Ctrl+C Ctrl+V

У него не было настоящего имени, когда он впервые услышал об этом человеке: больше образе, чем по-настоящему имеющему очертания или фигуру. Его владельцы стали говорить чаще о предчувствии гибели. Они говорили о мальчике, которого, если подберёшь к себе, к остальным из них, то встретишь свой конец. Они слышали о пепле, который оставался, и неузнаваемых трупах, без намёка на товар. Они шептали о том, что ты не узнаешь свой конец, пока чудовище (возмездие, — едко смеялись старшие мальчики рядом с ним) не придёт за тобой. Никто не давал имени этому существу, потому что тогда оно станет более настоящим; имена имеют силу, он знает, все демоны знают это. Он не верил этому, но видел чужой страх, сам едва ли чувствуя что-либо, кроме пустоты и тёмного ядовитого горя, которое ему не принадлежало. Он родился с этим и умрёт с ним же, не узнав, почему чувствует то, что чувствует. Он был готов к этому. Но затем всё действительно горит. И приходит мужчина, а не мальчик, с мечом в крови для их владельцев и нежными руками для них. Мужчина забирает их и уносит из дыма, ворча что-то о сопляках и планах, вздыхая тяжело, но не на них. Этого мужчину зовут Най Аньсинь, он целитель из какой-то могущественной секты, у него дорогие розовые ткани, испачканные засохшей кровью, и голубо-небесные глаза (самые чистые, что он когда-либо видел), когда говорит им, что даст им дом. Най Аньсинь прячет их в своей секте, на своём пике, в своём доме; он одевает их, кормит и никогда не отдаёт им приказы; он лечит их, он добр к ним, и он дарит им имена. — Тебя будут звать Му Фан, — с мягкой улыбкой говорит ему мужчина, которого он будет называть шизунь и которому он никогда не сможет отплатить.

***

Шизунь учит его дольше, чем других детей. Его шизунь учит его раскрывать себя, свои мысли, свои эмоции, своё сердце, свои желания. Му Фан знал, что он отличался от других, всегда понимал это на том же глубоком уровне, где есть «талант» в его самосовершенствовании; где есть его непреодолимая тяга покупать женские золотые украшения в путях между городами после заданий, когда ему некому их подарить; где он находит маленьких змей по всем кустам Цянь Цао и позволяет им жить в своих одеждах неприветливыми зимами, когда они такие одинокие. И он осознаёт, что его шизунь тоже замечает его отличие от других. Но его не прогоняют, как урода, лишь помогают ему принять других людей. Это сложно, ему кажется, что он не должен выбираться из толстой гнило-чёрной скорлупы, в которую себя завернул. Он не заслужил этого. Но его шизунь целитель, и он помогает ему, хотя сам Му Фан не знает что с ним, кажется, что Най Аньсинь имеет представление, но не может это подтвердить, поэтому не озвучивает его. Му Фан учится жить среди людей, не выросших, как вещи, и это необычный опыт, где он обнаруживает, что он действительно может быть таким же целителем, как его шизунь, а не травником или исследователем, как все остальные из его группы рабов. Му Фан работает, не спит ночами, учится читать, писать, чтобы затем учиться в три раза больше. Му Фан не останавливается, пока шизунь не приказывает ему прекратить, вырывая медицинские справочники из рук, ворча что-то об упрямцах, бумагах и неценящих старших детях. Му Фан думает, несмотря на то, что на подобное нет причин, он считает лечение — тем, чем он может отплатить прошлому, которое он не знает, но которое не отпустило его.

***

Шизунь никогда не скрывал это от них, семи выживших рабов, которым он дал крышу, но их нашёл не он. Шизунь никогда не стал бы им врать, просто его никто никогда не спрашивал, почему он помог им, почему освободил и почему не отвернулся, как сотни людей до него. Шизунь мог только немного посмеяться над вопросами самого старшего из них: трёх, кому это было интересно, и трёх, которые пришли из чувства общности, как сам Му Фан, когда прошло больше десяти лет: — Вы можете не знать об этом, но ваш шисюн может быть крайне скромен, — отвечает им Най Аньсинь, не давая подсказок о ком он говорит; с таким же успехом этот «шисюн» мог быть с любого другого пика; — позже, когда придёт время мне вознестись с моими братьями и сёстрами, вы поймёте. У этого беспокойного сопляка слишком большое сердце, чтобы его не заметить, — их шизунь не ругается и никогда никого не оскорбляет, за исключением той неизвестной фигуры, о которой он всё время упоминает и выглядит так, будто у него, бессмертного самосовершенствующегося, взыгралась мигрень. Их шизунь вздыхает на вопросы его шисюнов и недовольные взгляды; Най Аньсинь смотрит сквозь всех и улыбается ему: — А-Фан, принесёшь ещё чаю этому старому мастеру? — Му Фан поднимается, всегда готовый услужить, не в силах возместить всю доброту и заботу, что получил. Даже если у их шизуня был сторонний мотив спасать их, он всё ещё пришёл за ними и дал им дом. Честно говоря, ему всё равно, кто именно пришёл помочь спасти ненужных слабых рабов, которых нельзя продать в бордель, потому что они недостаточно красивы — его шизунь тот, кто воспитал его. Это лишь значит, как наступит время, ему придётся помочь тому таинственному шисюну, который имеет склонность попадать в большие неприятности, судя по тому, как шизунь едва не ударился лбом об стол, когда он заговорил об этом — Му Фан вовремя успел подставить ладонь. Не могло ведь быть всё настолько плохо?

***

Тогда у него уже есть имя Му Цинфан, и он знакомится со своими братьями и сёстрами по секте, другими главными учениками. Это их примерно шестое собрание, где они должны познакомиться и научиться ладить друг с другом, хотя, казалось бы, Шэнь Цинцю и Лю Цинге пытаются убить друг друга взглядами, а Юэ Цинъюань невольно делает всё только хуже. Му Цинфан чувствует себя обязанным вмешаться, прежде чем прольётся чья-то кровь (предположительно, их будущего лидера секты, если судить по остроте слов Шэнь Цинцю), когда двери резко открываются, хлопаясь о стену с такой силой, что трещит камень. Что не было бы совсем неожиданным, если бы не тот факт, что эти двери утяжелены, чтобы их мог открыть только достаточно продвинутый заклинатель с помощью своей ци; а также тот факт, что мало, кто мог вмешаться в «разговор» главных учеников, кроме пиковых лордов. Тогда же входит Фу Аньдан, их лидер секты, выглядя вежливо извиняющимся и бесконечно уставшим, совсем, как его шизунь, когда говорит об его таинственном благодетеле-шисюне. — Прошу прощения у всех шичжи и Цинъюаня, этот лорд не хотел вам мешать, — Юэ Цинъюань почти встаёт, как и они все, но мужчина не слишком официальными жестами просит их оставаться на своих местах, — этот лорд лишь хотел убедиться, что Шан-шичжи не заплутает к вам по пути снова, — только тогда Му Цинфан замечает невысокого юношу позади мужчины; юноша, который не то что бы прячется за спиной Фу Аньдана, а использует его как стену, чтобы писать что-то на бумагах. — Я не терялся, чжанмэнь-шибо, вы прекрасно знаете об этом, мы вместе шли с собрания лордов, — звучит пустоцветный голос, и Му Цинфан видит, как Лю-шисюн давится воздухом от отсутствия уважения в речи при разговоре с их лидером секты, — инвентаризация сама себя не проведёт, а поймать Мэй-шигу, чтобы она не исчезала, пока Най-шишу просит меня о дополнительных поставках, потому что ученики Бай Чжань опять где-то поломали кости, когда я любезно прошу шигу об отчётах, которые должны были быть четыре месяца назад, в прошлом квартале, чтобы я мог знать, что я могу доверять нашим новым мясным поставщикам, дабы не отравить половину секты случайно, чтобы потом мне не пришлось в слезах стоять перед нашими партнёрами, что единственные способны разобраться в этой богами проклятой канализационной системе, которая не имеет смысла, потому что её разработал слепой однолапый крот с бутылкой в этой самой лапе, притворяющийся уважаемым инженером, и… Фу Аньдан двигается достаточно быстро, чтобы у Му Цинфана закружилась голова, когда тот ставит перед ними, очевидно, их брата по секте; того самого неуловимого главного ученика пика Ань Дин, в помятых жёлтых одеждах, что ниже его по всем званиям, с кисточками в волосах, вместо заколок, и с такими тёмными кругами под глазами, что Му Цинфан резко захотел уложить человека на кушетку и проверить его меридианы. — Шан-шичжи, — руки их лидера секты на тонких и хрупких плечах его шисюна кажутся непомерно большими и давящими; хотя, как он может судить, главного ученика Ань Дин это едва ли заботит; — ты должен познакомиться со своими будущими собратьями-лордами, это обязательные встречи, и ты должен постараться найти на них время. Позади Му Цинфана слышится ещё один кашель, и он может их понять, не каждый день ты можешь услышать от чжанмэнь-шибо бытовую речь. Это общеизвестный секрет Цан Цюн: главный ученик пика Ань Дин больше ближе к поколению Ань, чем Цин. К этому моменту его не слишком удивляет смех его Шан-шисюна — истерический и насмешливый, как будто лидер секты рассказал хорошую шутку. Впервые глаза главного ученика Ань Дин поднимаются от бумаг, на которых он всё ещё пишет, даже не реагирует, когда его тело передвигают; они жёлтые, как смола на старых деревьях, как янтарь на солнце, как сок особо ядовитых растений; глубоко измотанные, рассеянные, спутанные, но также расчётливые. Чувство, будто его быстро разрезали, осмотрели внутренности и зашили обратно, прежде чем он смог вдохнуть. (Он видит краем глаза, как Шэнь Цинцю ощетинился, безусловно, заметив то же, что и он, пока все остальные всё ещё глазели на их лидера секты в немом шоке). Затем главный ученик пика Ань Дин улыбнулся им всем, щёлкнув кистью по твёрдой стороне одного из свитков в своих руках. — Добрый день, шисюны, шиди и шимэй, этого зовут Шан Цинхуа, главный ученик пика Ань Дин и его временно-назначенный бессрочно лорд, — представляется он, словно это совершенно нормально, а не поспешно; все знают о том, что прошлый лорд пика скончался больше полугода назад, но никто не знает как, кроме, очевидно, главного ученика данного пика и других лордов. Фу Аньдан не вздрагивает, но Му Цинфан видит, как кожа мужчины слегка бледнеет от напоминания. Было сложно прожить в секте дольше года и не знать об откровенно кислотном взаимодействии первого и четвёртого лордов пиков. — Из-за того, что этот ученик недостаточно компетентен, чтобы выполнять работу своего шизуня, этому приходится тратить больше времени на изучение, возложенных на него, обязанностей. Этот просит прощения у своих шисюнов, шиди и шимэй. Этот не хотел пренебрегать временем, которое этому предоставили, чтобы познакомится со своими братьями и сёстрами. Этот признаёт, что он пренебрежительный шиди и шисюн, и приносит извинения за прошлое, — неуклюже нервный поклон из-за количества бумаг в его объятиях, и по-прежнему крепкой хватки их молчаливого лидера секты. — Этот также извиняется за будущее, этому придётся принести ещё много неприятностей своим шисюнам, шиди и шимэй, потому что этот не закончил работу, возложенную на него, — ещё один поклон и улыбка, полная света, с речью быстрее, чем Му Цинфан моргал; чёткой и такой дипломатичной, что он на секунду задумывается, чему, чёрт подери, учат на Ань Дине. (Му Цинфан также не может понять, что происходит внутри него, когда он смотрит на эту улыбку; это похоже на боль.) Шан Цинхуа поворачивает голову к Фу Аньдану, и его улыбка приобретает какие-то опасные грани, похожие на иглы: — Чжанмэнь-шибо, вы ведь не оставите этого неумелого шичжи разбираться с важными документами, достойными исключительно лорда пика? — его голос ласковый и полон мольбы, но Шан Цинхуа хватается за руку на своём плече с достаточной силой, чтобы наручни на предплечьях Фу Аньдана издали звук. Му Цинфана учили ни на что не ставить денег, и он более, чем научен своим детством, быть осторожным, но он готов поспорить на то, что тот тихий смешок, вырвавшийся изо рта их чжанмэнь-шибо, был испуганным. Шан Цинхуа широко улыбался им (что делало его круги под глазами ещё более нездоровыми), когда заставил их лидера секты закрыть двери, и пожелал им всем хорошего дня. Как ни странно, в дальнейшем оказалось, что тогда у Шан-шисюна был крайне напряжённый месяц, и он не спал его вообще (Най Аньсинь был в ужасе, и Му Цинфан наблюдал ещё одну удивительную картину, где его шизунь укрывал потерявшего сознание Шан Цинхуа одеялом, и ругал его чжанмэнь-шибо малоцензурными словами), и что, на самом деле, Шан Цинхуа робкий и кроткий человек со множеством эмоций на лице; более того, что он достаточно пуглив, чтобы избегать драк, и не любит вступать в конфликты настолько, что готов выбросить в окно своё, по-видимому, несуществующее достоинство, начав поток слёз. И в последующие годы такого поведения Шан-шисюна было достаточно, чтобы большинство забыло первое знакомство, списав его на впечатлительную молодость (конечно, это бы не коснулось таких подозрительных людей, как Шэнь Цинцю, их стратега, или Нин Цинцзина, их лорда пика шпионажа; а также Лю Цинге, который всё ещё, десятилетия спустя, жаждет драки с тем Шан Цинхуа, который может разрезать тебя одним взглядом; но он причисляет себя к ним, потому что понимает, не может отвести взгляд). Шан Цинхуа — настолько странный и противоречивый человек, что у Му Цинфана не может сложится о нём чёткого мнения. Поэтому, когда его шизунь, между крошением трав для благовоний и потоком ци в меридианы глубоко спящего Шан-шисюна, упоминает о том, что Шан Цинхуа тот самый шисюн, Му Цинфан не может найти в себе силы удивляться.

***

Не требуется много времени, после вознесения их мастеров, чтобы понять, о чём говорил Най Аньсинь. Шан Цинхуа появляется в дверях его личного дома посреди ночи, когда снаружи осенняя буря, что может сбить даже опытных заклинателей с мечей; у его шисюна брызги крови на шее и руки с тканями верхней одежды лорда пика Ань Дин с удивительно умиротворённым младенцем; за одежды его шисюна хватаются ещё двое детей постарше, тощие и грязные; у одного из детей на щеке клеймо с именем, в котором даже Му Цинфан может узнать высокородную семью их провинции. Шан Цинхуа не выглядит ни слабым, ни уставшим, каким он сам привык видеть его на их ежемесячных собраниях лордов — он смотрит на него снизу-вверх и испытывает: — Ты поможешь им, Му-шиди? — Му Цинфан слышит, как в далеке, среди тяжёлых туч, гремит гром, и ветер поднимает сухие листья, дети дрожат, но не издают ни звука; Му Цинфан не может представить, чтобы кто-то мог отказать его шисюну, когда он такой; Му Цинфан открывает двери, пропуская всех внутрь, и лицо Шан-шисюна расслабляется. Шан Цинхуа говорит ему, что иногда он делает это: идёт по делам секты и случайно возвращается с уличными сиротами или едва живыми рабами, что, конечно, незаконно по императорским приказам. (Му Цинфан не может понять того, почему его шисюн выглядит так, словно это его вина; словно это он дал детям такую жизнь). Шан Цинхуа не говорит, что он делает с теми, кто готов заиметь детей-рабов, но Му Цинфан видит чужую кровь и чувствует запах ядов в одежде его шисюна, и не задаёт вопросов; ему также кажется, что он чувствует запах дыма, которого надышался, когда его шизунь забрал их из того места. Шан Цинхуа наклоняется к нему, ближе и ещё ниже, золотые глаза давят так неподъёмно, будто перед ним раскрылся сам Небесный Суд, и когда его спрашивают: поможет ли он? — Му Цинфан не думает, что когда-либо смог бы ответить «нет». (Он понимает, почему его шизунь, помимо праведности, решил помочь своему шичжи — казалось, что отказ мог заставить отвернуться от тебя весь мир). Он соглашается, и Шан-шисюн улыбается ему вместо звёзд, скрытых тёмной ночью, когда две свечи дрожат от ветров. — Спасибо, шиди, — и ему кажется, что его сердце сжимается, когда шисюн теплеет к нему. Ох, — думает Му Цинфан, — я бы никогда не смог ему отказать.

***

Когда через пару лет Шан-шисюн получает миссию в столице на половину луны, и тогда же случается совершенно внезапно государственный переворот со свержением Императора его же пятым, едва признанным, сыном — Му Цинфан не удивляется. Шан-шисюн возвращается чуть позже, на две ломкие женщины больше, чем уходил, которые смотрят на него, как на солнечный свет (не то, что бы его шисюн когда-либо замечал восхищённые взгляды других на себя), и красочной историей о том, какой кавардак происходил в столице. Когда первым указом нового Императора, после утверждения своей власти, была отмена легализации рабства, Му Цинфан также не мог найти причин удивляться.

***

Шан-шисюн имеет зловещие склонности не заботиться о себе: всегда в делах, слегка хромая; всегда поднимает своих самых младших учеников на руки (те дети, которым он помог; те дети, которые почитают его; те дети, за которыми смотрят хрупкие женщины и истощённые мужчины, которых он также приводит на свой пик), даже если его повреждённые рёбра крадут его дыхание; всегда в самых плотных одеждах, больше подходящие совершенствующемуся, что проводит свои будни в сражениях — в малых количествах (Шан-шисюн как-то небрежно сообщил ему, что чаще всего он носит всего два слоя одежды, и Му Цинфану пришлось напомнить себе, что его шисюн не узнает флирт, даже если тот выбьет ему глаз; хотя ему пришлось резко отойти за дополнительными бинтами, чтобы скрыть свои пылающие уши) и близких к телу, без струящих рукавов и свободных краёв, которые подходили бы его званию. Не говоря уже об украшениях для волос, которые его шисюн игнорирует; хотя, порою забавно наблюдать, как гости Цан Цюн считают Шан Цинхуа одним из учеников, и ведут себя более правдиво, показывая свою гадкую личину раньше времени. Му Цинфан считает, что выбор одежды Шан-шисюна также повод для Лю-шисюна продолжать требовать поединка, когда лорд пика Ань Дин избегает своего брата по секте с завидным мастерством, которое отметил даже Нин-шиди. Но несмотря на явные слёзы и крики Шан Цинхуа о том, что он не любит боль — тот получает её, утаивает и терпит с непризнанным актёрским искусством. (Му Цинфана очень тревожит, как много у его шисюна синяков, которые тот прячет от него, его шиди, его целителя, и никогда не приходит к нему или к кому угодно на пике Цянь Цао — ему пришлось пообещать, поклясться, что он никогда не спросит откуда травмы, если Шан Цинхуа просто разрешит вылечить его. Его шисюн смотрит на него тем же тяжёлым взглядом, который мог бы заставить многих мужчин вздрогнуть; ему кажется, будто ему пытаются залезть в голову; будто его шисюн находит что-то и потому усмехается ему, горько и критично: — Шиди не будет спрашивать этого шисюна ни о чём, — произносит Шан Цинхуа, янтарные глаза резки в оранжевом закате, и это похоже на закон, высеченный на горной скале, когда жёлтые одежды сметаются, обнажая больше кожи. И он видит фиолетовые синяки в форме рук. Му Цинфан прикусывает себе язык, чувствуя вкус крови, и ничего не спрашивает, делая свою работу; даже если это самое тяжкое, что он делал). Шан-шисюн также не слишком беспокоится о своей безопасности в очень избирательные моменты. Не секрет внутри Цан Цюн, что есть два самых опасных ездока на мечах, помимо взбалмошных юнцов — это их Бог Войны, Лю Цинге, и их самый занятой лорд, Шан Цинхуа, что пугает всех криками «прочь с дороги», неся при этом несуразное количество документов. И даже не напоминайте Му Цинфану о том дне, когда Лю Цинге вызвал Шан Цинхуа не просто на бой, а на соревнование в полётах. Что же, они все — и он говорит о всей секте, кто прибежал посмотреть на это шоу — выяснили, что ничего не знали о том, с какой скоростью можно летать на мече; Му Цинфан, конечно, не знает, что такое «девяносто километров в час» и почему Шан Цинхуа называл это пределом допустимого на каком-то «шоссе», но, как врач, он надеется, что это не значит, что его шисюн может летать ещё быстрее. (Он всё ещё не понимает о каких «пяти километрах в час» говорит Шан-шисюн, называя скорость всех остальных). Шан Цинхуа лишь неловко пожимает для них плечами и говорит, что привык к быстрой скорости; что также, разумеется, не помогает ему избавиться от настойчивости Лю Цинге. Его шисюн может унижать себя, причитая над самой незначительной царапиной от бумаги, если ему нужно добиться жалости или отвращения к себе, и также может не моргнуть лишний раз на открытые переломы, не приходя к нему, потому что не хочет его беспокоить. Из-за этого Му Цинфан также знакомится ближе с учениками своего шисюна, невероятно защитными и собственническими, с дикими глазами и опасными зубами — он знает эти взгляды, он вырос среди таких детей; четверть его учеников состоят из таких же взрослых людей, приведённых сюда одним и тем же человеком. Поэтому он просит у своего шисюна помощи в том, чтобы их пики могли поладить чуть лучше; глаза Шан Цинхуа загораются, он начинает что-то говорить об обязательной первой помощи, половом воспитании и какая блестящая идея, шиди! — от чего его предательские уши снова краснеют, но он рад, что из-за головного убора это не так заметно. Конечно, его шисюн убегает и возвращается с десятками юных парней и девушек на буксире; конечно, происходит несколько драк между учениками Ань Дин и Цянь Цао; конечно, никто не победил и не проиграл — они все стали прекрасно ладить после этого, как ни странно. Часто можно было встретить учеников в жёлтом и розовом, перемешанных вместе на обоих пиках, когда у кого-либо было то немногое свободное время, что им улыбнулось. Шан Цинхуа праздновал это, всегда слегка поднимая уголки губ, когда видел такие группы, незаметно и тихо, чтобы через мгновение вернуться к работе (конечно, ученики Ань Дин ловили каждое его движение, голодные в своей привязанности; не то что бы лорд пика замечал это). Поэтому, наверное, он выглядел неказисто преданным, когда его собственные ученики сдавали его с потрохами, где заставали своего шизуня более усталым или особенно медленным, и сразу же бежали за Му-шишу, как маленькие сороки, которыми они и были. Его шисюн выглядит абсолютно надутым, когда открыл ему дверь, после какого-то постороннего и подозрительного шума в его доме. — Я в полном порядке! — начинает он, словно зная, что пришёл именно Му Цинфан; из открытой двери странно веет холодом зимы, когда лето кусает их ноги в зелёной траве; у его шисюна желтеющий фингал, распухший и свежий. — Пожалуйста, шисюн, — просит Му Цинфан, не задавая вопросов, даже если ему хочется вытащить ядовитые иглы из своих рукавов на невидимого врага. Шан Цинхуа смотрит на него снизу-вверх, испытывающе (всегда-всегда испытывающе; всегда сражаясь с чем-то или с кем-то), прежде чем вздохнёт, отходя в сторону и морщась, наступая на левую ногу, пока Му Цинфан всё отмечает в своём разуме, сжимая лямы своей сумки излишне крепко. Когда все раны обработаны, чай выпит, а его руки начинают немного дрожать — он всё ещё не спрашивает, и Шан-шисюн улыбается ему, также как в штормовую ночь много лет назад. — Спасибо, Му-шиди, — смеётся он, затуманенный обезболивающими, — я говорил, что ты мой любимый шиди, верно? — в этом так много тепла, что он может сгореть; Му Цинфан на вдох думает, что ему хочется прикоснуться к нему, к его щеке, рядом с глазом, стереть ужасающую желтизну чьей-то жестокости; и он не делает этого. В долгом мучительном миге он думает, что не имеет права. Больше он никогда не позволял себе этого.

***

Однажды, не имея на то причины, Шан Цинхуа падает, хватаясь за голову; он стонет и плачет, и в этом нет ничего общего с его фальшивыми и показанными слезами; это тихо, болезненно и тошнотворно. Вторая главная ученица Ань Дин врезается в него в коридоре, после осмотра Лю-шисюна от его последней миссии, который вернулся к новому набору учеников. Он помнит эту девушку, Шуй Лиан, у неё были следы насилия в полосах на спине, которые даже он не мог исцелить из-за их старости; он помнит, как она боялась мужчин, но прижималась к его Шан-шисюну, словно он был её единственной защитой от мира. Сейчас она цепляется в его розовые одеяния с тем же отчаянием и ужасом, когда их взгляды пересекаются. И Му Цинфан бежит, даже не задумываясь. Это не отклонение ци (и он вознёс несколько молитв богам, что это не оно; ядро его шисюна может не выдержать этого), но что-то очень близкое к нему; меридианы его шисюна в ещё большем беспорядке, чем когда-либо; он пытается унять боль, посылая свою ци, но потом что-то ломается, и это похоже на приливную волну ещё большей боли, которую Му Цинфану сложнее обуздать. Это не похоже ни на что, с чем он когда-либо сталкивался, слышал от шизуня или изучал в книгах. Му Цинфан едва осознаёт, каким образом они добрались до Цянь Цао, но это продолжало быть борьбой, и Шан-шисюн не переставал пытаться встать на ноги. — Пожалуйста… мне нужно… — ещё один всхлип, ещё одно моргание невидящих глаз, — …я должен забрать… я не могу отдать его, я!.. Шан Цинхуа хватается за его рукава в плечах, на какое-то краткое прикосновение времени Му Цинфану кажется, что он в другом месте, с другим именем, с тем же человеком, с красным, вместо жёлтого, и эта женщина… — Му-шиди, — его шисюн давится, и Му Цинфан сам не полагает, что дышал; его собственные руки холодные и липкие, но он продолжает вливать ци, вместе с доверенными и опытными учениками рядом с ними, — умоляю… я должен… — его шисюн морщится и стонет, едва не теряя сознание и заваливаясь к полу; он бормочет; он плачет; его шисюн едва дышит и извиняется, — мне так жаль… прости, прости, прости, боги, мне так жаль, Бинхэ… Му Цинфан мало запоминает последнее, когда его шисюн окончательно теряет сознательность; он работает и работает, и ему страшно, что это нечто может забрать Шан Цинхуа. Наборы учеников прошли без них двух, в чём нет ничего необычного, половина лордов пиков используют свои методы наборов учеников, чем традиционные; Шан-шисюн шёл на поправку, хотя все на его пике волновались о нём; насколько мог слышать Му Цинфан, из интересного, что произошло: его Шэнь-шисюн выбрал себе нового ученика.

***

Его ученики говорят о ребёнке в зелёном и белом, который большую часть солнечного дня выглядит болезненным; ученики Ань Дин наклоняются к нему, их глаза открыты для сочувствия, и они спрашивают, как они могут помочь — и Шан Цинхуа говорит им не вмешиваться в дела Цин Цзин, в его голосе нет ничего, кроме стали и печали, но он непреклонен. Это необычно. Это был бы не первый раз, когда Ань Дин забирает себе «разочаровывающего» ученика с пика, которому тот просто не подходил (не существует детей, которые были бы разочарованием, — говорит его шисюн невысокому мальчику в потрёпанной форме Бай Чжань, что отчаянно старается не шмыгать носом, пока его шибо помогает в накладывании бинтов, любезно забирая работу у своей шичжи, улыбаясь, — есть лишь взрослые, которые не всегда делают правильные вещи или говорят нужные слова; твой шизунь, мой шиди, не знает силу слов, и этот шибо просит у шичжи прощения за него). Но не в этот раз. Му Цинфан ставит перед своим шисюном бодрящий чай следующим утром, ища поводы увидеть его. Шан Цинхуа улыбается, качая головой и обхватывая чашку обеими руками, грея пальцы; он так и не ложился, работая вместо отдыха. — Есть вещи, которые намного сильнее меня, — один глоток, один выдох, одна слабая неискренняя улыбка, — понимаешь о чём я, шиди? Му Цинфан не понимает; он не знает врагов, которых имеет его шисюн; не знает откуда синяки, перетекающие через десятилетия, и почему они не могут забрать ещё одного ребёнка, где ему были бы рады. Однако, он остаётся рядом в то утро, наливая чай и не мешая работать, вне слов.

***

(У всего этого есть странное чувство узнаваемости. Как будто он уже делал это. С кем-то, кого он знал, кем дорожил, кто покорил его. Там много красного, яркого и сильного, и много смеха, громкого и оживлённого. Та же любовь, та же преданность, та же боль, которые были с рождения.)

***

У Шэнь-шисюна серьёзное отклонение ци, и он… меняется. Конечно, мужчина всегда чередуется между своими холодным отношением и нейтральностью, но что-то иное приходит вместо этого. Внезапно Шэнь Цинцю стал добрее к своим ученикам. Собственная главная ученица Му Цинфана обсуждает с ним то, что слышала и видела, как и все его ученики Цянь Цао, что их Шэнь-шибо стал менее жесток; настолько избавился от этого, что практически не требовались те ящики с мазями от физических переутомлений, которые двое старших и менее заметных учеников Цин Цзин прячут и раскидывают по чужим подушкам перед комендантским часом. Это настораживает, но Вэй-шисюн проверил лорда пика на одержимость, и они… в тупике. Но, в самом деле, это почти не влияет на их, Цянь Цао и Ань Дин, рутину, кроме того, что пик Цин Цзин стал чуть более открытым и доброжелательным местом; и тот ученик, о котором беспокоились его ученики, выглядит намного здоровее. Му Цинфан хочет рассказать об этом Шан Цинхуа, но всегда появляется какое-то бессчетное количество работы в преддверии Альянса Бессмертных, и ещё столько документов надо заполнить. В конечном счёте перетекают луны, и Му Цинфан решает, что кто-то из пчёлок Ань Дин мог поделиться хорошей новостью со своим шизунем.

***

Пролетают годы, в которых к смешанному розовому и жёлтому прибавились нежно-зелёные ткани, ученики смеялись и шутили, переходя по радужному мосту по своим поручениям, и Му Цинфан ловит себя на том, что оглядывается на их спины. Он бы никогда не подумал об этом — никто из всех лордов пиков, если честно — но Шан Цинхуа и Шэнь Цинцю пугающе легко и быстро поладили; словно они всегда должны были знать друг друга. Разумеется, в большинстве случаев, их разговоры что-то среднее между шипением и криками, но за этим нет настоящей угрозы. Есть непривычное стеснение в груди, похожее на досаду, но Му Цинфан давит это с декадами опыта; он не любит, когда перестаёт понимать самого себя; но это происходит всегда, когда ситуация касается Шан-шисюна. Эти двое также часто спускаются с гор вместе, препираясь и не оборачиваясь назад, когда чжанмэнь-шисюн не может отказать Шэнь-шисюну ни в чём, а Шан-шисюн слишком хорошо научил своих учеников управлению, чтобы без него всё развалилось, и тогда их братья по секте пропадают на несколько недель, когда даже Лю Цинге не может их выследить. Они почему-то всегда возвращаются покрытые грязью, ветками, и боги знают чем ещё, всё также ни на секунду не прекращая спорить. Каким-то образом это становится нормой Цан Цюн.

***

А потом Небесный Демон восстаёт из могилы, в которую его отправили их старшие, в качестве несчастного наследия; демон приходит и забирает сердце Ань Дина, сокровище многих-многих детей, выросших в сильных и собственнических мужчин и женщин, которые отдали души своему шизуню, даже если тот никогда не подозревал о подобном; и, несмотря на очевидное непонимание и зарождающееся презрение, именно Му Цинфану пришлось останавливать этих детей, когда он бежал, после обработки ран Лю-шисюна, с дрожащими руками и нехваткой воздуха в лёгких. Му Цинфан останавливает их от верной гибели, не имея при себе ничего, кроме своего предчувствия. Му Цинфан не понимает почему, но он знает, что Небесный Демон никогда не причинит Шан Цинхуа вреда. Му Цинфан просит о такой вещи, как доверие, и это столь многое для тех, чей мир, чьё солнце, чей смысл — был украден; он просит их о невообразимой плате, он знает это, они знают это; он просит и повторяет себе, что не совершает ошибку, потому что он не может позволить своим убеждениям сейчас дрогнуть. — Хорошо, шишу, — произносит Шуй Лиан, торжественная и стойкая, ничего общего с той слабостью, что не могла уйти из её голоса, — мы поверим вам. Но если нашего шизуня уб… — и она делает вдох, она не может произносить этого, поэтому делает шаг к нему, ярость в её глазах оставит завидовать штормы, — если шизунь не вернётся, — и её зубы скрипят вокруг этих слов; на небе нет облаков, это солнечный день, который не имеет права быть таким ярким; — вы уйдёте следующим, — это не угроза, это обещание; и он знает, что её выполнят, потому что они знают цену словам; это правда, потому что Му Цинфан такой же. И всё же, он не может заставить себя думать, что в руках Тяньлан-цзюня, Императора Царства Демонов, самого опасного демона из ныне живущих, Шан-шисюн находится в опасности. Ученики Ань Дин выглядят дикими и свирепыми, когда он оглядывается на них, и наклоняет голову в согласии: — Этот шишу не ожидает от своих шичжи меньшего.

ОТ АВТОРА:

Чуток контекста, который я выдумала (так как эта часть от лица Му Цинфана, то он многое мог не знать): 1. Шан Цинхуа чувствует себя виноватым в существовании рабства, так как, условно, он создал этот мир. Поэтому он старается помочь всем, кому может, тем более, что Система не препятствует этому. Каким-то образом спасение детей, также вылилось в спасении всех, кому это спасение нужно (наложницам, слугам, тех кого ненавидели за другую внешность). И он точно не ожидал, что где-то посреди этого найдёт Му Цинфана, но ему надо было поторопить сюжет и заставил своего несчастного и уставшего от беспокойных сопляков Най-шишу пойти и помочь ему. 2. Шизунь Шан Цинхуа повесился, не дав ему вежливого имени. Он не был хорошим человеком, и в каком-то смысле стоит винить прошлого лидера секты. Именно Фу Аньдину пришлось дать имя Шан Цинхуа. 3. Всего на пике Ань Дин около 600-800 учеников, и они самый многочисленный пик, из них треть, кому Шан Цинхуа так или иначе помог. Он никогда бы не принудил их остаться на его пике, они вольны идти в мир и делать, что угодно, быть кем угодно; и некоторые, действительно, уходили навсегда, а кто-то, чтобы вернуться и быть более полезными шизуню с новыми навыками и опытом. 4. Сяо Хуо занималась тем же, только с отверженными полудемонами и людьми, которым совсем некуда было идти. Они были наиболее преданны ей, а значит и её диди. 5. Когда Шан Цинхуа упал с головной болью, извиняясь перед Ло Бинхэ, то это было наказание от Системы, которая не дала ему шанса помочь Ло Бинхэ избежать своей участи. Полная фраза была в духе: я должен помочь ему, он всего лишь ребёнок, я не могу позволить ему стать частью того дерьма, что я ему дал. 6. Когда Шан Цинхуа говорил о скорости полётов на мечах, то он имел в виду, что в этом мире люди редко летают на мечах, а если и летают, то едва ли быстрее своего шага. Подобно тому, как люди придумали первые автомобили и не разгонялись на высокие скорости. Однако, Шан Цинхуа, будучи дитём 21 века, не может двигаться настолько медленно. Поэтому он просто придумал способ, как с помощью ци немного приклеить ноги к мечу и летать, как ему удобно. Также он предпочитает одежды для боя, потому что они самые удобные и приближенные к спортивному костюму. Он избегает всех своих регалий, потому что они кажутся ему неудобными. Также Шан Цинхуа не флиртовал с Му Цинфаном по поводу того, что на нём два слоя одежды, просто он не видит в этом ничего постыдного. 7. Шан Цинхуа также был больше частью прошлого поколения из-за такой подставы своего шизуня, и того, что кто-то всё равно должен заниматься этой работой. Прошлый лорд пика Цин Цзин считал его своим любимым шичжи, потому что он доставлял так много неприятностей другим, а ему было весело наблюдать за чужими мучениями. 8. Му Цинфан не помнит своей прошлой жизни, но он всегда знает, что что-то глубоко в нём заботиться о Шан Цинхуа по какой-то причине, и что это также причина, почему им не стоит быть слишком близкими. У него чувство вины, которое перешло через смерть, и он никогда бы не смог позволить себе подойти к Шан Цинхуа с чем-то большим. 9. Если бы Чжучжи-лан и Му Цинфан встретились бы, то они сразу б поладили, не зная о своей связи. Если бы Тяньлан-цзюнь встретился бы с Му Цинфаном, то нахмурился бы и раздражённо сказал: я не знаю кто ты и почему, но ты меня уже бесишь. (Чует своего нелюбимого родственника, чует.) 10. Мобей-цзюнь ведёт себя по канону; бьёт, не совсем думает. Но мы до него ещё доберёмся.