Соната для Санайна и В.

Семнадцатилетний мальчик из солнечного города прибыл в прохладную столицу, девиз которой – слово «умеренность». Дома здесь белые, земля вымощена слоновой кости булыжником и серым асфальтом. И хоть губерния — Ландышевая, весенняя, погода почти всегда как ранней осенью: облачное небо, частенько дождит. Люди сдержанные, днём носят в основном деловые костюмы: пиджаки, брюки, рубашки. Котелки на головах, туфли на каблуках – цок-цок, цок-цок – или обувь с узкими носками. Воздух тяжёлый, воняет бензином. Машины сплошь чёрные, тёмно-зелёные или тёмно-синие. Байки повеселее – но не всегда. Ночью красок прибавляется, однако и веселье какое-то чванливое: предлагают гору лекций по культурологии и астрономии, или концерты классической музыки, или театральные постановки «не для всех». Среди других городов Зменицы столица считалась образцом для подражания: большой уровень духовности, успешные деловые люди, серьёзные намерения, крепкие партнёрские и семейные узы. А юноше-провинциалу казалось, что из него высосали все цвета, кроме чёрного и белого. Здесь было невыносимо. В академии художеств оказалось получше. Вроде бы всё та же чванливость – и среди преподавателей, и среди многих студентов, но одновременно проскакивала всё же искорка искреннего. Неуместная шутка лектора, проказа первокурсника – ярко-зелёная, как весенняя трава, краска, выплеснувшись из целого ведра, скрыла под собой упорядоченные ромбики пола в фойе. Спорный, на грани неприличия дипломный рисунок, выставленный на всеобщее обозрение в актовом зале. Это ведь слон нюхает яркий цветок, это не гениталии. Правда? Не может же быть… Подобные мелочи прошибали мощным электрическим разрядом душу юного кандидата в художники. Тогда казалось, что в целом жизнь и не так плоха, раз есть в ней частички правды, пусть и быстро исчезающие, как роса. Постепенно он сближался с одногруппниками. И в один момент – на занятии по графике в конце ноября – Ветая осенило: человек, сидящий спереди, человек, интересовавший больше других, уникален. Почти все, кого юноша встречал в этом городе, задающем стандарты выше головы, притворялись кем-то иным. Большинство сами верили в то, что им здесь нравится, что они вписываются сюда и поднимаются по лестнице успеха, что жизнь должна быть именно такой. А эта девушка ничего себе не внушала. Она действительно была рождена для столицы. С такой вспышки Ветай отсчитывал начало своей великой любви. В тот момент она ничего особенного не делала – сидела за столом в холодном дневном свете. В правой руке карандаш, а левую закинула за спинку стула. Манерная поза. Но в её исполнении – очень естественная. Они уже неплохо общались раньше, только теперь у Ветая словно раскрылись глаза: он заглянул в самую сердцевину простого человека, и оказалось, что это некое сверхсущество, скрытая душа города. Была у юноши одна неловкая тайна: он вёл дневник. Нерегулярно, без указания дат. Чаще записывал, что он думает по поводу кого-либо или какие события с ними произошли. Если прочитать абзацы, касающиеся этой девушки, получится двухцветная история любви – чёрным по белому. * «Мне нравится, как ты говоришь. У тебя низкий голос и неторопливый темп. Чуть нахмурилась – сосредоточенна. Ты слегка поворачиваешь шею, чтобы бросить реплику задней парте, а я сижу прямо перед тобой и смотрю на твою блестящую чёрную косу. Я недавно сказал тебе, что у тебя невероятно красивые волосы. Ты усмехнулась только, но я заметил, что ты смущена. Обычно ты никого не подпускаешь к себе, а тогда я увидел, как молния мелькнула сквозь грозовые тучи – это ты настоящая». * «Сегодня странный день. Я до сих пор не могу привыкнуть к погоде здесь. Почему в январе льёт как из ведра? Я мечтал увидеть белый снег, пока здесь учусь… Он искрится на солнце и хрустит под ногами – может же так быть! Почему вместо этого погода разбрасывает всюду грязные лужи? Форфант сказал, мне надо в Зеркальную губернию – там могу хоть закопаться в ослепительном хрустящем снегу. Форфант сам оттуда, он устал от зимы. Я знаю, все мы разные и хотим разного, но… Пойму ли я, что хочу сказать, если прочитаю это через несколько лет? Я надеюсь, нет. Я знал, что я… Но потом я встретил её и подумал, что… А теперь я ничего не понимаю. Форфант сказал, он видел медкарту. Там написано: "Выявлены признаки обоих полов. Предпочтение пациента – женский". Меня это не пугает, я люблю её. Я люблю тебя. Но кто тогда я? И ты – кто тебе нравится?» * «Весна! Настоящая! Не в Тесене, конечно. Так забавно: иногда кажется, что утопаешь в черноте, а нечто чудесное – совсем рядом! Мы съездили в Вишнюю и посмотрели, как цветут вишни. Нет, не могу успокоиться, не могу писать. Вишни уже на холсте, а ты – в моём сердце. Среди белого рая волосы твои обсидиановые пылали ярче кометы! Ты – моё чёрное солнце, и мне это безумно нравится. И наш первый поцелуй был под этой белой волной. Ты пахла так сладко, или воздух, или я, или мы все – всё смешалось! У меня водовороты вишнёвых лепестков перед глазами. Губы, казалось, на вкус тоже вишнёвые твои». * «– Ты же в курсе, что у меня член? Застряла эта фраза в голове, не могу вытолкать. Сегодня я видел всё твоё тело. Это называется "потерять невинность"? Но разве я потерял что-то? Нет, я был в восторге тогда. Я не понимаю, что не так. Почему-то грустно. Мне на секунду показалось, ты смотришь равнодушно. И даже – с отвращением. Если тебе не понравилось, мы что-нибудь придумаем. Хорошо, что есть искусство. Слушаю одну композицию, и мне не так одиноко». * «Ухо болит от трубки. А сердце – от тоски. Я не понимаю себя. И тебя. Когда я приехал в Закатск, то едва не расплакался. Здесь – дом, здесь свет. И столько красок! Как подумаю о Тесене, сразу так погано на душе. Это клетка без воздуха, это шахматная доска вместо пола, это серые душные тучи, прибивающие к земле. … И ты там всю жизнь проводишь. Ты не видела настоящей сочности. Почему не захотела ехать со мной? В следующий раз не стану слушать. Я заберу тебя в Закатск, раскрою глаза огромные и не позволю моргать, буду держать тебе веки, пока все оттенки заката не вольются в тебя. А потом выпью их и смешаю со своими. Но твой голос звучит отстранённо и тихо. Каждый разговор – мука. Словно из-за расстояния порвалась нить между нами. Я боюсь, ты забудешь, как я целовал тебя. Иногда ты похожа на вурдалака – когда улыбаешься, зубы сверкают остро, а глаза блестящие чуть безумны, как у хищника. Ты сидишь с ногами на белой простыни, словно ночной демон, а я отдаю тебе душу. Жаль, у меня только одна. Хочу отдать тебе тысячу своих душ. Теперь, на расстоянии, я вижу: у тебя чёрное сердце, у тебя по венам, должно быть, течёт нефть. Ты отрава, ты моя смерть. Что же, видимо, смерть я люблю больше всего в жизни. Надеюсь, осенью я услышу твой прежний голос, не телефонный: низкий и чуть вибрирующий. Надеюсь, ты снова будешь рисовать музыкальный портрет, а я – закрывать тебе глаза, чувствовать, как ресницы щекочут ладони мне, и целовать тебя в макушку. Я так влюблён в тебя, моя мраморная буря». * Остальные записи были похожих оттенков: радость после долгой разлуки – эйфория – сомнения – восторг – боль – непонимание – оглушающая нежность. Более трёх лет длился этот круг, пока не: «Вороны на козырьке клюют почерневшие сухие ягоды, выползшие из-под грязного снега. Февраль в Тесене особенно отвратителен – почти как ноябрь в Янтарной. Постоянно темно, бесконечно серо. Через несколько месяцев я получу диплом, но я до сих пор уверен: художники не могут рождаться или воспитываться в таких условиях. Может быть, лишь графики и литографисты какие. Всё это время мне помогали держаться музыка и воспоминания о родном Закатске. А я-то считал его недостойной внимания провинцией! Ай, это далеко не единственное моё неправильное суждение. Чёрное я считал загадочным, понтовое – естественным, даже абсолютную пустоту сердца умудрился принять за любовь, просто такую необычную. Вчера утром мы поставили последний мазок на совместном портрете. Сегодня вечером я смог встать, поесть и взять в руки ручку. Чёрная кончилась – пришлось откопать красную, вроде Форфант её когда-то оставил у меня. Ты же больше ничего у меня не оставишь. Ты забрала все свои вещи – их, правда, было не так много, мы ведь не жили вместе. Тапки, полотенце, зубная щётка, дезодорант, шампунь. Мелочи, а пустоты на их месте зияют огромные. С другой стороны, я не хочу, чтобы ты вернулась. Зачем? – Честно говоря, я, наверное, никогда тебя не любила. Я трудолюбиво пыталась. Ты очень нежный, заботливый. Ты хорош собой, ты талантливый. Но я смотрю на тебя – и не чувствую ничего. Ни одна из клятв мне не подходит. Давай прекратим. Такие точные твои слова! И жестокие. Я оглядываюсь назад, как книжку с картинками, листаю от последней страницы к первой. И теперь понимаю: глубина в твоих глазах, что манила меня приворотом, – это глубина двух чёрных дыр. Я – поклонник вампира с белоснежной кожей и чёрным сердцем. В какой-то мере я был даже рад это услышать. Я измучен. То, что я тебя не понимаю, поначалу отдавало романтикой и шармом, а обернулось обузой. Из меня вынули всё внутри, но я рад. Я опустошён, но освобождён. Я не уверен, что смогу жить дальше, но я больше не обманываюсь. Напишу твой портрет и заберу себе. Как только я поставлю подпись, последняя нить оборвётся между нами. Прощай, Улла». * Ветай пролистал эти все записи, после того как его мастерскую покинул изящный пианист, пахнувший жасмином. Бросил взгляд на открытку. «С днём рождения!» до сих пор валялось на столе, хотя почти месяц с праздника пролетел. Он помнил наизусть слова на обратной стороне – красивый ровный почерк спокойного и уверенного в себе человека: «Пусть то, что так ярко светит в твоей душе, найдёт выход и приведёт к мечте. -лл-». Ветай вздохнул и слегка улыбнулся. Вопреки драматичному финалу в дневнике, общение между ними не прервалось так резко. Они действительно дружили, им было интересно вместе и они всё ещё нуждались в мнении и поддержке друг друга. Ничего не попишешь. Теперь, когда Ветай не требовал от бывшей возлюбленной того, что она просто в силу характера не могла предоставить, – внеземной отдачи и заоблачной привязанности, поддерживать контакты стало легче. Ветай правда был рад, что сбросил эту ношу. Он готовился заключить в объятия любого, кто понравится. Такой кандидат уже даже нашёлся. Молодой человек некоторое время задумчиво смотрел на ежедневник, постукивая пальцем по мягкой синей обложке, усыпанной белыми не то звёздами, не то цветами. Начать ли записи вновь? Вдруг это приведёт ко второму печальному концу? Ветай покачал головой, усмехаясь собственной глупости и нерешительности. Но ежедневник вернул на место – на нижнюю полку столика для чаепитий. Может быть, позже. Незаметно мастерскую наполнили загадочно-тихие летние сумерки. Ветай почувствовал, что утопает в них, и понял: пора домой. Если помедлит, придётся без продыху глотать сироп из меланхолии, смешанной со стыдом за прежнего себя, ностальгией и неуместной нежностью к человеку, который днём эти воспоминания неожиданно разбередил.