Соната для Санайна и В.

«Я, дающий эту клятву, уведомлен о последствиях её нарушения. Я знаю, что, после того как я произнесу вслух 124 заветных слова, назад пути не будет. Я готов. — Среди моря людей я выбрал одну лишь каплю – Санайна из Вишнеей. За моей спиной – невидимые крылья, и я хочу сплести их с Санайном из Вишнеей. Я клянусь не размыкать их, пока не оборвётся в подлунном мире жизнь – моя или Санайна из Вишнеей. Я клянусь быть опорой и радостью Санайна из Вишнеей. Клянусь не ранить Санайна из Вишнеей любым действием или бездействием. Клянусь уберегать от яркого света и непроницаемой тьмы Санайна из Вишнеей. Клянусь заключать в объятия Санайна из Вишнеей, если он того попросит, и не держать силой – если он того попросит. Клянусь, что мои намерения прозрачны, как кристалл, а моя любовь горяча, как зимний очаг. Сея клятва священна, безвозвратна. Отнюдь я, Иэ из Вишнеей, соединён с Санайном из Вишнеей небесным телом и бессмертной душой. — Нарушение клятвы карается смертью вне зависимости от донесения либо недонесения факта нарушения. 18 июля 2050 года, город Тесен, Общегосударственный собор необратимых клятв». Двухстраничное свидетельство было напечатано на дорогой рифлёной бумаге цвета слоновой кости. На первой странице золочёными витиеватыми литерами выбито: «Клятва сплетённых крыльев». Заполнялась она вручную тем, кто произносил сакральные слова (кроме последнего абзаца). Иэ, конечно, знал текст наизусть, но решил перепроверить. Так, из любопытства. Действительно, ни слова о том, что нельзя глядеть на других, например. Что до гроба – только с единственным. Ничего в таком духе. – Зачем это тебе? – спросил Санайн. – Ты что, взял её с собой? – Конечно! И твою тоже. Ведь это важный документ. Захотелось глянуть. Санайн улыбнулся половинкой рта и затих. Температура в палате сохранялась на уровне 18 градусов тепла. Сам Санайн не выказывал неудовольствия и спал под тонким больничным одеялом. А вот Иэ мёрз. И, касаясь холодной рукой щеки Санайна, вспоминал тёплый парк и нагретую кабинку аттракциона. Раненый находился на особом, паровом лечении. Молекулы специального пара проникали в раны и ускоряли процесс заживления. Процедуры проводились дважды в день по два часа, а в промежутках Санайн либо лежал, восстанавливая силы, либо в компании Иэ гулял по больничному парку, переходящему в рощу. – Солнце моё, возвращайся в отель, – сказал больной, заметив, что Иэ в кресле начал клевать носом. – Такой номер шикарный пропадает! – М-м, – отозвался тот, мотая головой. Он не спал, а парил между явью и другой явью, уже минувшей. Когда подушечки пальцев ощутили характерную поверхность клятвенной бумаги, сквозь туман реальности стали проступать воспоминания о дне, когда священные слова были произнесены. * Они прожили вместе почти год. В конце июня, после вечеринки на день рождения Иэ, лежали дома, в мансарде. Было душновато, но зато видно огромную белую луну. – Ты доволен праздником? – вполголоса спросил Санайн. Внизу спали Трикан и ещё парочка одногруппников Иэ. Они все кутили в одном уютном вишнееском баре в смешанном, восточно-тропическом стиле, а потом завалились домой к виновнику торжества, который был совсем не против продолжить банкет. В буфете нашлись мартини и баккарди, сыр и сухарики тоже пригодились, а когда закончились пластинки, в дело пошёл магнитофон, и вечеринка бурлила часов до двух. – Очень, – ответил Иэ. – Знаешь что? – Что? – Я хочу дать тебе клятву сплетённых крыльев. Санайн слегка боднул его лоб своим. – Кто у нас тут пьяный романтик, хах? – Нет, я срьйозно. Я думаю об этом давно, просто боялся сказать. Санайн, я так сильно люблю тебя. Несмотря на жару, Иэ обхватил спину Санайна и крепко стиснул того в объятиях. – Я хочу быть твоим полностью. Понимаешь? Я хочу доказать… – Хорошо, – Санайн поцеловал Иэ в лоб, но потом не выдержал и доцеловал ещё щёки, кончик носа и губы. – Поговорим, когда будем трезвыми, да? Я слишком счастлив сейчас. Не могу рассуждать здраво. Уже после полудня, когда гости разъехались, а голова прошла, Иэ, вытирая пол на кухне, вновь поднял эту тему. – Так… Помнишь, что я предлагал тебе вчера? Санайн, сметавший крошки со стола, на секунду замер. –... Помню. – И как? Ты согласен? Санайн глядел в окно. Собирались тучи, и оттого лесок рядом с домом зеленел особенно ярко. Не дождавшись ни звука, Иэ раздражённо отбросил швабру к раковине и, нахмурившись, сказал: – Только не начинай опять про то, что ненадёжный и опасный! Давай честно: если отбросить твои самотерзания – согласен? Санайн опустил голову и тихо произнёс клеёнке и вазе с жёлтыми ромашками: – Да. – Тогда идём, – чуть повысив тон, твёрдо постановил Иэ. Родные и близкие приглашаются на вечеринку уже после клятвы, но на саму церемонию – ни в коем разе. Это сакральный акт, на котором дозволено быть двоим и жрице, его проводящей. Иэ и Санайн поступили прагматично, но как будто беспечно: записались на «несчастливую» дату. В Ландышевой губернии считали, что единица – символ одиночества, а восьмёрка и ноль означают бесконечное топтание на одном месте. Соответственно, обычно никакие торжества, сделки, экзамены и даже стрижки не назначались на десятое число, одиннадцатое и восемнадцатое. Первое и восьмое тоже были не в почёте, но к ним относились снисходительнее. – Мы не боимся суеверий, – заявил Иэ, когда они подавали документы. Приёмщица только подняла нарисованные чёрные брови – вот, мол, чудики, – но паспорта и справку о состоянии здоровья (предоставить надо не позднее чем за неделю до желаемой даты) взяла без лишних комментариев. В семь утра 18 июля оба уже стояли под дверьми собора. Клятву требовалось выучить наизусть. Если трижды запнулся на самой церемонии, дают месячную отсрочку на подумать. Считается, судьба таким образом предостерегает от спонтанно-негативных решений. Иэ волновался, и Санайн тоже, но оба знали: они будут возвращаться сюда столько, сколько потребуется, и в конце концов эта клятва будет у них от зубов отскакивать, как скороговорка. Всё получилось с первого раза. Церемония началась в семь пятнадцать и продлилась семь минут. На это время собор принадлежал только им, и все высшие силы обратили на них взор через круглое отверстие в огромном высоком куполе. Жрица, чрезвычайно красивая леди лет тридцати, стояла за тумбой в центре просторного зала. Вместить он мог три сотни человек, но сейчас в нём было их в сто раз меньше. Люди чувствовали себя не маленькими и ничтожными, а – величественными. Избранными. Боговдохновенными. Осенёнными любовью. Клятвоприносящие, одетые в белые хлопковые хитоны, подошли к смуглой девушке, чья кожа была покрыта золотистой краской, а наряд – тоже хитон – имел яичный оттенок. Жрица символизировала солнце – но ни в коем случае не тот огонь, что сжигает крылья. Она их переплавляла: из двух – одно. Девушка вела себя торжественно, но не нарочито: ни одной фальшивой нотки не просматривалось в идеально ровной осанке, взгляде сверху вниз (за тумбой находилась деревянная ступенька, поэтому жрица возвышалась над мужчинами), холодноватом, но мягком тоне. Она не была «жрицей при исполнении», а показывала, пожалуй, свою истинную сущность. – Приветствую вас, клятвоприносящие, и предупреждаю: вы отсюда не выйдете прежними. Вы совершаете великое таинство. Недолжное к нему отношение карается высшей мерой наказания. Начинайте. Кто будет первым, требовалось решить заранее. Накануне они вытягивали камертоны, оставшиеся у Иэ с университетских времён. На ножке одного он поставил синее пятно – и сам же его вытащил из рук Пантекля. Поэтому соборный зал услышал сначала голос пианиста. Он дрогнул на «и не держать силой», но не сбился и довёл клятву до конца – чуть плаксиво, как запечатлелось в его воспоминаниях. Он глядел не на Санайна и не на жрицу, а в дальний угол, потому что боялся забыть слова. И ещё немного дрожали колени. Санайн, когда подошёл его черёд, прочистил горло и выпалил клятву на одном дыхании, словно зарядил очередь из автомата. Он опасался, что слова выскочат из головы, намного сильнее, чем Иэ: в школе он ненавидел учить стихи. Клятву же повторял много раз каждый день, в том числе перед тем, как лечь спать, и Иэ даже снился Санайн, декламирующий эти десять предложений. Смотрел говорящий тоже куда-то вперёд, но временами поглядывал на Иэ, и тот слегка кивал, мол, всё верно по тексту, ты умница. Жрица снисходительно глядела на них, не выказывая ни неодобрения, ни удовольствия. Когда Санайн смолк, она взяла небольшую паузу. Во время неё Иэ до мозга костей прочувствовал выражение «звенящая тишина». Своды зала, колонны и весь мир застыли перед прыжком в бездну. – Я принимаю ваши клятвы, – сказала леди. И мир действительно ринулся в пропасть – только это были восторг и облегчение, как на янтарных горках. Они склонили головы, произнесли «спасибо» и направились в приоткрывшуюся справа дверцу – там оставалось лишь записать свои слова в свидетельство. У Иэ немного дрожала рука, так что почерк вышел корявее обычного. А у Санайна вообще хвостик «у» съехал на строку вниз. Ничего, это всё осталось в истории милыми подробностями. Заполнив бланк, они прошли в гардеробную, где переоделись в своё мирское, и затем покинули собор. Некоторое время просто шли по исторической части столицы, мощённой булыжником, привыкая к новому статусу. Иэ действительно ощущал себя другим. Отныне в его теле и душе есть частичка Санайна. И точно так же он видел часть себя, когда смотрел на любимого. Санайн шёл рядом, и, когда Иэ пригляделся к нему, знакомому от макушки до ногтей на пальцах ног, но тоже новому совершенно, нахлынула волна нежности, восторга и обожания. Сердце разорвалось от чувств к этому человеку. Теперь, видно, под рёбрами какое-то другое органическое устройство. По-прежнему впечатлительное. * Всё-таки задремал. Проснувшись, увидел, что на него накинут больничный клетчатый плед. – Ты зачем вставал?! – подскочил Иэ. Ведь вряд ли спящего укрыла медсестра или врач во время обхода. – Так у меня не лежачий режим, – отозвался Санайн, читавший на койке детектив. – Я не немощный больной. И мне не тоскливо, – он кивнул на книгу. – Так что можешь спокойно маршировать в номер. Он немного подумал и добавил: – Если тебе страшно, переночуй у Ветая. Думаю, он не будет против. – Не в Ветае дело, – бросил Иэ, сорвавшись с кресла. – Мне нужен ты! Когда тебя долго нет, мне кажется, я разрушаюсь. Куски тела откалываются и проваливаются сквозь землю. Но потом ты возвращаешься, целуешь меня здесь, здесь и здесь, – Иэ показал на торс, бок и живот, – и эти места заживают. – Тогда иди сюда, – сказал Санайн. – Я тебя всюду поцелую, ты исцелишься и отправишься в гостиницу. – Лучше бы так с тобой работало, – проворчал Иэ, но предложение принял. Стал на колени на койке, задрав просторный пуловер, – чтобы Санайну не пришлось делать лишних телодвижений. – Мы очень давно не были вместе, – пробормотал тот, вцепившись в ягодицы нависшего над ним Иэ и уткнувшись носом в пупок музыканта. – Я обещаю: как только меня выпишут, я буду любить тебя несколько часов подряд. Он стал неторопливо целовать живот Иэ, двигаясь слева направо. У обоих потяжелело дыхание, несмотря на то, что каждый пытался сдерживаться. К счастью (?), их прервал стук в дверь. – Салютую храбрым! И их группе поддержки! В палату с кучей шуршащих пакетов ворвался Трикан. – Ты чего к нам прискакал? – растерянно спросила «группа поддержки» в лице Иэ. – Да в Вишнеей только о вас и говорят! Мне звонила твоя мама. А потом ещё Пантекль. Сказал, что у вас какие-то проблемы. То есть у вас двоих и «Смоляных бочков» тоже. – «Смоляных бочков» больше не существует, – ответил Санайн, и Иэ, ясно расслышав металлическую горечь в голосе, погладил пациента по макушке. – Ой. Прошу прощения… Иэ махнул рукой – позже, дескать, об этом поговорим. Вскоре Санайна увезли на паровые процедуры, а Иэ повёл Трикана в город обедать. Как успели узнать гости Закатска за неделю, проведённую здесь, ресторанчики в основном маленькие и специализируются на какой-то одной теме: морепродуктах, овощных блюдах, птице и гарнирах, мясе и гарнирах, мучных изделиях. Мороженое, алкоголь, лимонады и соки подают везде. За кофе и чаем надо идти соответственно в кофейню и чайную. Больших ресторанов, где есть всё и сразу, два: «Набережный у дуба» и «Завтрак на улице Грёз». Где они находятся, ясно из названий. – На улицу Грёз, – заявил Трикан, выслушав варианты. – Во-первых, поэтичный адрес. Во-вторых, в крупном заведении у меня меньше шансов умереть с голода. Знаешь, я недавно попробовал чернику. – И как? – Отвратительно! Мне казалось, у меня весь желудок измазался в этой чёрной жиже! Потому что – ну ты видел, какой после неё язык? И губы?! Да как это вообще можно глотать! Я быстренько вызвал рвоту и сутки ничего не мог в рот взять. Фу! Иэ похихикал и промолчал. К пищевым причудам друга он давно привык: они не пугали и не вызывали отторжение – максимум казались забавными. Зато Трикан как бы в качестве компенсации платил за все их совместные обеды. Иэ шутил, что, трапезничая с другом, экономит семейный бюджет. – Не уверен, что могу рассказать тебе всё… – начал пианист, после того как официант с нарочито безэмоциональным лицом отошёл от их столика (Трикан попросил составить список исключительно белой еды из меню). – Мне всё не надо! В вашей кровавой романтике я утопать не хочу. Озвучь только либретто. – М-м… Человек, за которым мы гонялись, оказывается, нарочно уводил Санайна из города. – Если честно, я так и думал. – И прямо об этом заявил Санайну, когда они встретились лицом к лицу. Вообще, это девушка. Наверное, я даже её видел в Тесене на всяких приёмах у Дерана. – Ого! Так министр вас подставил? Спасибо. Подождите, не уходите, я быстро выберу. Официант принёс список, и Трикан, пробежавшись по бумаге намётанным глазом, выдал: – Филе тилапии, но лишь слегка прожаренное. Запеканка из брокколи, но чтобы на поверхности не видно было ничего зелёного. Берёзовый сок и чизкейк, но обрежьте коричневое и ни в коем случае ничем не украшайте. Это всё. Приношу извинения за неудобства, считайте, я сказочно богат и потому чудю. – А мне безалкогольный мохито, жареное молоко и курицу в кисло-сладком соусе, пожалуйста. Самый сложный этап в обеде с Триканом был пройден. Иэ мысленно выдохнул и продолжил: – Санайн сказал, министр за нашей спиной связался с другой бандой. И пока Санайн гонялся за Ричей, остальных уцелевших «Бочков» убедили либо покинуть нас, либо вдобавок присоединиться к тем, другим. – Блядство какое! И почему Санайн не победил эту Ричу? – У неё в сумке дрессированный крокодил. – Чего?! – Маленький, – Иэ развёл руки в сторону примерно на три четверти метра. – Санайн сказал, где-то вот такой. – И… И что, он понимает команды? – Как минимум «фас», – иронично усмехнулся Иэ. – Он проворный и очень кусачий. Вот так. Я тебе, в принципе, всё и рассказал. Что знаю сам. – Ага. И какие дальше планы? – Санайн не говорит, – произнёс Иэ, не скрывая огорчения. – Поэтому я беспокоюсь. – Как только выяснится, сразу сообщи мне! – твёрдо заявил Трикан и агрессивно отхлебнул соку. Иэ кивнул. Настал подходящий момент, чтобы сменить тему. – Слушай… А вы с Илицей договорились ведь о клятве слиянных фигур? – Ну да, а что? – Можешь процитировать? – Вообще ни строчки! Я её не учил ещё, только пару раз прочитал. – Хорошо, тогда перескажи суть. В чём вы клянётесь? – Ну, в том, чтобы быть вместе, пока любим друг друга. Никаких гробовых досок. – А конкретнее? – Да нет там конкретнее! Любить друг друга, пока любится, и ни на кого другого в это время не заглядываться. Нарушение карается вырезанием куска плоти. Всё. – Про «ни на кого не заглядываться» – это прямо прописано в тексте? – Да. «Клянусь озарять ласковым взглядом лишь Илицу из Тесена, и никого другого, до тех пор пока действует клятва сия». Что-то такое. – Понял, спасибо. Лицо Трикана приняло одно из самых хитрющих своих выражений. Кажется, даже морковные вихры изменили направление топорщенья и изогнулись вопросительным знаком. – И-и-и-и-и? К чему у нас такие опросы?? – Да просто как-то задумался, в чём различие этих двух обетов. Трикан постарался ещё сильнее усилить выражение язвительной недоверчивости. –... Тебе рассказала моя мама, что ли? – не выдержал Иэ. – Угу. Что ты нашёл Пену. И как он? Красивый? Такой, как на портрете? Иэ ткнул вилкой в кусочек птицы у себя на блюде. – Несравненно лучше. То есть это ещё хуже… Трикан, вот как ты думаешь… –... Можно ли любить двоих сразу? – Ну, это громко сказано. Любить одного, а другим увлечься. Трикан фыркнул. – Всё равно пережарили! Мерзкая корка цвета мочи!.. Ладно, соскребу. Ты думаешь, ты один такой в мире? – Я имею в виду, чтобы была история с хорошим концом. – Это каким? Жить втроём? – Нет, но… Видеться иногда, например. Некоторое время флейтист меланхолично жевал свою рыбу. В ресторане звучала расслабляющая ненавязчивая музыка и слышался шум интерьерного водопада. Иэ смотрел, как струится вода по прозрачной стене, как капли отскакивают от резервуара и бьются о декоративные камни. В мелочах иногда столько красоты, если приглядеться. – Честно говоря, я не знаю, – заговорил Трикан, и его собеседник чуть вздрогнул, выведенный из водного гипноза. – Обсуди это с Санайном. С Пеной. И с самим собой, конечно. * Иэ не собирался идти сегодня в студию Ветая. Но тут вот друг приехал… – Не-не-не, меня виноватым не выставляй! Мне-то действительно жутко любопытно взглянуть на твою последнюю мелодию, но, раз здесь замешаны твои чувства, я обойдусь без этого. Я ж зачем приехал? Тебя поддержать, а не ради драм. И после паузы Трикан добавил: – Но если хочешь – пойдём. Ещё через время: – Нет – значит нет. – Ты самый настоящий дьявол! – в сердцах воскликнул Иэ и застыл посреди оживлённой улицы. В них сзади чуть кто-то не врезался. – Ты чего окаменел? – Вон там, возле мороженщика, таксофон. Предупрежу, что мы придём. Удаляясь, Иэ явственно слышал за спиной довольное «хе-хе, хехехе». Не ради драм приехал, ага. * Ветай открыл им в образе истинного художника: на одежде – передник, в правой руке – кисть, с которой капает краска. Волосы растрепались и распушились, придавая ему вид человека свободного от хлопот мирских. На лоснящейся шее – зелёные и жёлтые пятнышки, над губой, прямо на лёгком пушке, – красное. Тому, кто любит этого молодого романтика, наверное, было бы очень приятно после сеансов творчества стирать ватными дисками следы на его теле. Аккуратно касаться гладкой кожи в совершенно любом месте – они все доступные, и все манящие… Неожиданно Ветай перехватил взгляд Иэ, и тот в панике отвёл глаза, выдав себя с головой. Внутри гремел целый оркестр ударных. А Трикан умудрился усугубить ситуацию. Почти с порога он заявил Ветаю: – Иэ не соврал: ты правда в жизни намного лучше, чем на собственном портрете. Ветай улыбнулся, обдумывая эти слова. – Вам со стороны видней. Но, полагаю, с портретом музыкальным мне всё же не сравниться. Я не так прекрасен. * Обстановка в мастерской поменялась: появилось больше законченных вещей. Художник готовился к выставке и, видно, попросил новых хозяев временно вернуть полотна. Пока Трикан бродил по залитой солнцем студии, Иэ сидел за столом и пытался оценить картины с точки зрения друга – то есть постороннего. В этом морском пейзаже, кажется, слишком много синего? Или в том и смысл? В общем красиво, но, наверное, надо потусклее? А эти две девушки и малышка с ними на «Невесомой ладье» чересчур губастые! Хотя, может, так падает свет… Это правильно? Почему так странно смотрится? Хм, а вон те старичок и старушка на рапсовом поле ничего вышли. Только, может, кислотные слишком краски… Иэ поморгал и вернул себе свой взгляд. Так творения художника выглядели очень даже. Гостю нравились насыщенные цвета на его полотнах: все картины словно пели гимн наслаждения жизнью – сочные, пёстрые, дышащие. Кроме одного портрета за шторой… Ветай подсел к Иэ, поставив на стол тарелку с пышными виноградными гроздьями. – Как дела? – невинно спросил он. Глаза его туманно-зелёные при этом недвусмысленно выражали намерение пуститься в жёсткий флирт. – Да-а… Как-то помаленьку. Ветай усмехнулся. – «Помаленьку». Это так выражаются те, кому за 25? – Ты, милок, старшим-то не груби, – подыграл Иэ. – А то прокляну. Трикан, рассматривавший масляные апельсины напротив окна, вдруг обернулся, странно посмотрел на них, замер на пару секунд, а потом снова повернулся к картине. Иэ ничего не понял. – Угощайся, – Ветай кивнул на упругие ягодки. – Чай пока не предлагаю: пусть остынет. Или ты в жару горячий пьёшь? Иэ помотал головой. – Хочешь что-то у меня спросить? – не отставал Ветай. – У тебя сегодня выражение лица неизменное – озадаченное. Иэ таки оторвал виноградинку и принялся раскатывать её между большим и указательным пальцем. Он вдруг почувствовал самую настоящую благодать. Лучи сквозь окно пронзили его насквозь, и он очутился в мире светлом и спокойном, где всё вперемешку и на своём месте. На столе – вязаная скатерть и акварельные скетчи, ягоды, чайник, открытка. Между потолком и полом из светлого дерева струятся пылинки – но дышать нетрудно, потому что окно открыто, а шум снаружи еле слышен – впереди пустое поле, а дальше лес. И каждая деталь залита солнцем – оно даже под ногтями, под кожурой винограда, в искрящихся зелёных глазах… – Ты чего улыбаешься? – спросил Ветай, улыбаясь в ответ. Трикан тем временем уже обошёл всю мастерскую, но застыл у стола с красками и инструментами, старательно там что-то высматривая. – Место здесь хорошее, – ответил Иэ и вернулся к теме разговора. – А спросить я хотел про клятву сплетённых крыльев. Там и правда нет ничего про верность одному человеку. Даже я, хоть знаю её наизусть, не обратил внимание. А ты почему так дотошно читал? – Кхм, – сказал Трикан. – Я тут отлучусь ненадолго, куплю у кого овощей с огорода. Скоро приду! Иэ чувствовал, что друга раздражает и одновременно забавляет эта ситуация. Значит, и гадать не надо: будущее сулит хитрые ухмылочки и добродушные подколы. – Твой товарищ весьма деликатен, – заметил Ветай, когда за флейтистом закрылась дверь. – Хорошо, что этот разговор выйдет только для нас двоих. Он ловко оторвал виноградинку, проглотил её, не сводя глаз с Иэ, и продолжил. – Мне как-то довелось тщательно изучить клятву сплетённых крыльев и клятву слиянных фигур. Мы даже консультировались с помощницей жрицы при Закатском соборе. И разницу между ними там доступно объяснили. Клятва слиянных фигур весьма популярна. Она предполагает моногамные отношения без какого-либо срока. Их можно разорвать – и аннулировать клятву – хоть на следующий же час после церемонии. Или можно провести долгую жизнь в любви и верности. А клятву сплетённых крыльев приносят, как выразилась помощница, отчаянные головы. Она действует до самой смерти одного из партнёров – разумеется, если второй к ней причастен, это считается нарушением клятвы и карается казнью. По сути, это обет вечной надлунной любви в невечном подлунном мире. Звучит очень романтично и весьма трудновыполнимо. И словно в качестве компенсации есть лазейка: моногамия не является пунктом клятвы. Даже с этим условием, впрочем, желающих принести её всё равно мало. – А вот мне всегда было интересно: по каким критериям обет считается нарушенным? Ведь тебя могут попросту оклеветать, например. Или, допустим, вы будете жить отдельно и никому не скажете об этом. Ветай кивнул. – Да, здесь есть проблема. Обычно, если в распоряжении бумаговедов храма имеется донос либо какие-то подозрительные свидетельства, дававших клятву, а также нескольких их близких проверяют на детекторе лжи. Но эта система далека от совершенства – всё не так просто, как в обете описано. Ветай прервался, закинул в рот ещё пару ягод и ласково-хитро взглянул на Иэ. – Вообще, вопрос, касающийся покарания смертью, люди обычно тщательно изучают. Ты настолько уверен в своих чувствах? – Конечно. И он тоже. Художник покивал – но не собеседнику, а столу, в ответ на какие-то собственные мысли. – Спасибо, что разъяснил всё. М-м… А «вы», кто консультировался, – это ты и?.. – И моя великая любовь. Прошедшая. Ветай прикрыл глаза на секунду. Смиренная улыбка тронула его губы – всё в прошлом, не стоит вспоминать, нет смысла обсуждать. – Короче говоря, мы с тобой счастливчики. Ты – потому что имеешь законное право любить не одного человека. Ну а я – потому что не вляпался ни во что тупиковое и ни одну из клятв таки не принёс. Хотя очень хотел. – Какую? – почти прошептал Иэ. Ветай ласково взглянул на него – музыканту подумалось, что так смотрят сказители на своего драгоценного слушателя, убаюкивая сказкой на ночь. – Я романтик, как ты и Санайн. Я хотел ту, в которой больше красоты. Иэ наконец проглотил зелёную бусинку, которую не выпускал из пальцев всю Ветаеву лекцию. – Если… Мы ведь родственные души, так? Твои слова. Поэтому, если захочешь, расскажи про свою любовь. – Хорошо, – мгновенно откликнулся Ветай. – Когда-нибудь. А окажемся вдруг в Тесене – я вас ещё и познакомлю.