С лошадьми и челядью

К началу церемонии прощания он, конечно, опоздал. Естественно, не по своей вине, а потому, что Акула желал искупить вину перед артистами за весьма прохладный приём публики, если не брать в расчёт припадочные хлопки стаи Птиц. А также обморок Ангела, оскал йети от Дракона и рёв Слона, когда он уронил обмусоленного резинового жирафа, а кто-то из Крыс его утащил и не желал возвращать. Конь, не разобравшись, вписал в глаз гнусно улыбающемуся Зебре, и дальше драка развивалась стихийно, охватывая всё новых и новых участников.       — Безобразие, — наливался краснотой директор. — Позор! Срам! Артисты! Ральф благоразумно молчал, придерживая при себе мысль о том, что облагораживающая сила искусства сильно преувеличена в глазах общества. И есть такие слои населения, чей распавшийся дух не поднимет с колен не то что какой-то там заслуженный и академический, но даже битьё стальным прутом. При всех своих недостатках, директор всё же имел нюх на возможные безобразия, поэтому небольшой фуршетный стол для поправки тонких творческих натур был накрыт в столовой заранее. И Ральф был вынужден сидеть подпёртый слева монументальным бюстом морской ведьмы, а справа тугим королевским пузцом, и кивать на сальные речи Акулы. Но когда в столовую в шестой раз заглянул Конь с распухшей после драки верхней губой и попытался что-то прошамкать, Акула, закатив от возмущения глаза, выпустил его из-за стола раздражённым движением мохнатых бровей. Конь что-то шепелявил и, как обычно, нервно подёргивался, от чего многочисленные цепочки и прочая металлическая дребедень, нашитая на куртку и сапоги, звонко побрякивала.       — Сейчас, — раздражённо буркнул Ральф, ему необходимо было хоть на минутку выйти на свежий воздух. Он спустился вниз и вышел на крыльцо, с наслаждением глубоко вдохнул и с тоской подумал, что надо волочься к птичьему одру, где стопроцентно будут гореть гнусные ароматические свечи и ещё более гнусные сандаловые палочки, от которых у него всегда потом ломит в затылке и чихать хочется. Третья спальня тонула в полумраке, как он и ожидал. В центре комнаты в водружённом на стол гробу сидел Стервятник, который сразу же лёг, стоило только Ральфу показаться в дверях с двумя одуванчиками и веткой нераспустившейся сирени в руках.       — О! — всхлипнул Табаки. — Жёлтый цвет — символ печали. Ральф взглянул на цветы, зажатые в кулаке, один одуванчик уже поник головой, второй ещё жизнерадостно светился. Медлить было нельзя, поэтому он подошёл к домовине и шмякнул одуваны на грудь усопшему, а сирень положил на подушечку рядом с головой. Покойный дёрнул носом и скосил неплотно прикрытый глаз. Обшарпанный гроб, на скорую руку затянутой какой-то тканью, в которой Ральф с удивлением опознал штору из приёмной, пропавшую в прошлом году. В головах у Стервятника колючим подсвечником торчал Луис в обклеенном звёздочками горшке, трость лежала на груди у усопшего под смиренно сложенными руками. Связка ключей, расправленная веером, придавливала покрывало на ногах.       — Вы должны сказать речь и оставить подарок, — громким писклявым голосом сказал Табаки и на него тут же зашикали из углов призрачные тени скорбящих.       — Речь, — кивнул Ральф и положил ладонь на сцепленные в замок руки Стервятника. Для покойника у того оказались очень тёплые пальцы.       — Друзья, — начал Ральф, — мы собрались здесь, чтобы проститься с наконец-то помершим Стервятником. Покойный на секунду приоткрыл глаза и послал Ральфу предупреждающий лазерный луч.       — Все мы знаем, как долго он шёл к этому. Какие трудности и препятствия преодолевал с воистину нечеловеческим упорством.       — Воистину, — вздохнули траурные ряды птиц со свечами в руках. Язычки пламени заколыхались.       — Давайте же, — Ральф добавил в голос звучности и глубины. Стервятник вздохнул, но Ральф надавил рукой, чтобы покойник лежал тихо и не ёрзал, — вспомним лучшие годы нашего дорогого и всеми любимого Папы Птиц.       — Это плохая идея, — из угла высунулся бильярдные шар лысой башки Сфинкса. Ральф проигнорировал это высказывание. Он покрутил пуговицу на папашином сюртуке, поправил художественно уложенные складки кружевного жабо.       — Мы познакомились с Рексом, когда ему было лет десять, и он решил погладить попугая Хромого.       — О-о, Детка не терпел чужих, — сочувственно выдохнул Горбач. Его уродливая тень, как живая, колыхалась на стене.       — Бешеная птица чуть не выклевала наглецу глаза, а на пальцы даже пришлось наложить швы. Стервятник запыхтел в гробу и затрепетал накрашенными ресницами, но Ральф положил ладонь на бледный хладный лоб, и беспокойный нежилец вынужден был замереть.       — Я получил выговор от директора и замечание от Лося, Хромой подзатыльник и приказ содержать птицу в клетке. Вторая наша незабываемая встреча состоялась в Могильнике.       — Ну зачем, ну не надо, в такой день, — забормотали присутствующие.       — Желудочно-кишечное расстройство невыясненной этиологии, — по памяти процитировал Ральф диагноз.       — Ага, точно! — радостно заржал Лэри. — У меня горшок жопу засосал, и я так и бегал по коридору, пока меня Паучихи не отловили.       — Лэри! — замогильным голосом просипел Стервятник, высунув башку из гроба.       — Да чё, так и было. А ещё Слепой., — но продолжить логу не дали, запинали в угол, и какое-то время оттуда слышались дурашливые всхлипы хохота, но потом всё заглохло. И птичья спальня опять погрузилась в глубокий траур.       — Позже, когда вы все перешли под мою ответственность, — Ральф обвёл комнату многозначительным взглядом, слабонервные заохали и зашуршали. — Стервятник не оставлял меня без внимания. Мы регулярно ходили с ним на ковёр к директору. Усопший благодарно мигнул и довольно зарделся. Ральфу было, что ещё сказать, припомнить все грешки и мерзопакостные поступки Большой Птицы, перечислить все украденные вещички и карточные посиделки в ночных коридорах, зельеварение и прочая, но продолжить ему не дал Табаки.       — Бедный, бедненький наш Стервятник, — профессиональной плакальщицей заголосил колясник, — на кого ты нас покинул, осиротил детишечек свои-их, — по-бабьи подвывал Шакал. От удовольствия Стервятник не мог сдержать улыбки и тонкогубый рот расползался к ушам, превращая лицо в маску Гуинплена.       — Поднимите меня, — высморкался в свой рукав Табаки, из темноты протянулись услужливые руки Горбача и Македонского, и лохматый содрогающийся в рыданиях Шакал был водружен на стол рядом с горбом. Ловкие ручонки обшарили тело, и Ральф изумленно приподнял брови, когда заметил, как ловко Шакал Табаки вытащил из кармана Стервятника платок, быстро развернул, а потом с таким же умением карманного вора засунул за лацкан сюртука покойного. Стервятник нервно раздул ноздри и тихонечко цыкнул сквозь зубы, предупреждая.       — Ох, горе, горе-то какое, — Табаки опять высморкался, на этот раз в погребальное покрывало, и по дёрнувшимся рукам Стервятника Ральф понял, что покойный готов воскреснуть и выгнать к чёртовой матери всех наглых и беспардонных гостей. И Шакал Табаки выкатится из спальни в первых рядах.       — Как нам будет тебя не хватать! И посмотреть-то в столовой будет не на кого, у кого самый красивый слюнявчик? Кто режет котлетку на тысячу кусочков и не ест? У кого самая кислая рожа, если дают прелестную манную кашку с комочками? — Табаки заходился в рыданиях, не стесняясь утираться шелковой шторой. Связка ключей и отмычек давно уже сползла куда-то под ноги Стервятнику. — Ничто и никто не сравнится с тобой, угольная птичка ты наша-а, — Шакал издал трубный рёв, размазав очередную порцию соплей по погребальному покрову. Ральф перенёс с тумбочки свечу, чтобы лучше видеть, как Стервятник изо всех сил пытается сдержать раздражение и брезгливость. — Прими же наш подарок, пусть он напоминает тебе о нас и не даст заблудиться на загробном пути. Шакал достал из кармана фонарик и пощелкал им, свет не зажегся.       — Он что, без батареек? — недовольно проворчал Бабочка, подъехав к столу.       — А зачем ему теперь батарейки? — ничуть не смущаясь, ответил Шакал.       — Жлобы, — колокольчиком прозвенел голосок Ангела.       — Что? — Табаки сделал стойку, как маленькая суриката в поисках опасности.       — Ужин через пять минут, — прошелестел Слепой, упреждая разборки и напоминая присутствующим, что надо поторопиться. Ручеёк дары приносящих потянулся к столу, и Ральф отступил в сторону, чтобы не мешать. Он отошёл к окну открыть форточку, пустить кислород в густо сдобренную ароматическими свечами атмосферу птичьей спальни. И проверить карманы в поисках подарка, потому что взять старую перчатку он забыл. Поникшие одуванчики Птица, может быть, ему и простит, а вот отсутствие подношения — никогда. В карманах ожидаемо ничего не нашлось, а уж дарить свой Паркер с золотым пером он точно не собирался. Да и что на том свете ручкой подписывать, договор с дьяволом? Так судя по виду, Стервятник давно с ним в сговоре. Ральф достал из кармана пачку сигарет, снял плёнку, вытряхнул сигарету и закурил. Тишина в спальне означала то, что они остались одни. Свечи потрескивали и чадили, с верхней кровати, на которой спал Дорогуша, истекал удушливый дым с жасминовым ароматом. И Ральф, чувствуя приближение мигрени, нервно затушил окурок и полез наверх в поисках гадкой палочки.       — Вонища, сил нет.       — Они прячут запах тлена, — чуть слышно вздохнул в гробу Стервятник.       — Когда это ты успел истлеть? — хмыкнул Ральф, ища во чтобы воткнуть дымящую палочку. — Ты же у нас новопреставленный.       — Это тело, а душа моя мертва давно и смердит, — скрипучие нотки в голосе означали, что покойный недоволен легкомысленным настроем воспитателя.       — Так, ладно, — Ральф сунул палочку горящим концом в землю горшка монстеры. — Пока мы одни, признаюсь, мне будет очень не хватать тебя, Рекс. Ты бросаешь в такой тяжелый, выпускной год своих птичек. А как они будут без тебя, ты подумал? А я? Стервятник собрал губы в гузку, но молчал, вцепившись руками в трость. Обсморканное Табаки покрывало было сброшено на пол. Ральф за уголок поднял его и аккуратненько снова накрыл усопшего по самый острый подбородок.       — Кто придёт ко мне вечером на чашку чая и расскажет новости Дома, спрятав их за идиотскими стишками и двусмысленностями? Кто в конце концов стащит у меня коньяк, спрятанный в резиновые сапоги?       — А он там? — Стервятник открыл глаза и испытывающе уставился на Ральфа, который наклонился над деревянной домовиной.       — Там, но теперь придётся мне его выпить за помин твоей души. Стервятник опять зажмурился. Коньяк был изъят в один из дней внезапного досмотра и предназначался для птичьих настоек и притираний. И Папаша предпринимал неоднократные попытки отыскать его в воспитательском кабинете. Каждый вечер, Ральф перепрятывал бутылку, зная, что вскрыть его дверь могут даже тогда, когда он спит в соседней комнате или вышел на ночную прогулку по коридору.       — Но так как ты умер окончательно и бесповоротно, — Ральф сделал паузу, позволяя вожаку Птиц опровергнуть его. Но Стервятник опять натянул на лицо тожественно-бесстрастное выражение. — А я атеист и агностик, и считаю, что умершему уже ничего не нужно, в том числе и гроб. С каждым словом и без того выдающийся нос Стервятника, казалось, подрастал ещё на пару миллиметров, выдаваясь вверх как форштевень опрокинутого корабля, а подбородок надменно задирался всё выше и выше.       — Поэтому, покойся с миром, а мне ещё надо крысятник вытряхнуть из Клетки, посмотреть новые рекомендации врачей и отчёты эти проклятые. Акула ещё будет мозг полоскать. Куча дел. Прощай. Ральф неспеша двинулся к выходу, обходя расставленные на полу горшки с цветами и свечи, когда его настиг придушенный вопль:       — А подарок?!       — Я оплачу тебя у себя в кабинете. Можно ли желать большего, Рекс? — Ральф остановился под цветущим гибискусом и сорвал цветок. Стервятника подбросило в гробу, будто дали хороший разряд тока. Ральф знал, как Птица любит этот цветок, и сколько сил было положено на то, чтобы вынести засыхающую розу из кинозала, реанимировать и восстановить до пышного зеленого куста. А цвести она начала только в этом году.