Соната для Санайна и В.

Вместо того чтобы пообедать с мамой и папой в центре столицы, Ветай, у которого голова раскалывалась, и его бабушка Тихва, немедленно закинувшаяся валерьянкой после просмотра новостей на огромном вокзальном телевизоре, мчали в Тесенскую центральную больницу номер два. В репортаже сказали очень кратко: взрыв в альянсе, подозрение в теракте, среди пострадавших – два министра и двое важных исследователей. Возбуждено уголовное дело. Преступников задержали. Ведётся расследование. – Мава и Воле из Закатска, мы родственники! – залетев в приёмную, на одном дыхании выкрикнул Ветай. Их ждали. Медсестра за стойкой кивнула кому-то справа, к ним тут же обратилась вторая медсестра, пригласив идти за собой. – Травм нет, лёгкий шок, – сказала она по дороге. Ветай выдохнул и на секунду остановился, цепляясь за стену. – Хвала богам, хвала небесам! – воскликнула бабушка, которую, благодаря успокоительным, не так резко бросило из ужаса в облегчение. Родители находились на первом этаже, в одной палате – маминой. Оба так и остались в одежде для плавания, разве что им принесли по пледу. Они накрылись одним, общим, второй же остался на кушетке нетронутым. Ветай и Тихва бросились их обнимать. Мама и сын синхронно засопели, собираясь пустить слезу, папа и бабушка их подбадривали, гладили по плечам и спине и слегка стискивали. – Всё хорошо, – приговаривал Воле. – Всё в порядке, – вторила Мава. Медсестра предупредила, что пока пострадавших лучше не волновать сильно. И не расспрашивать. – Мы немножко успокоимся и, уже когда выйдем, всё вам расскажем, хорошо? – сказала Мава. – Конечно, конечно, – закивала бабушка. – Мама Тихва, возвращайтесь, пожалуйста, домой. – Да как же я!.. – Мам, не надо нас караулить, – слегка дрожащим, как будто не своим голосом возразил Воле. – Нам сказали, мы здесь на пару дней, просто понаблюдают за нашим состоянием. Потом возьмём отпуск и приедем в Закатск. Нам пока покидать страну нельзя: мы свидетели. У мамы глаза стали стекленеть, и Ветай понял, что не надо триггерить лишними напоминаниями о трагедии. – Бабушка уедет сегодня, – твёрдо сказал он. – А я всё равно планировал тут ещё побыть. Я зайду завтра, принесу вам вкусняшек. Сладких крендельков. Папа чуть усмехнулся (губы бледные), мама умилённо потрепала сына по волосам и прижала к себе. – Мой хороший! Не переживайте, ладно? У нас пара царапин – это один сеанс паровых. И ещё штуки три гипно-психологических, вот и всё. – Время! – крикнула медсестра, стоявшая снаружи у открытой двери. – Не скучайте! Я вам завтра принесу ещё газет, – торопливо говорил Ветай, сжатый со всех сторон домочадцами, бросившимися в прощальные объятия. – В папиной палате телевизор есть, не переживай, родной, – сказала мама, и художник вдруг понял, что с момента появления здесь и до предпоследнего «пока-пока» стоял перед кушеткой на коленях – как и бабушка. Хоть родители были живы-здоровы, целы – почти невредимы и Ветай лично в этом убедился, увидел их и потрогал, всё равно оставалась какая-то тревога. Скорее всего, она пройдёт только после того, как их выпишут. Нужно отвлечься – он бесконечным дёрганьем папе и маме никак не поможет. – Бабуль, ты доберёшься до Закатска сама? – спросил, а в голове мелькнуло: «Какой же здесь отвратительно давящий полумрак». Он не обратил внимание на то, как обставлена палата, но сейчас казалось, там всё сплошь старое, грязное и неприглядно-сизое. Дырка на наволочке, коричневое пятно на одеяле, треснувшая раковина с волосинками на краях, в межоконье дохлая оса. Да он напридумывал, конечно. Так подробно рассмотреть не мог. Просто, как обычно, Тесен стал покусывать свою любимую жертву. – А что, по-твоему, я немощная какая? – отозвалась бабушка чуть вяло, и это контрастировало с бодрым посылом. – Хотя я, конечно, тут осталась бы. – Ну бабуль… – Да я понимаю, – махнула рукой Тихва. – Останусь – так ещё и за меня трястись будут. «Больное сердце, больное сердце»… Да не сахарная же. А мне легко разве будет одной там дома? Бабушка очевидно была согласна с решением уехать, но начинала просто так бубнеть. Ветай приобнял её за плечи и сказал: – Дома и стены помогают, ба. А я тут за всем присмотрю и буду звонить тебе каждый день. Они вышли из кармашка с палатами в фойе. Одновременно из коридорчика, где был лифт, показался Иэ. Ветай заметил его в ту же секунду, а вот пианист обратил внимание не сразу. Очень бледный и, кажется, заплаканный, он смотрел ровно перед собой и в никуда, пока не среагировал на обращённый на него пристальный взгляд. Когда Иэ сообразил, кто перед ним, огромные глаза его растеклись точно на половину лица. В них ясно отразилось: «Только не это!» Иэ впал в ступор, да и Ветай не знал, что сказать. Он кое-что подумывал насчёт взрыва, но это казалось невозможным – не со мной же, не с нами же! Тем не менее Иэ упоминал почившего министра торговли как одного из врагов своего Санайна… И теперь сам пианист здесь. Всё понятно, но… нет. Выходит, что… Маму и папу?! Удивление, неверие, ужас, боль, разочарование – Иэ, холодея, ловил каждое мгновенное изменение на гладком, лучистом лице Ветая. Музыкант сложил ладони вместе, коснулся ими лба и сначала отвесил поклон до земли, а потом встал на колени и, опершись на руки, приложился лбом к чёрной клетке пола. Ветай чувствовал обращённые на них взгляды – атмосфера вокруг стала не просто по-больничному неуютной, но ещё и неловкой. Люди не знали, куда деваться и надо ли звать охрану: вдруг безумец али драка будет? Бабушка рядом тоже пребывала в полном недоумении. Художнику же было просто больно. К глазам подступали слёзы, дыхание перекрыло, и он ничего не мог сказать, а Иэ оставался на полу. – Мо… молодой человек, вы чего? – заговорила Тихва. – Вам плохо? Иэ, приросший к месту, истоптанному сотнями грязных туфель и босоножек, помотал головой. Ветай, так и не вернув голос, присел рядом с ним и осторожно похлопал по плечу. – Вставай, – прошептал художник. Трепать согнувшегося в земном поклоне пришлось ещё раза четыре, пока Иэ хотя бы не поднял голову. На Ветая он смотрел снизу вверх по-рабски, нет, виновато, нет, отчаянно… – Потом поговорим, – прошелестел художник. Он мог читать по этим ясным глазам: Иэ хотел обнять и не отпускать, а ещё стереть слёзы с лица того, перед кем чувствовал громадную вину. Но не решался ни на что – просто смотрел вот так по-собачьи. – Уходи, – почти в полный голос произнёс Ветай. Прозвучало хуже, чем должно было! Он не прогонял, просто… Потом, не сейчас. Нужно всё осознать, поотрицать, погневиться и далее по списку. Но Ветай не в состоянии был это объяснять, поэтому больше ничего не прибавил. Иэ поднялся, глаз с художника не сводя. – Прости, – одними губами проговорил он. Посмотрел на Тихву и чуть громче повторил: – Простите меня. Добавил: – Я… мой клятвоносец чуть не убил… родителей… Ве… Ветай всхлипнул, схватил Иэ за плечи и, как ему казалось, отодвинул в сторону, чтобы уйти. На самом же деле оттолкнул. Стремительно вылетел из фойе. Бабушка пыталась успеть за ним. У входа они услышали, как кто-то разрыдался в голос. * Санайн очнулся в правом крыле Тесенской центральной больницы номер два. У его койки сидел человек в гражданском – не Иэ, конечно. – Воскрес, что ли? – сказал тот. – Имя своё помнишь? – Санайн из Вишнеей. – Где находишься? – В… – пациент огляделся. – Палате. – Какой сейчас год? – 2053-й. – Месяц? – Июнь. – Число? – 19-е, наверное. Или позже. – Что последнее помнишь? Санайн ответил не сразу. Вздохнул, собрался. – Зал гигиены в альянсе министерств. Выстрелы, взрывы. Всё. – Санайн из Вишнеей, ты обвиняешься в предумышленном теракте, направленном на государственных лиц, национального масштаба. Ты арестован, по окончании лечения будешь направлен в предварительную клетку особо строгого порядка. Отныне ты под круглосуточным наблюдением. Ты входишь в категорию злодеев уровня крупности номер ноль, посему любое невыполнение требований следователя, милиции, медицинского персонала и прочих лиц, находящихся на государственной службе, будет расценено как попытка противостояния Четырёхсезонью Зменица, вероятно применение соответствующих мер, вплоть до задействования оружия. В предварительной клетке тебе предоставят защитника, до этого момента молчать – твоё право. Вопросы? Санайн молчал, обдумывая. – Как Зуаш? – Данная информация не подлежит раскрытию, – мгновенно среагировал охраняльщик. – Меня могут навещать? – Посещение лиц, причисляемых к категории злодеев уровня ноль, допускается при осуществлении видеозаписи. Время посещения – не более 15 минут раз в четыре дня. – Звонить можно? – Звонки запрещены. Санайн кивнул спокойно. – Какой у меня диагноз? – Вопросы по медицинской части находятся в ведении врача. Обход в семнадцать ноль-ноль. Санайн поискал глазами часы – висели на стенке, идеально круглые и желтоватые (скорее налипшая грязь, чем задумка дизайнера). Пятнадцать ноль шесть. – Больше вопросов нет. Охраняльщик встал и вместе со своим стулом и газетой переехал в уголок между входом и кушеткой. Если кто-то войдёт, не сразу заметит присутствие второго человека за дверью. Санайн же попробовал подняться – получилось. Без особого интереса огляделся: палата одиночная, обои грязно-жёлтые, койка, стул, занятый охраёвым, стол, дверь в уборную. На столе – маленький телевизор и толстенная книга в лазурной мягкой обложке – Свод добрых смертных. Главный моральный кодекс Зменицы и ещё нескольких стран кладут, например, смертельно больным и приговорённым к казни. Ясно. Подошёл к окну. Вид открывался на внутренний двор. Между парочки клёнов да осин и маленьких клумб бродили пациенты. Одних катали на инвалидных колясках, другие выглядели с высоты здоровыми, только шагали медленно. Третьи опирались на костыли – и Санайн подумал про Пантекля. Спрашивать про него опасался. Понадеялся, что тот, напугав Иэ плохими новостями, сам скрылся за границей. Небеса, как ему сейчас нелегко. Один, без Звеи, без друзей… Вот бы встретиться снова – свободными, счастливыми… В дверь постучали. Санайн быстро обернулся. – Войдите! Внёсся вихрь каштановых кудрей. Перед Санайном мелькнуло синеватое пятно, и пациента тут же обняла, кажется, сороконожка. Иэ в синем худи, очень идущем к глазам, жмякал Санайна от шеи до пояса и назад, потом схватил за щёки и лбом возлюбленного боднул свой собственный. Так и остался в этом положении. – Живой? – прошептал Иэ. – Думаю, я просто контужен. – А бинты почему? Он нащупал их под больничной сорочкой в мелкие голубые цветочки, которую успели натянуть на Санайна, пока он был в отключке. – Пара царапин, наверное. Я себя хорошо чувствую. Иэ ногтями впился в щёки, и Санайн чуть шипнул от дискомфорта. – Тогда можно я тебя поцелую? Санайн попытался взглянуть за голову любимого – смотрит ли охраёвый? Иэ обернулся и вздрогнул. Но крепче вцепился в Санайна, переложив руки ему на плечи. Охраняльщик, который, кстати, аккуратненько закрыл за посетителем дверь, теперь невозмутимо читал газету, помахивая носочком лакированного ботинка. Он, может, и прикрылся деликатно листочком, да вот камеру справа в углу не прикроешь… Иэ, проследив за взглядом Санайна, всё понял без слов. Несмотря на это, быстро чмокнул больного в нос – а потом прошёлся губами по правой щеке, добрался до уха, обхватил нежно мочку, присосался за ней, поцеловал ниже, уже в шею, потёрся носом о кадык, лизнул кожу под ним… Поцеловал в том же месте и наконец заставил себя отстраниться. Глаза Санайна из карих превратились в цвета непроглядной ночи. Он чётко осознавал, что хочет повалить Иэ поперёк кушетки и взять прямо так, и пусть охраёвый, и пусть камера… Иэ млел под этим взглядом и ситуацию не улучшал. Конечно, оба понимали, что до этого не дойдёт, но так хочется… Надломленным от желания и упавшим от невозможности его исполнить голосом Иэ проскрипел, цепляясь за ткань на плечах Санайна: – Любовь моя, что произошло? Расскажи что можешь. На лицо Санайна легла тень. Он взглядом указал Иэ на фигуру у дверей и сказал: – В альянсе министерств был взрыв. В зале гигиены. Погибли… два министра. Охрана. Ещё там… находились двое учёных. Они не должны пострадать, но это… Я думаю, ты про них… рассказывал мне. Это родители… Ве-тая… Иэ не требовались слова, чтобы услышать: «Я так виноват. Я знаю, мне нет прощения, и всё же я хочу вымолить его у тебя». Как и предполагал Иэ, Санайн счёл ниже своего достоинства говорить о том, как в последнюю секунду помчался сломя голову в альянс, чтобы уберечь невинных. Благо Пантекль, запыхавшийся, растерянный и явно блуждающий в мыслях на грани разумного и безумного, сумел всё-таки напыхтеть в трубку самое важное. Иэ с лёгкой укоризной взглянул на Санайна. Вложил обе его ладони в свои и осторожно сжал. – Счастье моё, я всегда с тобой. Ты поступил… – он запнулся, спиной почувствовав чужое нежелательное присутствие. – То есть стряслось ужасное, но… Иэ смолк, пытаясь подобрать слова. Хорошо, что до Тесена сорок минут на электричке. Вагоны, колёса и багажные полки до тошноты и цветных зайчиков в глазах надоели Иэ, но сейчас путешествие помогло прийти в себя и немного успокоиться. В первые секунды после того, как Пантекль передал вести, у Иэ кровь застыла в жилах. Его придавила трагедия – невероятно огромный камень, деформирующий душу и личность целиком. Она уже не вернётся в прежнее беззаботное состояние. То, что совершил Санайн, кошмарно, и втройне больно от того, что теперь Иэ – преступник именно для Ветая, солнечного, желанного, свежего, мягкого Ветая… Один разрушает душу свою, а перед вторым – вина, не смываемая кровью. В трансе Иэ кое-как собрался, и тело понесло его в билетную кассу, потом в вагон, на лавочку, высадило в столице, отправило на автобус и поставило перед воротами больницы. За это время сердце и голова пришли к согласию и договорились, как будут вести себя при любимом. Без осуждений, обвинений – он и так знает, что виновен. Только поддержка. – Ты же понимаешь, что я хочу сказать, да? Моя любовь к тебе безгранична, и, хоть ты слышишь это почти ежедневно, я прошу тебя услышать как в первый раз. Это не заученная мантра, чёрное моё солнце, громкое моё сердце, это мои искренние чувства! Я не судить тебя пришёл. Я хочу отдать тебе часть души, чтобы ты поправился – внутренне. Поцелуй меня, забери её. Санайн замер, с болью смотря на возлюбленного. – Ты достоин! – твёрдо сказал Иэ и сам подался вперёд. Сомневаясь, стыдясь, Санайн выполнил просьбу. Так горько они ещё не целовались никогда. И вместе с тем – порывисто и агрессивно. Иэ и правда отрывал от себя частичку, всасывая, кусая, почти пожирая губы Санайна, и тот с таким же отчаянием забирал. Пусть я ничтожный, но ты сам предложил, и я возьму, хотя знаю, что не должен. Разъединившись, оба шумно выдохнули и продолжали тяжело дышать. Санайн нежно коснулся плеч Иэ, погладил их, потёр руки и, почти захлёбываясь, сказал: – Любовь моя, ты самый невероятный человек на этой грязной земле. Ты, наверное, и не человек вовсе. Твоё милосердие – от божества. Иногда, особо проникнувшись, бандит начинал говорить поэтично, как любил изъясняться Иэ, и музыканта это до бабочек в животе радовало и умиляло. Натешившись, погладив ещё Санайна по лицу, Иэ спросил: – Любовь моя, как мне поступить? Просить ходатайства у… у… кого-нибудь? Санайн сосредоточенно поджал губы и положил руки Иэ на плечи. – Счастье моё, послушай. Уезжай к морю, начинай новую жизнь. – Не… – Я бесконечно виновен перед… Ветаем. Если встретишь его, передай от меня искреннее раскаяние и просьбу простить. Если… у вас всё сложится, не кори себя. Я знаю, что меня ты не забудешь, я твою любовь чувствую и буду чувствовать в местах близких и отдалённых – любых. Умом Иэ понимал, что не следует обижаться и закатывать сцену. Но лицо уже само скривилось в гримасе обиды. – Сколько я ни говорю – как об стенку горох! Ты вообще меня не слушаешь?! Иэ толкнул Санайна в грудь, высвободился из полуобъятий и развернулся к двери. Гневно глянул на охраняльщика, неестественно замершего со своей газетой. Снова повернулся к Санайну, припал тому на грудь и разревелся. Любимый обнял нежно и крепко, прижал к себе. Иэ ухватился за сорочку на спине Санайна и залепетал: – Я ради тебя всё сделаю, почему ты сомневаешься? Не могу тебя оставить, не могу веселиться, пока тебе плохо. А ты!.. Ты просто передаёшь меня в руки другого человека! Как вещь! – Да нет же… – Да знаю, знаю. Я это так сказал. Я хотел услышать от тебя дельный совет, инструкцию – ты же в этом разбираешься, ты в министерствах варишься! Но ты не захотел мне помогать – хорошо, я справлюсь сам! И дойду хоть до Волцина, а лучше – до Демеча! Иэ изо всех сил старался не раскрывать планы перед надзирателем, но Санайн вывел из себя, и тайные тайны весенними ручьями лились изо рта. – И мы уедем все вместе из этого чёртова логова. Да, кстати, – добавил Иэ ещё обиженно, но более деловым тоном. Тихо и раздельно проговорил на ухо Санайну: – Пан-текль в Зер-кальной. – Не шептать! – зычно прикрикнул охраняльщик, и Иэ аж вздрогнул. Санайн крепче сжал его в объятиях. – Срок свидания истекает через сто двадцать секунд. Сто восемнадцать. Иэ резко схватил Санайна за голову – сжал ладонями уши. – Мы тебя вытащим. От тебя требуется вот что: не казни себя сильно – раз. Не сопротивляйся – два. Прими мою любовь и любовь твоих близких друзей – три. Обещаешь? Иногда пианист, заразившись от бандита, чеканил предельно чётко. Санайна эта его сторона приводила в восторг до мотыльков в сердце. – Хорошо. Но и ты пообещай. Не страдай – раз. Не чахни в одиночестве – два. Я рядом мысленно, а если телесно с тобой будет рядом Ветай – я не против. – Вот опять ты!.. – Шестьдесят. – Ты счастлив с ним. И я вижу, что он может отогнать твои страхи. Пусть так будет, любовь моя. Иэ растерянно глядел на Санайна. Они знали друг друга тысячу лет, и у них впереди бесконечность вместе. Оба понимали, что не разыгрывают комедию, – они серьёзны и искренни. – Тридцать. – Хорошо. Я люблю тебя безгранично, – сказал Иэ и подался вперёд за прощальным поцелуем. В эти последние секунды он действительно хотел, чтобы Санайн оторвал, забрал его часть себе. И целовал, нарочно натыкаясь на зубы губами и языком. Проникал всё глубже – если б мог, весь бы вскарабкался в рот Санайну, прокатился бы по горлу, а там забрался бы в самое сердце, устроился в желудочке, например, и остался с любимым навсегда. Санайн отвечал с такой же агрессивной страстью. Он держал Иэ одной рукой за голову, ухватившись за кудряшки, другой – за шею сзади. Очень крепко – иначе они бы просто свалились на койку. Они и так пошатывались, Иэ отступил назад, не разрывая поцелуй. Санайн подался за ним, от этого Иэ ещё сделал шаг. Так он в два счёта оказался прижат к стене, у самых дверей и прямо напротив надзирателя. К чертям надзирателя. Они отстранились друг от друга одновременно с окриком: «Время!». – До скорого свидания. Сказав это, Иэ бросил на Санайна взгляд, в котором попытался отразить всю свою любовь и поддержку. Под влажными ресницами – блестящие голубые озёра, и даже покрасневшие белки и круги под глазами придавали им особое очарование – одновременно хрупкого и сильного бога красоты, искусства, влечения. Санайн в ответ улыбнулся, мысленно говоря: «Будь спокоен, ничего не бойся, я всегда уберегу». Он был бледнее обычного, и карие глаза сияли тёмными звёздами на бело-лунном небе. На выходе Иэ повернулся прямо к охраняльщику. – Вы почти живой человек. Мелодия ваша еле пробивается за помехами, но она есть. Это важно. Когда дверь за любимым закрылась, Санайн почувствовал лёгкий дискомфорт в районе груди. Сорочка на сердце была мокрой от слёз.