Ctrl+C Ctrl+V

Она он просыпается с матерью всех головных болей. Больно настолько, что его её глаза даже не могут открыться. Дыхание перехватывает, и это тяжело, всё это, это так больно, что она он хочет умереть. Но ведь она уже была мертва — он умирал до этого. Это был ударом током — это был меч в грудь. Это была случайность — это был её муж. Это было больно, каждый раз. Боль приходит неумолимо, и её его глаза слезятся, когда крик тонет под приливом агонии, грядущей и грозной. Боль проникает в его её кровь, в её его кости, в его её разум. Боль приходит в образах, слишком многих, слишком долгих, в слишком неподъёмных для её его сознания. Как будто какой-то идиот решает нагрузить флэшку в два гигабайта файлы на двести. Это невозможно; это слишком-слишком-слишком; это больно. Её его кто-то обнимает, кто-то держит его её руки, не давая вырвать себе волосы, кто-то шепчет ей ему нечто нежное и успокаивающее, это приятный и тёплый голос, даже если он она не узнаёт его. Она он плачет, много и беспрерывно, скуля, как раненное животное, едва понимая, что ему ей говорят, и где она он. И кто рядом. Это больно, всё это, боль и ничего, кроме неё. Её его тело горит-горит-и-горит, жар вездесущий, лихорадочный и тревожный; ему ей кажется, что на языке есть вкус крови; и это помогает, становится легче, немного, самую малость. Она он пытается увидеть, кто держит его её; зрение расплывается, не фокусируется, но там есть ярко-золотые глаза и метка на лбу; о, это её его сын. Как ни странно, улыбнуться своему ребёнку, даже ужасно слабо и жалко — это почти инстинкт. Пока темнота не благословит его её, спрятав от боли.

***

Шан Цинхуа просыпается снова, на этот раз он помнит своё имя, боль не собирается затихать, но он хотя бы помнит самого себя. Он снова в чьих-то руках: других, но более знакомых; вслушиваясь в тихую мелодию знакомого голоса; он знает эту песню, даже если не уверен откуда. Он делает вдох, судорожный и глубокий, когда острая боль пронзает его череп; он хныкает от этого, зарываясь глубже в тёплых объятиях кого-то, кого он знает. Кто-то, кому он доверяет, даже если не может точно соединить голос и лицо в своей страдающей голове. Ему нравится нежность, которую он получает, в одних только прикосновениях, которые он может распознать; и это должно волновать его, потому что нет никого в его жизни, кто бы любил его так; кому бы он мог быть так важен. Его разум играет с ним или кто-то другой играет с его разумом — это из двух; он должен встать и противостоять этому: его ум — это кладбище секретов; он не может позволить себе настолько огромную оплошность, как контроль разума. Но его любят. Он знает это; его любят так сильно, что эта наполняет его самого мягкостью; его любят так естественно, и он любит не меньше в ответ. Его любят, и он любит обратно, словно это самая безусловная часть его жизни. Это неправда, никто никогда не любил его так: ни его родители в трёх двух жизнях, ни его друзья, ни его братья и сёстры по секте, ни его король. (Конечно, он дорог своим ученикам и людям, которым он помог, но им не стоит так уважать его — он был тем, кто дал им такую жизнь). Ни Шан Цинхуа, ни Самолёт, Стреляющий в Небо, не были теми, кто получал любовь в ответ, несмотря на любые жертвы и поступки; они любили, они не могли не любить с их всепрощающим слабым сердцем; возможно, чаще всего тех, кого не следовало бы любить; но им не давали того же. Но его любят, любят, любят, любят и любят. И он знает это также ясно, как небеса в им созданном мире. (Сяо Хуо любила и была любима в ответ.)

***

Сяо Хуо просыпается, и её тело слабо, она слаба так, как не была даже после убийства родителей; после битвы, казалось бы, длиною в жизни. Это больно и только больно, но она открывает глаза, даже если ей ненавистна сама мысль об этом. Она смотрит на столь знакомый потолок, что это почти смешно, это напоминает ей о том, как она пропустила взросление её диди, только чтобы увидеть, как он стал Императором, пускай и безжалостным, но всё же не беспричинным тираном; она была так горда им. Сейчас же она поворачивает голову в сторону, и это, может быть, самая сложная вещь, которую она делала за последнее столетие. Она дышит; вдох за вдохом, медленно и осторожно; больно, всё и всё болит. Она медленно моргает, и, ох, ей кажется, что, если она решит подумать о чём-нибудь, то умрёт от болевого шока. Её рука в тепле, ласковом и добром; её ладонь в руках мужчины, прижимающегося к ней лбом, неподвижного и тихого, спящего и усталого; сначала, она думает, что это её муж, и тогда боль бьёт по её сердцу, словно клинком в рёбра. Она вздрагивает, и мужчина рядом с ней просыпается, обеспокоенный, напуганный и радостный — всё сразу, и так быстро, что это может принести ей только головокружение. Она знает это лицо, столь похожее на её мужа, со схожими жёлто-змеиными глазами и зелёными чешуйками на коже, но лицо не такое же мягкое, как у её мужа, есть острые углы, как у неё самой, как у её брата; горящая жёлтая метка в тон глаз (Шан Цинхуа Самолёт писал об этом в самом начале; о том, как метки демонов должны соответствовать пигменту их глаз; он до сих пор помнит длинные дискусы Шэнь Цинцю Огурца о том, как мало в этом смысла), её лучшая подсказка. А-Чжу. Она улыбается с лёгкостью, которая приносит ей новые унции боли; ей всё равно, она улыбнётся ему, даже если это последнее, что она сделает. Да, так и было. — Мама! — её почтительный, выросший-взрослый-великолепный-красивый-чудесный сын кричит, придвигаясь ближе, и в этом есть испуг и облегчение; её память крошится; больно, слишком больно; — мама, пожалуйста, тебе нельзя засыпать, — её сын так волнуется, что она хочет успокоить его, хочет обнять его, хочет сказать, что с ней всё в порядке, но она не может подняться; это тяжело; ей больно дышать, а её сердце бьётся не так, как должно; её сын рвёт острыми зубами собственное запястье, и ей грустно, что она привила ему эту ужасную привычку, — мама, прошу, пожалуйста, выпей моей крови; твоё тело не выдерживает нагрузки, пожалуйста, — её сын умоляет, и нет ничего, чего бы она не сделала для него, но это трудно, всё и вся так тяжело; это похоже на смерть. Она знает, что кровяные клетки Небесного Демона могут творить чудеса, но они не всесильны; она знает это, она создала их. Её сердце бьётся в её ушах, больно-больно-больно, её сын что-то говорит ей, он оборачивается и кричит что-то в двери; она смотрит и смотрит на своё маленькое сокровище, на своего замечательного сына, потерянного и мнительного, в абсолютном ужасе — она думает, что сейчас он очень похож на своего отца, тогда, в темноте Бездны, и… Ей кажется, что она умирает. Она умерла. От меча в сердце; жадного-жадного клинка с историей разрушения; чудовища, способного помутнить разум всякого, кто рядом; о, её муж, мужчина чести, не смог бы жить с этим. Сяо Хуо умерла от рук того, кого любила, и ей кажется, что она видит другого мужчину, которого любит, холоднее зим и суровее бурь, с голубыми глазам и безразличием к её судьбе, его пальцы сжимаются на её горле, и её король… — Цзецзе! — она смаргивает слёзы; больно: её сердце пронзено, её горло сжато; её брат и её сын рядом с ней; они держат её, они защитят её, они любят её. Её глупые, сильные и безупречные мужчины, её семья. Она проснётся ради них.

***

Самолёт, Стреляющий в Небо, Сяо Хуо, Шан Цинхуа просыпается вновь. Его голова болит не так чудовищно, как прежде, и он помнит; он-она помнит о том, кем она-он был. И, боги, как же это много воспоминаний и знаний, которые нужно разложить. Это больше, чем он прожил за две свои человеческие жизни в четыре раза. Он удивлён, что остался в живых; эта дрянная Система просто хочет убить его, честное слово. Это так странно, иметь целую жизнь, которую он прожил, как женщина, уверенная в себе (в своей внешности, в своём месте, в своём уме), как демон на вершине пищевой цепи (достаточно сильной, чтобы не бояться никогда и ничего; достаточно неуязвимой, чтобы исследовать весь мир, смеясь опасностям, им созданного мира, в лицо; достаточно убеждённая, чтобы уходить и возвращаться, зная, что есть место, где её примут всегда), как старшая сестра и мать (любить и быть любимой). Чёрт подери, у него теперь есть воспоминания о жизни, которая не имеет ничего общего с его двумя другими. Неужели кто-то правда хотел быть его супругом? Неужели кто-то правда считал его опасным противником? Неужели кто-то боялся его и хотел получить его уважение? Неужели кто-то по-настоящему его любил? Вся его жизнь, как Самолёта, весь его опыт, как Шан Цинхуа, говорят ему не верить в это, но… он знает это; он уверен в чужой любви, как ни в чём другом; с его стороны было бы неправильно сомневаться в его семье; поэтому он просыпается со слезами: от счастья, вместо страданий. Они там, его сердце — его младший брат; его солнце — его сын; весь его мир, несмотря на другую жизнь, другое имя, другое тело. Его диди совсем не изменился; его диди тот самый Тяньлан-цзюнь, отец его главного героя; чудовище, запечатанное под горой "праведными" заклинателями, и это приводит его в такую ярость на тех людей, и он так ненавидит себя, что не освободил своего брата давным-давно. (Ох, его главный герой, которого он так приноровился называть сыном, на самом деле, его племянник; разве это не странно? Всё это похоже на сумасшедший сон.) Его сын, его а-Чжу, определённо самый красивый демон, что он встречал (он не думает о своём короле, он не может); генерал, в заслуженном силой звании, опора Царства Демонов, где их Император избегал своих обязанностей (думая об этом сейчас и зная своего брата, он определённо горевал по нему); его баобэй вырос в такого умного и бесподобного мужчину; он может только гордиться и ничего более. Его брат, его сын — его семья — держат его, кажется, они сами на грани того, чтобы заплакать, такие милые, в самом деле. Он обнимает их, слабо, но крепко: его сын замирает, неуверенными и мягкими движениями обвивая руки вокруг него, прячась в сгибе его плеча и шеи; его брат, всегда такой голодный для ласки, сопит ему в ухо, прижимая свою здоровую и горячую щёку к его холодной и болезненной, как сотни лет назад, будучи ребёнком. Это заставляет его улыбаться, он дышит и приветствует их: — Я дома.