной съемке наблюдал, как по ладоням Кости, машинально взлетевшим к лицу, потекла струйка крови. Он, конечно, постарался вложить в удар как можно больше своих сил, но на такой результат точно не рассчитывал. — Юр, ты охуед? — гнусаво вопросил Костя. Ему пришлось запрокинуть голову к потолку, чтобы кровь не капала ему на рубашку. — Какого хеда?.. — Бляха, — Челябинск в панике бросился к холодильнику, вытаскивая пачку замороженных пельменей и шлепая ею по Костиной окровавленной и откровенно охуевающей физиономии, — прости, Катюш, я не ожидал, что сломаю тебе нос! Прости, прости, прости… — Чдо на тебя нашдо вообще? — Ничего… ничего не нашло, я просто придурок конченный! Давай-ка поехали в травму… — Само заживед, — буркнул Костя недовольно. Светло-карие глаза из-под непривычно однотонной челки теперь смотрели на Юру с обидой и непониманием. Юра воспрял духом. — Щас подлатаем, и будешь как новенький! Но осадочек останется, да? Вот таким мудаком я могу быть, Катюш, видишь, не за что меня любить вовсе! — Ну ты и ебадько, — хрипло рассмеялся Костя и тут же сморщился от боли. — Это чдо, очереддой способ помочь мде тебя разлюбидь? — Но действенный же? — с надеждой расплылся в улыбке Юра. — Не знаю. Но дебильдый точдо. Спустя полчаса они все-таки сидели в травмпункте. Косте не улыбалось все выходные разговаривать так, будто у него гайморит в запущенной стадии, да и сломанный нос хоть и заживал быстрее любых других переломов, но все-таки болел и доставлял тем самым неудобства. Костю еще каких-то тридцать лет тому назад в травмпункт было не загнать, хотя доставалось ему тогда в бандитских разборках знатно. Сколько раз ему ломали то руки, то пальцы, то ключицы, то многострадальный нос, он уже и не помнил, не ожидал только, что однажды это сделает его лучший друг. Который между тем места себе не находил и все бегал к окошку регистратуры, раздражая тем самым молоденькую медсестру и всех смиренно или не очень ожидающих своей очереди екатеринбуржцев. — Он же кровью истекает, сделайте уже что-нибудь, — Юра неловко сунул смятую купюру в окно, отчего девушка покраснела и нервно заерзала на стуле. — Молодой человек, не истерите и уберите это немедленно, иначе я охрану вызову! Не наводите панику, у вашего друга просто небольшое смещение… — Юр, все нормально, отстань от девушки, — слабо высказался из очереди Костя. Он сидел, прислонив голову к обшарпанной стене и вытянув широко расставленные ноги, взгляд его мутно блуждал по потолку, а на губах играла едва заметная тонкая улыбка. Кажется, паршивец вовсю наслаждался Юриной паникой, вот только что-то опять пошло не так, раз Костя все еще кидал на него полные веселой нежности взгляды, даже не смущаясь того, что они тут вообще-то были не одни. — Давай лучше вон ту бабушку с переломом бедра пропустим, ей сейчас помощь точно нужнее. По коридору пронеслись санитары с охающей от боли пожилой женщиной на носилках. Их проводили несколько жалостливых взглядов, Костин в том числе. Юра плюхнулся рядом с ним и выдохнул сквозь неплотно сжатые губы. Получился смешной звук, Костя прыснул, и из носа у него показался кровавый пузырь. Юра не выдержал напряжения и расхохотался во все горло от вопиющей нелепости ситуации. — На дверной косяк, значит, налетели, — понимающе покивал дежурный доктор, рассматривающий Костин рентгеновский снимок. Потом заглянул в медкарту. — Ну-ну. Побои снимать будем, Константин Петрович? — Какие побои? — насторожился до этого смирно сидевший на табуреточке у двери Юра. — Да, какие побои? — шмыгнул уже вправленным носом Костя. — Мальчики, вы кого за идиота пытаетесь держать? — по-доброму усмехнулся пожилой травматолог. — Я скорее поверю, что кто-то налетел на хорошо поставленный хук справа. — Да честное слово, мы не дрались, это просто нелепая случайность. Вы что, думаете, вот он, — Костя кивнул в сторону смущенного Юры, — смог бы меня отметелить? Доктор пожевал губами, оценивая субтильного Юру взглядом и признавая Костину правоту. Правда, на покрасневшие татищевские костяшки покосился с особой выразительностью. Но от дальнейших комментариев все же воздержался и принялся за дело. Мало ли за что схлопотал молодой здоровенный парень от своего друга. Наверное, девушку не поделили, дело молодое же. Наложил гипс, выписал обезболивающее и отпустил щеглов с миром. — Юр, правда, — уже в машине поинтересовался Костя, — как ты вообще до такого додумался? Вздохнув, смущенный Челябинск вкратце изложил ему свой план. Костя вынужденно пялился в окно, чтобы не видеть виноватую Юрину физиономию и не заржать с нее — это все еще было больно. Он уже наверняка чувствовал, как регенерирует его бессмертное тело, но даже ему требовалось немного времени для восстановления — города все-таки не Росомахи. — Ну ладно я, а в чем перед тобой Степан Семеныч провинился? — Да ты что, я бы потом вернул ему все! Мне надо было, чтобы ты увидел, каким козлом я могу быть, понимаешь? — Я и так прекрасно знаю, каким козлом ты бываешь, — покачал головой Костя. — Ты в первую очередь человек, а уже потом все остальное, и помимо достоинств у тебя есть и недостатки. Я прекрасно их вижу и принимаю как часть тебя: ты вспыльчивый, нетерпеливый, становишься агрессивным, когда пытаешься доказать свою правоту, а если у тебя это не получается, то от тебя лучше вообще куда-нибудь спрятаться, пока ты не остынешь. Твои убеждения — это вообще что-то с чем-то, они древнее мамонтов, но я тебя за них не осуждаю, каждый имеет право на собственное мнение. А еще ты тщеславный. — Это еще что значит? Это плохо? — Это «звездная болезнь», если тебе так проще. — У меня «звездная болезнь»?! — от возмущения Юра перепутал педали и чуть не впечатался в бампер белой тойоты, вставшей перед ними на светофоре. — Она самая. Вспомни свой метеорит, ты по всем каналам вещал и каждые пять минут такой: «Переключи на НТВ, там сейчас будут новости и мое интервью о том, как я принял метеорит на свою могучую грудь», — передразнил его уже откровенно смеющийся над ним Костя. — Ну, было такое, — не стал отрицать все еще пыхтящий недовольством Юра. Костя что-то там говорил о его чувстве юмора? Пусть забудет. Челябинск терпеть не мог, когда над ним кто-то вот так бессовестно потешался. — И что? Один из немногих случаев, когда ко мне было приковано столько внимания со всех сторон. Думаешь, легко быть просто городом мемов, когда вы все вокруг такие крутые? — Извини, я не хотел тебя обидеть, — примиряюще поднял ладони Костя. — Суровый Челябинск тоже очень крут, это никто не посмеет отрицать. Просто я это все к тому, что я вовсе не считаю тебя исключительно рыцарем на белом коне, но это совсем не мешает мне любить тебя, — «белый конь», а точнее старенький Юрин серый шевроле издал рев, больше похожий на вымученный стон, когда на светофоре загорелся зеленый, свернул с оживленного проспекта в спокойный Костин район и припарковался у аптеки. — А хочешь узнать свой самый страшный недостаток в моих глазах? — Ну? Костя наверняка хотел завершить свой монолог как можно более убедительно, но бегающий взгляд выдал всю его нервозность, и, кажется, он вообще пожалел, что задал этот вопрос. Одна его рука мяла рубашку, а пальцы другой отбивали какой-то ритм по коленкам. Но он все же собрался с мыслями и ответил: — Ты всегда будешь влюблен не в меня, а в мою близкую подругу, и с этим никто ничего не сможет поделать. Юра не нашелся, что на это сказать. Костя был обезоруживающе прав. К подъезду они подошли в молчании. У Юры в руках был пакет из аптеки, и конечно, гипсовая повязка на месте Костиного носа не могла не привлечь внимание вездесущих соседок, традиционно занимавших свой пост на лавочке. — Ой, Костик, а что случилось, неужто подрались? — запричитали они, косясь на Юру с такой враждебностью, будто он был главным героем выпуска «Мужского/женского». Юре как будто еще один метеорит на голову рухнул и зацепил на ней рубильник, включавший мозговую активность. Это же был его шанс! — Не-а, — режим «быдло» активирован, брови для образа нахмурены, Юра вразвалочку подошел к пенсионеркам, рефлекторно вжавшимся друг в дружку, и наклонился к самым их ошеломленным лицам, — но случиться может с каждым, кто сует свои носы в чужие дела. — Я сейчас милицию вызову, — перекрестилась Геннадьевна, — хамить он мне тут вздумал! — Вы извините его, он пошутил неудачно просто, — Костя оттеснил явно заигравшегося в плохого парня друга и улыбнулся так обворожительно, как только позволяло его состояние. — Не надо полицию. Мы даже шуметь сегодня не будем, обещаем. — Хороший ты мальчик, Костя, а с таким безнадежным отребьем путаешься, — поддержала свою подружку более интеллигентная Матвеевна, ни в бога, ни в полицию, как и Костя, не верившая. — Это я что ли отребье?! — возмутился Юра, но Костя уже запихнул его в подъезд и захлопнул за ними громко лязгнувшую металлическую дверь. — Кто тут отребье, а? Через десять лет поговорим, когда вас отсюда вперед ногами вынесут! Кошелки старые, — буркнул он, и Костя, давившийся до этого смехом, осуждающе ткнул его пальцем в лоб. — Не шути так, — но все еще улыбался. — Сам же спровоцировал потенциально непобедимого соперника, не возмущайся теперь… Так, стоп, — створки лифта разъехались, и ребята втиснулись в узкую кабину, дыша друг другу буквально в лица. Раньше Юру эти крохотные совдеповские лифты не напрягали, но с недавних пор находиться в непосредственной близости от Кости стало как-то рискованно. — Ты это что, специально для меня демонстрацию своего мудачества устроил? — Так совпало, Катюш, честное слово. Просто бесят уже, как ни приеду к тебе, они тут все время торчат. Они вообще хоть когда-нибудь от этой гребаной лавочки отлипают? Им разве не надо в шесть утра за огурцами по скидке на другой конец города ездить, пока все не разобрали? Юре повезло чуть больше, в его недавно отстроенном и еще не до конца заселенном челябинском ЖК проживала в основном молодежь, и все свои навыки коммуникации со старшим поколением он успел подрастерять. Костя доживал свои традиционные десять лет в этой панельке, после чего собирался переезжать в дом поновее, но пока что приходилось пытаться как-то более-менее мирно сосуществовать с пожилыми соседями. — Юр, это же бабушки. С их сущностью нужно просто смириться и ни в коем случае не вступать с ними в конфронтацию, это заведомо проигрышное дело. Повезло еще, что ушел, у Геннадьевны племянник зятя — наш участковый, могла и правда его вызвать. — У меня подвязки в местной мэрии, обезьянник мне не грозит, — в лифте становилось душно. Костя еще стоял почти вплотную, пах своим одеколоном, и у Юры закружилась голова от недостатка кислорода. Ему было не привыкать задыхаться от смога, но это было что-то другое. Не собирался же он в самом деле паниковать от опасной близости Костиного тела. Тем более тот стоял чуть ли не по стойке смирно — видимо, тоже испытывал дискомфорт, только по-своему. — А вот не буду тебя вытаскивать в следующий раз, будешь сидеть и думать над своим поведением, — выговорил ему Костя с крохотной усмешкой. Юра первым вывалился из доползшего таки до нужного этажа лифта и постарался вдохнуть полной грудью. Разумеется, от Костиного взгляда это не укрылось. — С тобой все нормально? — Душно чет стало. Причем от тебя. — Юр, поверь, если даже ты всему миру объявишь войну, это точно не поможет мне тебя разлюбить, — Костя проглотил обезболивающее и поставил чайник, но Челябинск бескомпромиссно усадил его на стул, надавив на плечи и тем самым ясно выразив свои намерения. Завозился с чаем, принялся нарезать бутерброды и, хлопнув себя по лбу, убрал забытую пачку пельменей обратно в морозилку. Те, правда, все равно уже безнадежно слиплись в один бесформенный кусок теста, но Юре нужно было чем-то себя занять, чтобы не смотреть на Костю и не выдавать своих полыхающих пожаром щек. — Забудь про эту часть своего плана, ладно? — Ладно, Катюш, — они переместились в зал, развалились на диване и принялись за толсто нарезанные бутерброды, изрядно проголодавшись за время, проведенное в травмпункте. Юра щедро выдавил майонеза себе на ветчину, а Костя даже не стал заморачиваться и по старой доброй привычке потянул его прямо из пачки. — Но ты не волнуйся, — Челябинск твердо решил, что опускать руки после двух поражений слишком рано. — Я обязательно придумаю что-нибудь еще. От его фанатично блеснувших глаз Костя внутренне содрогнулся.