Глизе 581g: новая надежда.

      Камиширо не может выжать из себя ни слова. Это чересчур серьёзный выбор, его переполняет слишком много эмоций, которые не дают здраво мыслить. Что с ним вообще происходит? Почему он испытывает столько чувств одновременно? Такого никогда не было, и лучше бы этого не было и сейчас, ведь, как показывает практика, переживать подобное - просто отвратительно. Он смотрит на чужое заплаканное лицо и паникует ещё больше. Тенма всё ещё ждёт его ответ. А что ему выбрать? Это как выбирать между мамой и папой, только вот у него не было и таких ситуаций. Камиширо набирает полные лёгкие воздуха, прикрывает глаза и прижимается к Тенме, крепко обнимая его. Ему просто нужно успокоиться, и если он и может где-то найти успокоение, то только в этом тепле.       — Тсукаса, а как люди принимают серьёзные решения? — он укладывает голову на его плечо, смотря куда-то в сторону.       — А ты как был недоумевающим дурачком, так им и остался, — Тенма тихо смеётся сквозь слезы и дрожащими пальцами хватается за чужую спину. — Обычно следует взвесить все "за" и "против", но также стоит прислушаться к тому, чего хочешь ты сам.       — Чего я хочу... — Камиширо задумчиво вздыхает, обнимая своего друга лишь сильнее. — Знаешь, я хочу остаться с тобой. Но бросать место, в котором ты жил всю свою жизнь, невероятно тяжело. Другими словами, я хочу, чтобы ты остался на Глизе, но это невозможно. Что мне делать, Тсукаса? — он отрывает голову от его плеча и смотрит прямо в глаза искренне растерянным взглядом.       — Что же тебе делать... — он прикусывает губу и бегает взглядом в разные стороны, пытаясь как можно быстрее найти оптимальное решение, которое устроит всех. — Слушай... Моё предложение о твоём отправлении на Землю вместе со мной всё ещё в силе, но почему бы не внести в него некоторые правки? Ты отправишься со мной, но если тебе что-то не понравится, то ты в любой момент сможешь вернуться на Глизе, как тебе такое? В конце-концов, у нас всё ещё есть рабочий телепорт!       — Рабочий до поры до времени, это ты хотел сказать, верно? — Камиширо смотрит на него с неким укором за то, что он не договорил.       — Кажется, я впервые нашёл человека, который всегда в договорах будет читать то, что написано мелким шрифтом, — Тенма неловко улыбается, шмыгая носом. — Клянусь всем, что у меня есть, что починю телепорт, если ты захочешь сюда вернуться. Я не стану удерживать тебя на Земле, я же не тиран какой-то! — он смаргивает остатки слёз, наконец-то начиная чётко видеть стоящего перед собой. — Руи, пожалуйста, соглашайся. Я не вру, когда говорю о том, что сделаю для тебя абсолютно всё, о чём бы ты меня не попросил.       Камиширо отстраняется и хрустит пальцами: так один раз делал сам Тенма, когда нервничал, и оправдал это действие тем, что оно помогает ему чуть-чуть снизить тревогу. Щелчки, вызванные образовавшимися пузырьками воздуха в синовиальной жидкости, по неведомой причине приносили облегчение. На пару секунд он даже задумывается о том, что был бы не против возыметь подобную привычку. Земную привычку, если быть точнее. Может, в таком случае, на другой планете всё же найдётся место для него? Он отворачивается от Тенмы, окидывая взглядом давно знакомый пейзаж. До боли красивый и родной вид. Чудесная оранжерея, в которой он обзавёлся первыми друзьями, которые и по сей день не покинули его, высокое дерево, сидя под которым он любил записывать свои мысли в простой блокнот. А вот его лаборатория-дом, в которой временами было холодно даже с климат-контролем, вот речка с телескопом, где он провёл сотни бессонных ночей в солёных слезах. Эта планета принесла ему много радости своими прелестями, но ещё больше она принесла боли своей душащей пустотой. Может, именно сейчас настал тот момент, когда ему пора двигаться вперёд? Не он ли так рвался на чужую планету, умолял падающие звёзды исполнить его заветное желание? Так почему же сейчас его терзают сомнения? Камиширо поворачивает голову, пересекаясь взглядом с Тенмой. Вот он, стоит перед ним во всей своей красе, хоть и с припухшими от несдержанных слёз глазами, готовый протянуть ему свою руку, лишь бы у Камиширо хватило смелости попросить об этом. Нет, не так. Он уже протянул эту руку, застыв в таком положении с немой надеждой в глазах. Хватит ли Камиширо смелости, чтобы попытаться своими дрожащими пальцами дотянуться и ухватиться за чужую ладонь? Другого шанса у него может не быть больше никогда, это может быть единственной возможностью за всё его никчёмное, бессмысленное существование. Он хватает Тенму за руку:       — Пойдём, нам нужно забрать Роберта с собой.       Он должен побыть смелым хоть один раз. Он должен побыть смелым, если взаправду хочет, чтобы его желание исполнилось.

*****

      Всего пара мгновений, и оба парня с волнением открывают дверь кабины, вдыхая квартирный воздух. И оба сразу же скрючиваются напополам, в ужасе зажимая носы: оно и ясно, перед своим "отъездом" Тсукаса ни одной секунды не думал о том, что стоит оставить окна открытыми. Он извиняется перед Руи за то, что не смог обеспечить хороший приём у себя дома, и скорее бежит к окну, поворачивая ручку и открывая его нараспашку. Пальцы покидают нос в надежде на то, что за окном окажется хоть что-то напоминающее кислород, но слизистую жжёт лишь сильнее от смеси дорогих и дешёвых духов, пота, выхлопных газов и прочей гадости. А ведь раньше он считал, что дышит вполне себе чистым воздухом! В качестве "приятного" бонуса идёт буквально оглушающий шум машин и сотни громких голосов, от которых так и норовят лопнуть барабанные перепонки. Но что ещё важнее...       — Тсукаса, закрой окно, я прошу тебя!       Руи забивается куда-то в угол, дрожа от испуга, пытаясь спрятаться от всей этой ужасающей земной смеси. Чёрт, точно! Ну какой же он идиот! Уж если ему, истинному землянину стало плохо от воздуха здесь всего через месяц пребывания на Глизе, то что же чувствует сам Руи, ранее не дышавший ничем, кроме кристально чистого воздуха, не слышавший ничего, кроме собственного тихого голоса? Тсукаса быстро закрывает окно и на всякий случай зашторивает его, чтобы лишний раз не пугать гостя земными кошмарами. Он на цыпочках крадётся к тяжело дышащему Руи, желая его успокоить, но не встречает с его стороны такой потребности. Руи лишь смотрит на него ошарашенным взглядом, а после подхватывает глиняный горшок с Робертом и даёт дёру, пытаясь найти спальню. Он оббегает несколько комнат, не достигая своей цели, но в конце-концов залетает в чужую спальню и закрывает дверь на замок, сразу же отшатываясь от неё. Прямо в обуви забирается на кровать с белоснежным постельным бельём, ставит горшок со своим другом на прикроватную тумбочку и кутается в одеяло, не желая больше кого-либо видеть, слышать и чувствовать. Тсукаса, до глубины души поражённый чужим поведением, но вполне понимающий причины, аккуратно подходит к двери, надеясь хоть немного поговорить с ним.       — Ты чего? Я закрыл все окна, никто больше не будет шуметь, ты в безопасности, — он говорит полушёпотом, прекрасно зная, что собеседник в силу своего острого слуха отлично его слышит. — Пожалуйста, открой дверь.       — Нет, — Руи вытаскивает из-за спины подушку и прижимает её к себе, сильно сминая пальцами, — уходи.       — Ну ничего себе - "уходи"! Это мой дом и моя спальня, между прочим! — Тсукаса возмущается подобным "приказам" от того, кого он из сострадания и тёплых дружеских чувств позвал к себе.       — И что? Ты сказал, что сделаешь для меня всё, — он ложится на бок, с головой накрываясь одеялом и тихо кашляя от пыли и грязного воздуха, — вот и уходи.       Тсукаса открывает рот, желая возразить, но оказывается в состоянии только печально вздохнуть. Руи прав в каждом своём слове, он действительно дал такое обещание и, пожалуй, просьба оставить его одного тоже считается. Бессмысленно пытаться вломиться к нему, пока он в таком состоянии: всё равно его никто не станет слушать. Остаётся только проявить терпение, надеясь, что в скором времени он сам выйдет из комнаты хотя бы для того, чтобы удовлетворить свои базовые потребности. И в них навряд ли входит потребность в общении с кем-либо. Впрочем, он прекрасно знал, кого забирает с собой, так что у него нет никакого права на недовольство. Тсукаса разворачивается и идёт в сторону гостиной: пока что стоит прибрать весь оставленный им бардак и приготовить что-нибудь на ужин. Он подбирает с пола подушки и расставляет их на диване, где им и место. На последней он останавливается, задумчиво вглядываясь в бежевую ткань: и почему они вообще были раскиданы? В голове всплывают воспоминания о том, как его охватила злость от очередной возможной неудачи, от которой он с воплями перевернул всю гостиную. Следом перед глазами встаёт картина того, как он научил Руи драться подушками, и как же сильно его ученик зарядил ему в глаз, за что потом извинялся и волновался на тему того, что теперь Тсукаса может ослепнуть. Всё это вынуждает губы растянутся в нежной, тёплой улыбке. Возможно, ему раньше тоже было одиноко в этой среднестатистической, унылой квартирке. Конечно, меньше, чем самому Руи... Но теперь они есть друг у друга, а значит, всё не так уж и плохо, даже если сейчас так не кажется. Руи просто нужно время, чтобы освоиться, привыкнуть, и в этом Тсукаса, без сомнений, поможет ему. Ответит на любые глупые вопросы, накроет одеялом, если он вдруг уснёт на диване, покажет ему все прелести земной жизни!.. Но что, если всё сложится не так радужно? С чего он взял, что Руи... Захочет остаться здесь? Он поджимает губы, оборачиваясь на дверь своей спальни. За ней прямо сейчас сидит напуганный инопланетянин, для которого всё происходящее здесь — дикость. Ему банально страшно. А может ли он сделать для него хоть что-то? Может ли успокоить его, объяснить, что всё будет хорошо? Тсукаса плюхается на диван, откидывая подушку и сжимая руки в замок. Нет никакого смысла в том, чтобы накручивать себя, но он взаправду переживает. Возможно, сегодня домашние дела могут подождать. Им обоим есть над чем подумать.       Тсукаса ещё часа четыре назад нашёл какую-то лапшу быстрого приготовления в шкафчике, ибо идти в магазин не хотелось от слова совсем, в кошельке оставались сущие копейки, а помирать с голоду он был совсем не готов. Из спальни не доносилось совершенно никаких звуков, что порой заставляло сердце пропускать несколько ударов, дабы в этой тишине успеть услышать стук чужого. К тому же, Руи тоже нужна еда, так ведь? Лапша быстрого приготовления была бы не самым лучшим первым опытом, но в их положении выбирать не приходится. Он звал его, тихонько стучал в дверь, но Руи отказался от еды, хоть после её упоминания даже до неидеального слуха Тсукасы донеслось урчание чужого живота. За весь день он не вышел из комнаты ни на одну секунду. И вот, сейчас уже поздний вечер, глаза слипаются сами собой, но слипаются не на мягкой, тёплой кровати, а на жёстком диване, под каким-то красным новогодним пледом, едва прикрывающим ноги. Он отказался пустить его на ночь, несмотря на условие, что Тсукаса не будет ни о чём его расспрашивать и просто ляжет поспать. Похоже, Руи уже научился отличать маленькую ложь во благо от чистейшей правды. Это печалило, но ему так хочется спать, правда, они обязательно поговорят... За спиной раздаётся щелчок замка и коридор окутывает тусклый, тёплый свет. Тсукаса боится повернуться, даже когда слышит шаги в свою сторону. Возможно, Руи думает, что он уже спит, а потому и решился его проведать. Но если он сейчас подаст признаки жизни, то Руи наверняка развернётся и убежит в свою импровизированную крепость... Тсукаса сжимает уголок пледа, притворяясь спящим, заранее размышляя о том, что в удобный момент Руи просто можно будет схватить за руку и не позволить так легко убежать. Но, кажется, он не собирается вновь прятаться от него? Тсукаса чувствует, как он аккуратно ложится на самый краешек рядом с ним, с опаской, неуверенно обнимая его, и шепчет тихое "прости".       — Руи, я не злюсь, — он сильнее сжимает мягкую ткань, — можно я повернусь?       — Нет, я не хочу, чтобы ты смотрел на меня, — Руи прижимается к нему сильнее, лицом зарываясь в плечо.       — Это ещё почему? — Тсукаса хмурит брови скорее для самого себя, чтобы утвердить, что он недоволен подобным высказыванием.       — Потому что я... Некрасивый? — он действительно говорит с вопросительной интонацией, не зная, точно ли можно так говорить о самом себе.       — И с чего ты это взял? — брови ещё больше съезжаются к переносице, и он жмурит глаза, окончательно приходя в состояние непонимания. Ещё ни разу не было такого, чтобы он как-либо себя оскорблял.       — Ну, у тебя в комнате такое большое зеркало... Ты сам знаешь, на Глизе нет зеркал, — Руи разочарованно вздыхает, будто вся его жизнь пошла под откос от одного лишь отражения в зеркале. — Я не мог не обратить внимание на то, как же выглядит моё опухшее лицо и красные глаза на самом деле. Да и причёска у меня глупая... Не хочу, чтобы ты смотрел на меня.       — Руи, а ну выброси всю эту чепуху из своей головы! Я видел тебя и растрёпанного, и причёсанного, и заплаканного: я просто видел тебя! И я в корне не согласен с каждым твоим словом!       Тсукаса тяжело вздыхает. Всё же, как ни посмотри, он обычный человек. И, похоже, неуверенный в себе. Точнее, до этого он был вполне уверен в каждом своём слове и жесте: попросту не знал о том, что такое сомнения в себе. Ему было не перед кем сомневаться, наедине с собой можно было быть целиком и полностью честным. И эту неуверенность привил ему именно Тсукаса. Вечно говорил ему о том, что его вопросы глупые, сам он недоумевающий дурачок... А ведь и правда, как минимум половина, а как максимум вся личность Руи строится на самом Тсукасе, ибо он стал для него первым социумом... Он медленно разворачивается в сторону Руи и обнимает его:       — Прости. Наверное, это я виноват в том, что ты так думаешь. Я никогда не был серьёзен, когда говорил о том, что ты глупый, понимаешь? — он мягко гладит его по голове, чувствуя мерзкий ком стыда в горле. — Я считаю тебя умным, ты действительно прекрасен, как личность, у тебя восхитительная внешность...       — Тсукаса, я хочу домой, — Руи перебивает его и прячет лицо в пледе, всё ещё не позволяя посмотреть на него. — Я хочу обратно на Глизе.       — Но ты ведь... — Тсукаса начинает мелко дрожать лишь от пары слов, но предпринимает попытку переубедить своего друга, который опять перебивает его и явно не собирается выслушивать причины, по которым он должен поменять своё мнение.       — Ты обещал... Ты обещал мне, что починишь телепорт, — он всё же поднимает голову, чтобы пристально посмотреть в чужие глаза, — или ты умудрился соврать даже тогда?       — Я... Так вот, кого ты видишь во мне, — губы искривляются в противной усмешке, и он встаёт с дивана, чувствуя себя до ужаса униженным. — Я держу свои обещания, но если я для тебя - простой лгун, то чини-ка ты телепорт самостоятельно. Как бы там ни было, я ухожу спать.       — Я с тобой, — Руи тоже встаёт с дивана, но сразу же садится обратно, когда видит чужой серьёзный взгляд.       — Нет, Руи, ты не со мной. Знаешь ли, не ты один умеешь обижаться и запираться в спальне. Думаю, ты сам в состоянии разобраться, где включается свет. Доброй тебе ночи, поговорим с утра.

*****

      Тенма не успевает нормально продрать глаза, как сразу же подрывается с кровати, несясь в гостиную. Сколько же гадостей он вчера наговорил Камиширо, бросил его одного в этой тёмной, незнакомой квартире... Вспыльчивость — явно не самая лучшая черта его характера. Он нервозно смотрит на пустой диван, озирается по сторонам, надеясь увидеть чужую фиолетовую макушку. А вдруг он ушёл? Бродит сейчас в неизвестном, шумном городе, среди толпы людей!.. Он пытается пройти мимо телепорта, но ноги спотыкаются обо что-то мягкое, и снизу слышится недовольное, сонное бурчание. Тенма опускает взгляд и натыкается на предмет своих поисков, который свернулся на полу калачиком и обнимает подушку вместо того, чтобы использовать её по назначению. С плеч, сердца и души сразу же спадает огромный груз весом под несколько тонн: он и знать не знает, что бы делал, если бы не обнаружил Камиширо в своей квартире или хотя бы в своём доме! Но вот, он переворачивается на другой бок, с головой укрываясь пледом, и продолжает мирно сопеть на полу с небольшим подогревом. Тенма облегчённо выдыхает, с улыбкой разворачиваясь в сторону ванной: будить его сейчас нет никакого смысла, лучше позволить ему хорошенько выспаться после пережитого стресса. Но сам он уже бодр и полон сил для новых свершений, которых как раз вагон и маленькая тележка! Пока его друг досматривает сны, он точно успеет и почту проверить, и до своего офиса дозвониться, чтобы стрясти с него свою зарплату за почти полностью отработанный месяц. Конечно, было бы в разы лучше, если бы он доработал тот злосчастный май до конца и перед своими экспериментами получил заслуженные деньги, но месяц назад подобной мысли в голове даже и не возникало: какие деньги, когда на кону стоит научный прорыв и исполнение своей заветной мечты!? Первое, правда, не имеет никакого смысла, ведь свидетелей из научного мира у него не было и нет, зато со вторым уж точно всё получилось. Он закрывает за собой дверь в ванную и включает еле тёплую воду, умываясь. Кожу немного пощипывает от различных примесей. Теперь становится вполне понятно, отчего на лице постоянно вылезали какие-то прыщики, и почему они не проходили от кучи кремов, сывороток и прочего. Пытаться нейтрализовать последствия одной химии другой — ну что за глупость! Мятная зубная паста обжигает всю ротовую полость, почти заставляя вскрикнуть от боли. Он быстро набирает в рот воды, судорожно отплёвываясь, но прохладная вода только усиливает эффект. Прикрывая рот ладонями, он вылетает из ванной, несётся на кухню, наливает в первую попавшуюся под руку кружку тёплую воду и наконец-то устраняет последствия неудачной чистки зубов. Неужели за этот месяц возможно было настолько отвыкнуть от рутинной земной жизни? От простой грязной воды из-под крана, от жгучей мятной зубной пасты, даже от еды? Вечерняя лапша с самыми простыми приправами будто бы до сих пор ощущалась где-то на кончике языка и откликалась бурлением в животе, казалась чем-то неестественным, тем, чем питаться нельзя. Тенма облокачивается на столешницу, нервозно вздыхая. Летние поездки в деревню никогда ему не нравились именно своим послевкусием. За время, проведённое вне душных бетонных стен, которые так и норовят раздавить тебя, успеваешь забыть о том, какого же жить в них, и вернуться к прежнему темпу жизни всегда нелегко. Только вот на этот раз он съездил на месяц не в деревню, а телепортировался на другую планету, где не существовало ни одной земной привычки. Не хочется опять проходить эту "акклиматизацию", но не то чтобы у него был какой-то выбор. Он руками отталкивается от столешницы и бредёт в спальню. Звонок начальству, пожалуй, является самой неприятной частью акклиматизации.       — Тенма Тсукаса собственной персоной, неужели! Позволь поинтересоваться, — начальник вздыхает, выдерживая паузу, — где тебя носило целый месяц!?       — Здравствуйте, — он неловко посмеивается, сжимая свой телефон, — ну, если Вам действительно интересно, то...       — Нет, мне это не интересно, — он холодным тоном перебивает его, не желая слушать всю эту пустую болтовню. — Тенма, ты уволен, если это не очевидно для тебя.       — Да, простите, это очевидно. Я просто подумал, вдруг Вы хотите... Не важно! — Тенма хлопает себя по лбу, после потирая переносицу. — Что насчёт моей зарплаты? Я отработал почти целый месяц перед своим отъездом!       — Не вопи так, будто мы — компания тиранов, не выплачивающих зарплату. Конверт с деньгами лежит в почтовом ящике вместе со всеми твоими документами. Надеюсь, это всё? — мужчина раздражённо постукивает пальцем по своему рабочему столу, что не остаётся незамеченным Тенмой.       — Да, это всё, спасибо Вам большое, я был рад сотрудничать с Вами всё это...       Из телефона слышатся гудки. Пожалуй, стоило закончить ещё на фразе "это всё". Впрочем, ожидать другого и не следовало, и дело даже не в том, что начальник их офиса — вечно злой, недовольный, кричащий на своих подчинённых мужчина, нет. Он был человеком дела и принципов, никогда не выделял каких-либо любимчиков и судил каждого строго, но справедливо, по проделанной работе. Перевыполнил план — получил повышение и похвалу, исчез на месяц — тебя и слушать не станут, и это было честно. Тенма лениво переоделся в уличные вещи, кинув взгляд на прикроватную тумбочку. Что ж, набор масок со времён походов в больницу к сестре, лежащий в ящике, точно пригодится ему сейчас. Нацепив на себя одну, он выходит из комнаты, а после и из квартиры, мельком смотря с порога на всё ещё спящего Камиширо. "Надеюсь, я смогу спокойно поговорить с ним и переубедить его", — последняя мысль, которая проносится в его голове перед тем, как он закрывает дверь. Он не знает почему, но... Больше не хочется позволять Камиширо оставаться в беспросветной темноте, которой он так боится, и плевать, сколько для этого придётся платить за электроэнергию. Больше не хочется позволять Камиширо оставаться одному, и плевать, сколько усилий это потребует.

*****

      Помимо щелчка замка в ушах Тсукасы разливается топот чужих ног по квартире. После открытия двери он сразу же сталкивается взглядом с до ужаса встревоженным Руи, который, очевидно, не понял, куда мог пропасть близкий ему человек. У себя в голове он сравнивает его с маленьким щенком, встречающим своего хозяина у самых дверей и вьющегося вокруг ног с тявканьем, похожим на без устали повторяющиеся вопросы: "Где ты был?", "С тобой всё в порядке?", "А что там на улице?", "Почему ты не предупредил, что уходишь?". Но достаточно почесать его за ухом, погладить по голове и сказать о том, что ты тоже скучал, как он успокаивается и виляет хвостом от счастья. На самом деле, так оно и было, только на весь шквал вопросов пришлось отвечать, параллельно воспринимая новые, возникшие от ответов, и занося в коридор пакеты с едой.       — Я правда переживал, что ты больше не вернёшься из-за того, что я сказал тебе вчера, — Руи бросается ему на шею с объятиями, как только он закрывает за собой дверь. — Прости, я правда не считаю тебя обманщиком, я... Доверяю тебе.       — А знаешь, как я переживал? Я очень боялся не найти тебя с утра, — Тсукаса обнимает его крепко, будто боясь опять потерять его в стенах своего дома. — Ты тоже прости меня за то, что я бросил тебя здесь в одиночестве.       — А ты обещаешь, что больше не оставишь меня одного?       Тсукаса громко сглатывает от этих слов, на мгновение поднимая взгляд, чтобы увидеть чужие поджатые губы и печальные глаза, смотрящие куда-то на стену. Это слишком серьёзное и веское обещание. Они оба знают, что Тсукаса не сможет его сдержать.       — Обещаю, что не оставлю тебя одного, пока ты живёшь на Земле.       По крайней мере, это было честно. Руи выпускает весь воздух из лёгких, где-то в закоулках сознания мечтая, чтобы он там больше никогда не появлялся. Тсукаса никогда не врал ему в чём-то серьёзном, но эта правда так сильно горчит, что хочется в срочном порядке намазать на свою душу несколько слоёв мёда в виде пустых слов о том, что Тсукаса отправится с ним хоть на край Вселенной и подержит за руку, если ему будет страшно. Впервые в своей жизни ему настолько сильно хочется солгать, сказать, что это обещание делает его до жути счастливым, только вот врать его так никто и не научил. Его дрожащие руки, его неровное дыхание без его согласия вопят о том, что он никогда в своей жизни не хотел бы слышать эти слова. По крайней мере, он сам хотел, чтобы Тсукаса был честным.