Зайка

-- Я хочу поднять тост за моих орлов. За моих братьев, -- с ударением на слово «братья» произнес Ханов и многозначительно встал. Гул в ресторане сразу стих, атмосфера накалилась до предела. Михаил Григорьевич посмотрел на неподвижного как статуя Артемия Савельевича. Тот медленно перевел взгляд на своего старого друга и земляка. -- Мы здесь не для того, чтобы праздновать мой второй день рождения, --Михаил Григорьевич медленно развернулся к остальным присутствующим, очень осторожно поворачивая корпус, чтобы не тревожить заживающие ранения. – Мы здесь ради того, чтобы почтить память того, кто спас мою жизнь, -- взгляд Ханова посуровел и в голосе послышались чуть ли не металлические нотки. -- Но мы все должны помнить, что мы рискуем жизнями именно ради того, чтобы жить. Жить как люди, да? -- Хан позволил себе усмехнуться, но тут же посерьезнел. – Пейте, живите. Да так, чтоб потом не жалко было умереть! -- Михаил Григорьевич опрокинул в себя рюмку, и словно включил этим звук в помещении. Кто-то выпил не чокаясь, кто-то, не сообразив, звякнул-таки стеклом. Хан закурил с чувством выполненного долга. Он был доволен своей речью. А хорошо сказал, а? Хорошо… Губ босса тронула удовлетворенная улыбка. Он даже не заметил, как из зала тенью вышел одинокий старик. Он не видел, как этот старик поднялся наверх, вынул из ящика бюро пистолет и приложил его к виску. Хану и невдомёк было, что старик этот минут пятнадцать полировал своей сединой ту дырку, откуда обычно вылетает пуля, время от времени умножая свои многочисленные морщины в сто крат напряжением сразу всех мышц лица. Но Ханов бы не удивился, если бы увидел, как после этой пытки, Артемий Савельевич опустил дуло, убрал оружие на свое место, а затем отчаянно и горько разрыдался, истошно шепча: «Ванечка, сынок, Ванечка…».