Соната для Санайна и В.

В середине июня Санайна выписывали. Накануне Иэ решил, что уже можно завести один разговор. Он полусидел на койке рядом с возлюбленным – в тесноте, как говорится, да не в обиде. Санайн дочитывал детектив, а Иэ, собравшись с силами, заговорил: – Любовь моя, мы ведь возвращаемся домой? Или что мы делаем? Санайн вздохнул, отложил книгу, хоть оставалась пара страниц, и приобнял Иэ левой рукой. – Да, мне нужно вернуться в Вишнюю. Но я хотел бы, чтобы ты остался здесь. – Почему? – со сжавшимся сердцем спросил Иэ. – Будет опаснее, чем когда-либо прежде. Меня оставили в живых – это чрезвычайная милость со стороны Дерана. Либо он считает, что в знак признательности я больше не появлюсь на его пути, либо надеется, что я примкну к другой банде. К этим «Перепёлочкам». Как только им не понравится моё поведение, меня уберут мгновенно. Я один ведь против них мало что смогу. – Подожди, Санайн! – сказал Иэ, не сдерживая волнение. – Разве сейчас не отличный момент, чтобы начать новую жизнь? Тихую? Я буду сочинять, как и раньше, а ты, например, работать охранником. Или курьером – ты на байке в два счёта всё доставишь. Кем захочешь, в общем. Ты много чего умеешь, найти место тебе – раз плюнуть. Кудрявой головы нежно коснулись любимые тонкие пальцы. Когда Санайн вот так притрагивался к нему, будто сосредоточив на кончиках ногтей все свои чувства, Иэ растворялся в блаженном восторге. Он теснее прижался к тёплому телу и положил голову на плечо Санайна, наслаждясь его ароматом. Весь этот человек, включая его дыхание, его кровь, его запах, был родным. Какое подобрать существительное, Иэ не знал. Родной – поглощает всё. – Зачем тебе в Вишнюю, любовь моя? – спросил музыкант и потёрся носом о шею Санайна: тот млел от такой ласки. Неудивительно, что ответ дал не сразу. – Мне надо отомстить, счастье моё. За очень многих. За Пантекля. Ближайшего соратника Санайна, всплыло недавно в беседе, серьёзно покалечили. Пострадавший оказался в больнице со сломанными носом и голенью, многочисленными ушибами, синяками и кровоподтёками по всему телу. И тем не менее нашёл силы позвонить Трикану, после чего второй примчался в Закатск. Но вскоре уехал: Иэ убедил его, что всё в норме, и отправил назад, а то бунгало без присмотра осталось. Пианист, задумчиво глядя перед собой, скрестил пальцы с пятернёй левой руки Санайна, на которой лежал. – Скажи, что думаешь, – попросил бандит, потому что молчание затянулось, а вся палата наполнилась клубами недопонимания. – Я не буду тебя отговаривать, – начал Иэ. С жутким неудовольствием он слушал собственный голос – неестественно высокий и капризный. Горло сжалось изнутри и не хотело расслабляться – приходилось тянуть, как кастрат в опере. – Это твоё решение, я не стану давить и чего-то требовать. Но, Санайн, я боюсь потерять тебя больше, чем боюсь всех моих выдуманных страхов, вместе взятых. Если они победят, я просто сойду с ума. А если ты покинешь меня, я сойду с ума и умру от тоски. У Иэ сердце действительно разрывалось. Он не выдержал, вздохнул и заревел. Уткнулся носом в подмышку любимого и обхватил того обеими руками, крепче прижимая к себе. Он беспрестанно волновался последние недели. Знал, что Санайну не лучше. Но его клятвоносец сам сказал – много лет назад: – Когда ты со мной, не стесняйся плакать. Это не слабость, это просто черта характера. Я всегда смогу тебя утешить – и я буду. Сейчас Иэ изливал тревогу, нервное напряжение, растерянность и, конечно, любовь к Санайну. Но ничто из этого не истекало – оставалось в нём. Слёзы стали лишь отражением его внутреннего состояния, а не нитью к облегчению. Санайн гладил возлюбленного по волосам, шее сзади, лопаткам, руке, что обхватила бандита. Он был истоком всех бед и океаном утешения. – Представь, что тебе запретили играть, – мягко проговорил Санайн. – Мол, если ещё раз откроешь крышку инструмента – окажешься под угрозой смерти. Как ты поступишь? Иэ, всхлипывая, пробормотал глухо в тёплый бок Санайна, скрытый простой хлопковой футболкой: – Ся… Сяду и буду играть. Иначе… предам себя. – Вот и у меня так же, – не переставая поглаживать музыканта, проговорил Санайн. – Если не отомщу за ребят, не смогу в глаза своего отражения смотреть. Иэ понимал прекрасно. Боль почти отступила, как вдруг воображение нарисовало гиперреалистичную картинку: неухоженный сад, голые деревья, бунгало, опавшее и кривое из-за утонувшего в земле фундамента, и ни следа Санайна… Одна чашка, одна тарелка на столе, одна подушка в спальне, одна зубная щётка в ванной и закрытая наглухо мансарда с заколоченными окнами… Иэ вновь зашёлся в удушливом плаче. Санайн осторожно отдалил его от себя, прислонил к спинке койки, сел сверху и, взяв за обе руки чуть ниже локтя, стал покрывать мелкими поцелуями. Иэ краешком души отметил, что ощущения интересные: вперемешку с собственной болью он чувствовал любовь другого человека и нежный отклик на неё своего сердца. Рези в груди отступали под воздействием целебных поцелуев. Каркас натянутых нервов размягчался, Иэ превращался в податливый комок в умелых руках пекаря. – Хорошо, счастье моё. Возвращайся в Вишнюю. А я поеду с тобой. Это моё решение. – Ты мало со мной по миру шатался?! Зачем тебе опять ехать? Иэ в упор посмотрел на Санайна и севшим после плача голосом отчеканил: – Чтобы держать твою руку. Он вспомнил их диалог в ночь, когда они спешно покидали свой город. У той фразы, брошенной Санайном, было продолжение: «Чтобы держать твою руку, пока ты истекаешь кровью». Иэ его не озвучил, но суть помнили оба. * Пианисту надо было одиноко переночевать в отеле – последний раз. Туда он, правда, не торопился. Выйдя из больницы, некоторое время задумчиво рассматривал здание, служащее приютом для пострадавших телом. Оно было покрашено в нежно-голубой – не слишком радостный цвет, но и не вгоняющий в депрессию. Парк вокруг строения оказался богат на декоративные пруды. В тихих водах плавали оранжевые рыбы с длинными усами, завезённые из заморья. Ещё были искусственные горочки, покрытые цветами и стелющимися растениями. И даже простые уличные тренажёры – турники и лесенки. Это скорее для навещающих, особенно ребятни. Когда Иэ было десять, его дедушка медленно и неизбежно умирал от рака. Он сгорел за пару месяцев после того, как поставили диагноз, но успел побывать в разных больницах. Мальчик, навещавший деда вместе с родителями, насмотрелся на однообразные чёрно-белые здания с решётками на окнах, нанюхался тамошнего запаха – в детстве казалось, от курток больных отдавало йодом и солью. Ему было не только грустно, но ещё и немного интересно. Однако в целом воспоминания остались тяжёлыми и размытыми – тёмное пятно где-то на краешке души. А в закатской лечебнице, надо признать, дышалось легче. «Умирать в таком месте хорошо, – отрешённо подумал Иэ. – Вообще, хорошо умирать там, где светло, чисто и спокойно. А жить многих почему-то тянет в тёмный водоворот и ил». Ему вдруг захотелось поделиться этой мыслью с Ветаем. Просто прийти в мастерскую и с порога: «Знаешь, что мне пришло в голову возле вашей больницы?» Иэ так не сделал, конечно. Не стал заявляться без приглашения. Он позвонил. – Ноль-ноль? – Знаешь, что мне пришло в голову возле вашей больницы? – Что? – У вас приятно умирать. А у нас в Ландышевой интересно жить. – Я не совсем согласен, – после паузы отозвался Ветай. – Приходи ко мне. Я дома. Я чувствую, тебе нужно. – М-гу. Иэ повесил трубку. Теперь он находился спиной к больнице, но затылком чувствовал эту ауру – тревожащую и умиротворяющую одновременно. Хотя, может быть, за ним просто стоят два демона: удушливо спокойный и пронзительно раздражительный. Один одет в белый шум, второй – в огромные чёрные шипы. Они безлики, но оба страшные сущности. Иэ обернётся – чёрный останется на месте, а белый телепортируется вперёд, чтобы, когда жертва повернётся к телефону, напугать её ещё сильнее. Иэ зажмурился. Надо было сделать два звонка – маме с папой и Трикану – а потом как-то добраться до гнёздышка Ветая. Там наверняка по умолчанию установлена защита от бесов, неподконтрольных страхов и недоразумений бытия. * Художник жил в районе, где ходили трамвайчики. На таком, в зелёную и жёлтую полоски, Иэ домчал до нужного адреса (Ветай его как-то записал на всякий случай на бумажке и просунул в задний карман джинсов Иэ, нарочито не смущаясь). Если вокруг были люди, демоны отступали. Но всё же Иэ облегчённо выдохнул, когда дверь открылась и он увидел знакомое, до мельчайших морщинок и прыщинок изученное и до сих пор удивительное лицо. Ветай был одет в простую просторную майку песочного цвета и клетчатые шорты до колен. Ноги босые, голова чуть всклокочена. Или спал, или делал уборку. Художник слегка раскинул руки, и Иэ тут же рухнул в его объятия. Крепко обхватил за спину и почувствовал, как его сжали в ответ. Лопатки Ветая, плечи Ветая, шея Ветая, грудь Ветая – очень тёплые, и хотя на улице стояла жара, Иэ даже под пытками не согласился бы отлипнуть. Они ещё не произнесли ни слова и застыли прямо на пороге, у всех на обозрении. Иэ не считал это важным: он добрался до своего оазиса и наслаждался положением спасённого. Ветай всё же сделал шаг назад. Одной рукой придерживая Иэ, ухватился второй за ручку двери и потянул на себя. Интимная сцена, как и положено, скрылась от глаз зевак. Когда Иэ чуть ослабил хватку, Ветай мягко высвободился и, держа пианиста за правую кисть, повёл на второй этаж. Там у них была вторая гостиная – маленькая и светлая, с мягким комфортным диваном. Ветай аккуратно усадил Иэ и пристроился рядом. Музыкант сам взял художника за руку – ладонь в ладонь, не переплетая пальцев, – и положил голову тому на плечо. Иэ впитывал вкусное тепло Ветая, к которому тянуло раньше, чем они познакомились. – Моя жизнь в основном чёрная и белая, – глядя перед собой, отчеканил пианист. – Я имею в виду не только банальную метафору. Я о клавишах, на которые смотрю ежедневно по многу часов. А у тебя столько ярких красок! Поделись со мной. Иэ чуть повернул голову и снизу вверх поглядел на Ветая, ожидая реакции. Художник высвободил свою руку, приобнял гостя и протянул ему другую – левую. Иэ с готовностью сжал её и стал нежно гладить большим пальцем по тыльной стороне. – Конечно. Как ты хочешь, чтобы я с тобой поделился? Иэ прикрыл глаза. – Просто побудь рядом. Хорошо? Дай мне подышать тобой. Искупаться в свете вокруг тебя. Ветай, устраиваясь поудобнее, положил свою голову на голову Иэ. Встопорщенные пряди соприкоснулись с элегантно вьющимися. Ветай потёрся об Иэ, и тот удовлетворённо протянул «м-м». Здесь было тепло и очень много чистого воздуха. Никакие страхи не могли проникнуть сквозь стену нежности, и даже злободневные проблемы оказались неспособны вскрыть мягкий замок. Качаясь на волнах времени, Иэ, не открывая глаз, заговорил. – Мы возвращаемся в Вишнюю. Санайн хочет мстить. И знает, что это способно… что исход вероятен очень плохой. Критически. Ветай не торопил, и ещё через несколько минут Иэ рассказал подробнее. Время здесь явно текло иначе: оно не диктовало, как жить, не пугало безвозвратностью. Кажется, они попали в вечность – в лучшую её вариацию. Словесный ручеёк иссяк. Они снова сидели в тишине, только вот в голове Иэ вновь зазвучало ля соль-диез, соль соль соль, фа… Он лёг головой на колени Ветая и поплыл вслед за мелодией. Так давно не писал – но фразы текли густо и беспрепятственно. Видимо, подсознание собрало впечатления, переработало и наконец представило их Иэ музыкальным отчётом. Он сперва звучал громко и чётко, но потом стал приглушённым и вторичным, как музыка в кафе и бакалеях. Пребывая в трансе своей музыкальной душой, Иэ тем не менее улавливал слова Ветая. Тот говорил размеренно, взвешивая слова и меняя высоту тона. – Тебе не следует так сильно цепляться за него. Если он не рядом, это не значит, что ты должен умирать от страхов. Ты ведь можешь научиться справляться с ними сам. – Не могу, – пробормотал Иэ. – Я хрустальный цветок, к сожалению. Приятно звучу, но легко ломаюсь. Его волос коснулись пальцы Ветая. Погладили кудри, вплелись в них, будто окунулись на дно тихой бухты с тёплой водой. Почти невыносимо хорошо. – Поехали с нами, – со стороны услышал Иэ свой голос. Пальцы художника выплыли из светло-каштанового моря, и указательный коснулся шеи, нежно проскользил по ней. Гость не видел выражения лица Ветая, но ещё не произнесённый ответ почувствовал нутром. – Не сейчас. У меня скоро выставка – полотен и фото. А ещё я пока не готов возвращаться в Ландышевую. – Но ты обещал познакомить… – Попозже, хорошо? – Угу. Погладь ещё шею. Ветай обхватил её, слегка сжал. Чуть помассировал кадык. И стал просто ласкать, перемещаясь от подбородка к плечам. В конце концов пощекотал. Иэ съёжился и захихикал. – Пойдём, – мягко произнёс Ветай. – Любишь свёклу? Угощу тебя холодником и салатом из свежих овощей. Иэ поднялся, растрёпанный. Сонно потёр глаза. – Спасибо, – сказал. – Я побыл с тобой всего ничего, но уже чувствую, что появились силы на борьбу. Ты… Не сердишься? Я как будто использую тебя. Пожираю. Ветай усмехнулся. – Нет, конечно. Я отдаю энергию тому, кто её ценит, принимает с благодарностью. Мне самому очень радостно. Так что бери сколько хочешь. Идём. Иэ отказался есть в столовой, предпочитая прохладную кухоньку. Они с Ветаем сидели друг напротив друга, и босые ноги соприкасались под столом. То пианист аккуратно дотронется большим пальцем, то художник ласково потрётся о стопу сотрапезника. – Я пока буду занят, – проговорил Иэ. – Но, когда всё закончится, я вернусь. Нужно обсудить наши отношения: мои с тобой и мои с Санайном. – И мои с Санайном, – добавил Ветай. Иэ кивнул. – Думаю, мы сможем поговорить толково, – сказал художник. – Только меня беспокоит вот что. Ты сказал: «Когда всё закончится». А ты уверен, что такая жизнь – ну, такая… – Криминальная, – подсказал Иэ и проглотил ещё ложку холодника – вкусного, прямо как у мамы. – Да… Что она вообще закончится? Иэ вздохнул, подпёр щёку рукой и, меланхолично жуя кусочек хлеба, честно ответил: – Если у меня хватит сил уговорить Санайна до того, как случится непоправимое, – да. Закончится счастливо. Я больше всего молю об этом небеса.