Глизе 581g: новая надежда.

      Кажется, Тенма никогда в своей жизни не находил настолько подходящую под обстоятельства работу так быстро. Не сказать, что быть барменом с двенадцати ночи до шести утра пять дней в неделю ему нравилось больше, чем просиживать штаны в офисе, но это был самый выгодный вариант: зарплату выплачивали каждую неделю, что позволяло постепенно чинить телепорт, а из-за графика Камиширо никогда не оставался один днём. Может, второе было не так важно для самого Камиширо, ведь он вечно говорил одно и то же: "Зачем ты мучаешься, работая ночью? Тсукаса, я понимаю, ты обещал, но я не обижусь, если ты будешь уходить на работу днём", но это было важно для самого Тенмы. Он никогда не давал внятного ответа на чужой вопрос, ведь невозможно напрямую сообщить о том, что он делает всё это лишь ради того, чтобы переубедить его. Кто будет готовить ему самую вкусную и полезную еду, кто будет с ним гулять, кто будет отвечать на его тысячу и один вопрос, если Тенма будет работать, как все нормальные люди? Кто сможет показать Камиширо Землю с самой простой, но самой прекрасной стороны? Кто ознакомит его с творчеством, защитит от всего плохого, что только существует? Никто, кроме Тенмы не станет заниматься этим. Может, он берёт на себя слишком много и поступает эгоистично, но разве он не был эгоистом всю свою жизнь? Разве эгоизм не заложен в каждом с самого появления на свет? Он с долей нервозности до блеска натирает бокал, бросая взгляд на полупустой зал бара. Часы, висящие на противоположной стене, показывают без одиннадцати пять утра. Совсем скоро закончится его смена, и наступит свободная суббота, вместе с ней на карту придёт уже вторая его зарплата. Быстрым движением он нажимает на кнопку включения телефона, не обнаруживая на экране ни одного уведомления. Значит, Камиширо сегодня спит воистину хорошо, не то что в первые несколько дней, когда его телефон попросту разрывался от входящих сообщений. После этого пришлось долго и упорно разъяснять Камиширо, что он откопал из недр свой старый телефон не для того, чтобы он каждую секунду писал ему о своих мыслях и о том, что у него чешется нос, а для того, чтобы он писал, если случится что-то действительно важное. Правда, понятие "важное" — достаточно растяжимое. Буквально пару дней назад Тенма, завидев уведомления и один пропущенный звонок в три часа ночи, в панике открыл диалог, обнаружив там до жути смазанную фотографию фейерверка. Оказалось, что Камиширо проснулся от внезапных оглушающих взрывов и сначала подумал, что началась война: "Знаешь, такая штука, когда летают самолёты и люди убивают друг друга... Совсем не могу вспомнить, как называется, но я читал об этом в исторических книгах". Почти сразу же мельком увидев в окне сияющие разноцветные огни, он заинтересовался и даже осмелился подойти поближе, предварительно надев беруши. "Но представляешь, когда я увидел рассыпающиеся по небу цветные огоньки, я понял, в чём дело и перестал бояться! Про фейерверки я тоже читал, но почему-то всегда забывал сделать его самостоятельно. Прости, если отвлекаю тебя чем-то незначительным, я просто действительно впечатлён подобной красотой, даже жалею, что так и не сделал ни одного фейерверка своими руками". Сказать честно, Тенма тогда убежал в туалет с глазами на мокром месте. Он плакал от чужой искренности и от того, что за эту искренность извинялись, и никак не мог остановиться. Растрогавшись до глубины души, он пообещал во что бы то ни стало купить парочку фейерверков и запустить их вместе с ним, лишь бы вживую увидеть его восхищение. Конечно же, пообещал он только себе, решив сделать Камиширо сюрприз и показать ему, что он ценит и помнит его рассказы о впечатляющих его вещах.

***

      Тенма тихонько собирает рюкзак, пока Камиширо в его комнате увлечённо читает какой-то роман. Время уже перевалило за девять вечера, рот неизбежно открывался в зевке, но это не такая уж проблема. Застегнув молнию и поставив рюкзак где-то у стенки, он подходит к двери в спальню и тихонько стучит в дверь: они оба условились, что входить только по разрешению будет справедливо. Получив краткое "заходи", он приоткрывает дверь, с взволнованной улыбкой просовывая голову в образовавшуюся щель:       — Руи, как насчёт того, чтобы пойти прогуляться? — Тенма всё же заходит полностью, видя чужое недоверчивое выражение лица. — Я ничего не прячу, не переживай. Просто хочу кое-что показать тебе на улице, но для этого тебе надо взять с собой беруши.       — А что именно? — он всё же откладывает книгу на одеяло, заинтересовываясь предложением своего друга. — И зачем беруши?       — Это сюрприз, но тебе понравится, в этом я уверен на все сто! — самодовольно ухмыляясь, он подходит к кровати и слегка треплет фиолетовые волосы. — Давай, собирайся. Вечерняя прогулка ещё никому не вредила и никого не убивала.       — А как же криминальные случаи, когда кого-то лишали жизни? Ты что, не читал об этом в различных новостях? — Камиширо удивлённо раскрывает глаза, поражаясь чужой неосведомлённости об опасности.       — Читал конечно же, но нельзя ведь вечно трястись в страхе и сидеть дома! — Тенма возмущённо расставляет руки в боки, хмуря брови. — У нас спокойный район, никакие маньяки здесь не разгуливают. А даже если и разгуливают, то обещаю, что буду защищать тебя до последнего вздоха.       — Так романтично звучит... В этом романе была похожая сцена, — он улыбается, вылезая из-под одеяла: — Ладно, уговорил, я не против прогулки.       Тенма чувствует, как к щекам приливает кровь от такого необдуманного определения его слов, а потому и уходит из комнаты, напоследок буркнув что-то о том, чтобы Камиширо побыстрее переодевался и выходил к нему в коридор. Романтично, вот как... И с каких пор он заделался в романтики? Сердце начинает биться быстрее, и он совсем не понимает, что с ним происходит. Смущаться от таких простых слов с чужой стороны... Прямо в лоб прилетает неосторожно открытая дверь, заставляя громко вскрикнуть от боли и прижать ладонь к ушибленному месту, будто это могло помочь.       — Ох, Тсукаса, прости, я не хотел! — он обеспокоенно хватается за плечи Тенмы, взглядом бегая по его лицу. — Очень больно?       — Ну конечно больно! Если тебе со всего размаху прилетит дверь в лоб, то очень больно будет без вариантов! — Тенма стонет, пальцами потирая будущую шишку.       — Прости, мне стоило быть осторожнее... — Камиширо виновато поджимает губы, отводя взгляд.       — Да ладно, ты-то в чём виноват? Это мне не стоило стоять под дверью! — он выдыхает, чувствуя, что боль постепенно отступает.       — А зачем ты стоял под дверью? — он немного успокаивается, замечая, что Тенме стало чуть легче.       — Да так, просто задумался... — вопрос заставляет вернуться к первоначальным размышлениям, но Тенма вовремя себя останавливает, решая, что сейчас не время для этого.       — А о чём задумался? — Камиширо даже не пытается скрыть собственное любопытство, наконец убирая руки с чужих плеч.       — О том, что ты слишком долго собираешься! Давай, пойдём уже на улицу, — он хлопает Камиширо по спине, таким образом подгоняя его к выходу, пока сам Камиширо осознаёт, что Тенма явно что-то недоговаривает, и об этом, кажется, лучше не спрашивать.

***

      Камиширо свободной рукой стягивает маску на подбородок, пока второй крепко держится за чужую ладонь. Дышать действительно стало легче, пусть он всё равно время от времени закашливается и чихает. По крайней мере, сейчас уже нет чувства, будто он вот-вот задохнётся. На самом деле удивительно, насколько быстро человеческий организм адаптируется: ещё две недели назад он думал, что непременно умрёт от недостатка кислорода и лишится слуха, а уже сейчас он спокойно обходится без беруш как минимум на вечерних прогулках. Правда, сегодня Тенма почему-то сказал взять их... Пожалуй, это только подогревало интерес к тому, какой же сюрприз он для него подготовил. Что-то более шумное, чем безлюдная вечерняя улочка... Может, он хочет куда-то его отвести? Тенма внезапно останавливается, говоря краткое "пришли". Шли они совсем недолго, буквально минут десять, но ничего особенного вокруг себя Камиширо не наблюдает. Простенький пустырь, без деревьев и домов рядом...       — Ну что, Руи, надевай беруши, потому что сейчас будет громко, — радостно улыбаясь, он достаёт из рюкзака внушительную коробку с яркой надписью "фейерверк" и слегка вертит ей перед чужим лицом.       — Погоди, ты что, серьёзно? — Камиширо смотрит на предмет перед своим лицом с сомнением, будто не веря, что это всё взаправду.       — Я просто подумал, что ты будешь рад посмотреть на полноценный фейерверк, — Тенма пытается понять чужую реакцию, но получается из рук вон плохо. Он рад? Разочарован? Зол? Кажется, будто лицо Камиширо магическим образом одновременно выражало каждую из этих эмоций. — Если тебе не нравится, то ты можешь просто сказать, я не расстроюсь!       — Не нравится? Да как ты мог подумать о таком! Я рад, очень-очень рад! — не пытаясь сдержать порывов своего счастья, Камиширо кидается Тенме на шею, пытаясь, как кажется самому Тенме, задушить его.       — Руи, тише ты, я ведь так упаду! — он добродушно смеётся, обнимая его ответ, хоть из-за коробки в руках это действие не кажется таким уж удобным. — Всё, отпускай меня и затыкай себе уши.       — Я хочу... Без беруш, — он неловко улыбается, смотря на чужое шокированное лицо.       — Ты уверен? — Тенма говорит чуть тише, чем обычно, таким образом показывая всю серьёзность своего вопроса.       — Уверен. Я хочу насладиться фейерверком полностью, а не наполовину.       Тенма ещё пару секунд смотрит на своего друга и, понимая, что он не собирается менять своего решения, отводит взгляд, едва заметно пожимая плечами. Если уж Камиширо что-то решил для себя, то навряд ли передумает, и это умозаключение разливается ядом в грудной клетке Тенмы, пока он, отойдя на безопасное расстояние, обставляет коробку кирпичами. Скорее всего, именно отсюда и запускали тот фейерверк, который Камиширо увидел из окна: всё же, в округе это самое подходящее для этого место. Он чувствует, как его спину сверлят внимательным, любопытным взглядом. Может, этот случай станет исключением, и он передумает улетать на Глизе? Может, если Тенма постарается чуть-чуть сильнее, то всё будет хорошо? Всё это глупо, но он, как маленький ребёнок, проговаривает про себя желание, прежде чем зажечь фитиль. Уж если свечи с праздничного торта оказались в силах исполнить его мечту, то чем хуже большой красочный фейерверк? Зажигалка громко чиркает, почти в ту же секунду со стороны коробки раздаётся шипение, и он убегает назад, к Камиширо, желая сохранить своё здоровье и посмотреть на эту красоту вместе с ним. А Камиширо двумя руками хватается за рукав его тоненькой летней ветровки и дрожит, как осиновый лист на ветру: то ли от почти детского предвкушения, то ли от страха перед чем-то не до конца ему известным. С хлопком вылетает первый залп, окрашивающий тёмно-синее небо красными огнями. Оба вздрагивают от шума, зажмуриваясь, но уже на втором залпе они вовсю любуются распадающимися цветными кругами. На самом деле, Тенма не был так уж заинтересован фейерверком: гораздо больше привлекали чужие глаза, в которых отражалось это зрелище. Он даже сам не успел заметить, когда перестал запрокидывать голову к небу, но вполне успел заметить, что в глазах Камиширо появилось что-то, чего он не находил там раньше. Жизненная искра в них как будто переродилась и теперь была готова затмить все звёзды Вселенной. Он сам стал живее и счастливее. Возможно, ему просто так кажется и он любит принимать желаемое за действительное, любит нагло врать самому себе и тешить себя хрупкими, призрачными надеждами, но он скорее поверит в то, что Земля плоская, чем в то, что Камиширо несчастлив, а сам он приносит ему сплошную печаль и тоску. Раздаётся последний залп, на который Тенма смотрит разве что для того, чтобы запомнить, как же закончилось это событие, и лелеять это воспоминание тусклыми вечерами.       — Спасибо, что дал мне возможность увидеть фейерверк, это было... Незабываемо, правда, — Камиширо всё ещё не отводит взгляда от неба, потакая своей излюбленной привычке смотреть на него.       — Так говоришь, будто это последний в твоей жизни фейерверк, — он тихонько усмехается, не желая вылезать из своих мечт.       — Ты сам знаешь, что я не останусь здесь.       Тенма вновь заглядывает в чужие глаза, и от тоски во взгляде все органы внутри противно скручивает. Говорит, что не останется, а у самого голос подрагивает...       — Но тебе же здесь нравится, да? Ты же хочешь остаться, разве я не прав? — он опускает голову вниз и засовывает руки в карманы.       — Тебе тоже нравилось на Глизе, ты тоже не хотел улетать, так почему не остался? — Камиширо чувствует, как к глазам подступают жгучие слёзы и сглатывает вставший поперёк горла ком. — Почему мы здесь, Тсукаса? Почему ты не остался со мной? Мы же в ответе за тех, кого приручили, или я читаю неправильные книги?       — То есть я не в ответе за тебя, это ты хочешь сказать? — кулаки сжимаются сами собой от внезапно накатившей обиды.       — Ты знаешь, что я имел в виду не это, — он позволяет паре слёз скатиться по щекам, а после смотрит на Тенму размытым взглядом, — знаешь, но всё равно обижаешься.       — Потому что винить меня — нечестно, понимаешь? — он выдыхает, стараясь не горячиться, осторожно касается чужих щёк ладонями и утирает слёзы большими пальцами. — Я не обещал, что останусь.       — Тогда зачем ты подружился со мной? Ты должен быть знаком с тем, как это больно, когда дорогой тебе человек покидает тебя, — Камиширо кладёт свои руки поверх чужих и начинает полноценно плакать, — ты должен был знать, что мне будет плохо. Это тоже нечестно!       — Я не мог спокойно смотреть на то, как ты сидишь в одиночестве. Такого не должно быть ни с кем, и именно по этой причине мы сейчас здесь, — прислонившись своим лбом к чужому, он тихо шепчет: — Пожалуйста, давай не будем ругаться.       — Нет, я хочу разругаться с тобой в пух и прах! — он резко убирает руки Тенмы со своего лица и толкает его в грудь. — Я не хочу видеть и слышать тебя! Хочу вернуться в прошлое и никогда не знакомиться с тобой!       — Какой же ты неугомонный, — с мягкой улыбкой он делает шаг вперёд и обнимает Камиширо. — Ругайся со мной, сколько захочешь.       — Почему ты такой? Почему не можешь просто уйти!? — несмотря на свои прошлые действия, он хватается за чужую спину. — Знаешь, как мне было плохо без тебя? Нет, не знаешь, и никогда не сможешь узнать! Без тебя я просто существовал, и только с тобой я начал жить. Только вот проблема в том, что без тебя я уже не смогу даже существовать, я просто завяну, как цветок, за которым внезапно перестали ухаживать! — из носа текут сопли, и с противным звуком он пытается втянуть их обратно, чтобы не запачкать куртку Тенмы. — Ты всегда делал для меня только хорошее, но почему ты не можешь быть хорошим до самого конца? Почему ты не можешь жить на Глизе? Тебе никогда не придётся работать, не придётся сталкиваться с кучей проблем со здоровьем из-за того, насколько здесь грязно! Я не понимаю! Не понимаю, слышишь!?       — Потому что мой дом здесь, Руи, — его голос становится всё тише по мере того, как он сам пытается не расплакаться.       — А мой дом — на Глизе, но я не хочу жить там без тебя. Ты вынуждаешь меня бросить мой дом, и я не прощу тебя! Не прощу за то, какой ты эгоист! — Камиширо утыкается лицом в плечо своего друга и прижимается к нему лишь ближе.       — Может, я самый огромный эгоист во всей Вселенной, может, ты действительно ненавидишь меня, — Тенма сжимает чужую толстовку своими пальцами, — но прошу: останься. Позволь мне переубедить тебя насчёт моего дома.       — Нет, Тсукаса, нет, — он отстраняется, вытирает лицо рукавом и пытается улыбнуться, — я хочу назад. Хочу туда, где мой дом. Даже если без тебя, даже если я завяну. Я хочу на Глизе. Здесь нет места для меня.       Тсукаса смотрит на чужое припухшее лицо и горько усмехается, понимающее кивая. Всё это бесполезно. Что бы он ни делал — Руи не останется здесь. Единственное, что он действительно может для него сделать, так это попросту опустить руки и позволить ему вернуться на Глизе. Это будет лучшим решением, и теперь он это понимает, даже если в глубине души не хочет принимать. Пальцы выуживают из кармана связку ключей, и он кладёт её в руку Руи:       — Иди в мою квартиру без меня, я вернусь позже.       Он разворачивается и идёт в сторону фейерверка, поднимает его и несёт к помойке, игнорируя каждый из вопросов, летящих в его спину. "Ты куда?", "Во сколько ты вернёшься?", "Как ты попадёшь домой без ключей?": он просто не хочет отвечать. Он сам не знает ответа ни на один из этих вопросов.

*****

      — Эй, Тенма, подъём.       Акито хлопает по щекам лежащего на барной стойке парня, но не получает никакой реакции, кроме бессвязного недовольного мычания. Тяжело вздохнув и пробубнив нечто наподобие: "Почему я вообще здесь работаю", он наливает стакан прохладной воды и выплёскивает его в лицо заспавшемуся посетителю, сразу же слыша испуганный вопль, от которого волей-неволей кривится лицо.       — Зачем ты меня водой облил!? — Тсукаса вопит, но жалеет об этом ровно в ту же секунду, когда чувствует, как собственный голос будто бьёт молотком по и без того больной голове. — М-м, у меня сейчас голова треснет, чёрт...       — Конечно треснет, ты вообще в курсе, какую кассу ты бару сделал за эту ночь? У тебя откуда столько денег вообще? Мы тут вдвоём пашем за одни и те же копейки, только я почему-то так не отдыхаю по выходным, — он отворачивается, чтобы поставить чистый бокал на законное место, и едва заметно ухмыляется, слыша, как его коллега в панике проверяет кошелёк.       — Что ты врёшь, я почти ничего не потратил! — сложив руки на груди, он хочет по привычке откинуться на спинку стула, но вместо этого с грохотом падает на пол, позабыв о том, что у барных стульев спинка не предусмотрена. — Да что ж за утро такое!..       — Мда... — Акито перегибается через стойку, чтобы убедиться, что его коллега не корчится от боли в муках. — После самых дешёвых шотов и не такое с людьми случается. Ты вообще хоть что-то помнишь?       — Не уверен, — очень быстро Тсукаса приходит к выводу, что на полу даже лучше, и раскидывает руки с ногами в разные стороны, — но сейчас попытаюсь вспомнить.

***

      Ветер забирается под ворот футболки и неприятно холодит кожу, заставляя застегнуть тонкую куртку до конца. Тсукаса вынимает из кармана наушники, которые напоминали один сплошной узел, и принимается их распутывать: всё же, сегодня особенно сильно хочется притвориться героем какого-то грустного клипа. Только вот у героев грустных клипов наушники зачастую не распутываются, отчего приходится убирать их обратно и идти в удручающей тишине, которая изредка нарушалась смехом проходящих мимо компаний и парочек. И этот смех лишь добавлял чувства брошенности и всепоглощающей тоски, напоминал, что к нему никто не прибежит, чтобы сказать одну простую фразу: "Я останусь с тобой". В какой-то момент толпы весёлых людей начинают мелькать перед глазами всё чаще, и он понимает, в чём дело, когда задумывается о том, каким именно маршрутом идёт. Если он уже почти пришёл к бару, в котором работает, то разворачиваться, пожалуй, поздно? Да и если вспомнить о том, какую драму он решил развести, то надраться как в последний раз будет самым подходящим решением. Он уверенно толкает дверь и заходит в заведение, видя уже привычные цветные огни и слыша одну и ту же музыку уже в сотый раз. Репертуар здесь совсем скудный, если быть до конца откровенным. Зал наполнен людьми до отвала: кто-то спокойно сидит за столом со своими друзьями, потягивая коктейль, кто-то угощает компанию девушек, надеясь на продолжение вечера у кого-то из них дома, кто-то поёт (хотя, это было похоже скорее на фальшивые завывания) в соседнем зале, где расположено караоке, кто-то рассказывает страшные и печальные истории бармену. На самом деле, бармены — удивительные люди: успевают и слушать чужие истории, поддерживая их, и выполнять заказы, и раздавать свой номер всем желающим, или, наоборот — от этих желающих отбиваться. Тсукаса окидывает всю эту картину взглядом, размышляя о том, как же здесь противно. Никто не честен друг с другом, каждый действует в собственных интересах, понятие личных границ в большинстве случаев отсутствует напрочь. Но, тем не менее, для себя он решает, что для начала присоединится к последней категории, а после, если повезёт, доберётся и до караоке. Он садится за барную стойку и подзывает к себе Акито, сразу же замечая, как он меняется в лице: вся вежливость и приветливость испаряются, как будто их никогда и не было.       — Чего тебе здесь надо? — он даже не смотрит в его сторону, готовя чужой заказ.       — Самый дешёвый сет шотов, — в голосе прослеживается явное отчаяние, как будто его квартиру ограбили и сожгли пару часов назад, и теперь ему не остаётся ничего, кроме банальной выпивки.       — Что у тебя за трагедия произошла, раз ты приплёлся за дешёвым пойлом? — пара стаканов виски отправляется соседям Тсукасы, от которых сразу же слышится благодарность.       — Не делай вид, что тебе не плевать, — Тсукаса тяжело вздыхает, пока Акито лишь пожимает плечами и выполняет его заказ. Не хочет рассказывать — пожалуйста, больно ему это надо, и так дел по горло.       За одним сетом следует другой, за ним третий — самый большой, и после третьего Тсукаса перестаёт соображать, что делает, а все действия и слова забываются уже через пару минут. В относительное сознание он приходит только в тот момент, когда он почти перелезает через барную стойку и хватает Акито за рубашку, в слезах умоляя его выслушать:       — Нет, Акито, ты не понимаешь! Я его люблю, а он... А он плевать хотел на всё, что я для него делаю! Я ему говорю: "Оставайся со мной, я обеспечу тебе самую лучшую жизнь", а он мне в ответ: "Не сдалась мне эта твоя Земля, я хочу обратно на Глизе, бе-бе-бе, ты эгоист, знать тебя не хочу", представляешь? — он жутко запинается, путает буквы в словах, но всё равно не унимается, уже почти рыдая в чужое плечо: — Акито, я его люблю! Лю-блю-ю-ю!.. — не предоставив возможности что-либо ответить, он отпускает несчастного бармена и устало укладывает голову на барную стойку: — Да пошёл он к чёрту, пусть катится на своё Глизе, я и без него неплохо жить буду!..

***

      — По крайней мере, это всё, что я смог вспомнить... — Тсукаса делает взмах руками, чтобы принять сидячее положение.       — Значит, драка с мужиком за сорок и попытки написать и позвонить Руи, чтобы послать его, из твоей головы вылетели, — он усмехается, снимая свою рабочую жилетку.       — Я влез в драку и пытался послать Руи!? — глаза округляются сами собой до космических размеров.       — Скажу больше: эту драку ты и затеял, идиот, — Акито даёт достаточно сильный щелбан пьянице, — причём из-за какой-то мелочи. Он просто кинул салфетки на пол, а ты начал орать что-то про экологию, культуру, и набросился на него с кулаками. Повезло, что я вас вовремя разнял, потому что из этого бойцовского клуба ты бы живым не вышел.       — Кошмар какой... — от стыда он закрывает лицо ладонями, мечтая смыть с себя эти поступки, как грязь. — А что там с Руи? И где мой телефон?       — Вот, держи.       Акито протягивает ему телефон, и Тсукаса сразу же выхватывает его из чужих рук, открывая диалог с Руи и вчитываясь в него:

[Руи, я ткбч лжблю]

[Что? Тсукаса, что случилось? Ты где?]

[Да пршкл тв к чнрту!!!!!]

[Что с тобой? Я волнуюсь.]

[Тсукаса сейчас не в той кондиции, чтобы вести светские беседы, но в остальном с ним всё в порядке]

[Вы кто? Что с Тсукасой? Где он?]

[Я — бармен в баре, где работает этот идиот. И этот идиот сейчас очень сильно пьян, домой навряд ли вернётся]

[Не называйте Тсукасу идиотом. Он вовсе не такой, даже если делает глупости.]

[Как бы там ни было, он жив-здоров]

[Хорошо, спасибо. Приглядите за ним, пожалуйста, и скажите утром, чтобы он шёл домой. Я его жду.]       Он выключает телефон, откладывая его в сторону. Какое же он позорище! Заставил Руи волноваться по полной программе, устроил драку в баре, измазал слезами и соплями рубашку Акито... Стоп, он пытался признаться в любви? Он... Влюблён? Он точно помнит, что плакался Акито именно по этой причине, и начало переписки подтверждает, что этот факт он вовсе не придумал с похмелья!       — По лицу вижу, что осознание событий этой ночи тебе явно не нравится, — Акито прерывает чужие размышления и раздражённо вздыхает: кого-кого, а таких несерьёзных и импульсивных людей он на дух не переносит, — но ты сам во всём этом виноват. Надо думать головой, а не бездумно напиваться и творить чёрт знает что.       — Да, да, я понимаю... — виновато поджав губы, он вытаскивает из своего рюкзака кошелёк, вынимает оттуда пару купюр, и протягивает их коллеге: — Спасибо, что помог этой ночью.       — Это был первый и последний раз. И встань уже с пола, мне надо закрыть бар и отослать тебя домой.       Тсукаса понимающе кивает и встаёт на ноги, одной рукой держась за свою больную голову. Кажется, дома его ждёт серьёзный разговор, в первую очередь с самим собой.