Соната для Санайна и В.

На северо-востоке славной столицы Тесена, в квартале «Розы лицедею», построенном для служителей муз, на седьмом этаже занимали студию флейтист Трикан и танцовщица Илица. Жили они, не тужили, места на двоих хватало, а детей заводить собирались чуть позже, после переезда в собственный домик где-нибудь в пригороде, например в Вишнеей или Сиренней. Домашним питомцем у них был какаду Пятюня, он жил себе в клетке под потолком и много места не занимал. Гости, остававшиеся на ночь, плотными штабелями утрамбовывались на диване у входа или прямо на полу, на старинном ковре. Но в такие дни хозяева ничуть не ощущали себя стеснёнными. А вот последние два дня в доме экстравагантного Трикана и изящной Илицы завёлся паразит. Он сидел на кухне, не спускал глаз с аппарата в виде зубра (голова – корпус, рога – трубка) и поджидал добычу. Видимо, питался телефонными звонками. В общем-то, паразит этот был безвреден, даже немножко наоборот: он мыл посуду за хозяином дома, бесстыже этим пользовавшимся, протирал пол и согласился нажарить для Илицы оладушков. Главное – чтобы трубка находилась под боком. Едва раздастся «му-у-у», засидевшийся гость в мгновение ока оказывался у полки, хватал зубра за рога и с придыханием восклицал: – Ноль-ноль?! В ванной и уборной он ставил рекорды скорости, вечером первого дня выскочил с намыленной головой в чём мать родила, учуяв звонок, во-первых, за дверью, во-вторых, за шумом воды. Но неизменно второй фразой следовало: – Трикан! Из театра. – Илица! Какая-то женщина. Вроде немолодая, но не уверен. – Илица! Твоя мама. – Трикан! Тебя. Кто-то с зе-е-ео-оркальным акце-ео-онтом. – Это режиссёр! – прошипел в последнем случае Трикан. – Если он услышал, я тебя закатаю прямо в этот линолеум. И упакую в холодильник, как рулет. Иэ съёжился на диванном уголке, но, пока друг что-то там лебезил, сверлил того взглядом: уже сотню раз мог кто-нибудь набрать, пока он зря аппарат занимает! Кухня Трикана нравилась Иэ. Да и вся квартира без исключения. В понимании пианиста это та самая богемная обитель – немного декадентская из-за антикварной мебели и целого шкафа алкоголя, пестрящая редкими и красивыми вещицами: вазами, зеркалами, конфетницами, мундштуками – вперемешку с внезапно торчащим из шкатулки носком, рассыпанными по полу вафельными крошками трёхдневной давности и мигающей лампочкой на последнем издыхании. Здесь плещется жизнь, бархатно улёгся уют, думал Иэ. Собственное бунгало казалось ему хаотичным и – на расстоянии чётче видно – всё-таки холодноватым, необжитым и с нотками вечной меланхолии. Раньше мелькали вопросы: может быть, мы с Санайном как-то не так устроились? может, мы не предназначены друг для друга? У Трикана мягко, приятно, натянутые струны расслабляются, и хочется растечься по дивану и пролежать полдня желешкой. А дома… Когда нет Санайна, страшно и пусто. Когда есть Санайн, ни на что другое внимание не обращаешь. Поэтому ни разу даже самый далёкий уголок подсознания не ответил «да». Если в комплекте с Санайном должны идти переживания, лишения и неудобства – пусть так. Главное, чтобы был этот черноволосый парень с глазами-звёздами, худой и весь вкусный, от запаха которого сразу становится комфортно. А за наружным уютом можно вот так в гости приходить. К Трикану. Или, например, к кому-то ещё. У кого-то есть миленький домик в местечке, где ходят трамваи. Тихий сад с розами и голубой гортензией, вкусный холодник… Жаль, это жилище теперь на нерушимом замке для одного композитора… Иэ лежал щекой на столе, поставив зубра перед собой, и наблюдал, как кухня и совмещённая с ней гостиная наполняются океанской водой из его воображения. Она тёплая, приятного бирюзового цвета, пронизана солнечными лучами. Иэ, видимо, стал русалкой, раз может дышать и видеть в таком мире. Листья у растений в горшках приподнимаются, словно водоросли, пёстрая скатерть на столике перед диваном расправляет крылья, а из ниоткуда появляются золотые рыбки – не настоящие, такие, как на рисунках. Диковинные, разноцветные – голубые, фиолетовые, с огромными хвостами, и сами тоже большие – с половину телевизора на стене. Они застыли чинно, и вдруг пространство прорезал косяк маленьких жёлтых рыб, очень быстрый и яркий – молнией в воде блеснул. Му-у-у-у! Вода исчезла мгновенно, листья обмякли, скатерть обвисла, а Иэ схватился за трубку. – Ноль-ноль?! – Эм… Иэ? Это был не тот, кого ждал пианист. Но тот, кого даже не мечтал больше услышать. – Ветай?! – Это я. Привет. – Привет! Э… Как ты? – Лучше. Голос звучал совсем не по-ветаевски. Прерывистый и чуть скрипучий. Может быть, он хочет сказать, что отныне никакое общение между ними невозможно? Иэ молчал. Даже вздохнуть лишний раз опасался. – Я ведь обещал: потом поговорим, – произнёс художик. – Вот оно настало. – Тогда выслушай снова, пожалуйста, мои извинения. Иэ навалился всем телом на стол и обернулся рыбой, выброшенной на берег. – Ветай, любимый, это прозвучит странно, но Санайн не хотел причинять вред твоим родителям. Он знал, что это они, и сначала просто просил… Иэ запнулся. – Это не совсем телефонный разговор… В общем, если ты захочешь встретиться, я расскажу… Но Санайн правда старался! – Я знаю. Родители уже немного отошли и описали кратко, как всё было. Их послезавтра выписывают, и мы все вместе уезжаем в Закатск. Я… хм, не думаю, что в ближайшее время хочу слышать и говорить о Санайне. Но хочу видеть тебя. – Я… я тоже! Только жду сообщения очень важного. Должны позвонить вот-вот! Можно я тебя позже наберу? И как ты нашёл этот номер? – Трикан говорил, он сотрудничает с театром «Фонарщик», – сказал Ветай, и Иэ сморщился: прозвучало имя и место. Возможный эксперт прослушки только что получил ключевую инфу. – Мы сходили туда и попросили домашний. Я подумал, твой друг наверняка знает, где ты. А в итоге тебя оказалось легче найти, чем я предполагал. В голове сразу мысли: если Ветаю просто, то всяким службам и подавно? Нельзя здесь оставаться долго, нельзя подставлять Трикана. Они уже потеряли Звею – пожалуй, самого жизнелюбивого человека, которого Иэ встречал. Поначалу он относился к ней с подозрением: ну невозможно так легко переносить боль, уготованную для возлюбленной преступника. Здесь подвох! Но нет, никакой подоплёки не оказалось. Чуть лучше узнав Звею, Иэ увидел, что это её настоящее я. Отстранённость и, чего греха таить, зависть сменились сильной симпатией. Только с женой Пантекля Иэ свободно говорил о том, что его волнует в жизни с Санайном. Трикану он рассказывал тоже подробно, но с купюрами: одно нервное расстройство у того уже есть, питается через пень-колоду, так пусть хоть спит спокойно. Именно ради этого спокойствия Иэ приходилось не раз отдаляться от Трикана. Хвала судьбе и другу, что это принималось без явных скандалов и скрытого недовольства. Трикан грустил и скучал, и Иэ грустил и скучал тоже, и когда очередной опасный вираж Санайн и его пианист проскакивали, друзья вновь воссоединялись, наслаждаясь каждым мгновением вместе. – Ты в порядке? Молчишь долго, – сказала трубка, и Иэ даже отнял её от плеча, будто хотел взглянуть в глаза обладателю голоса. Просто сам не понял, как мог так глубоко задуматься прямо в середине важного разговора. Нервишки дают о себе знать… – Прости меня, пожалуйста. Я… не совсем в порядке. Думаю, ты понимаешь. Я перезвоню. Номер говорить не надо – я сейчас спущусь вниз, рядом стоит таксофон ми-си-до диез второй октавы. Позвони туда минут через семь. Иэ чувствовал себя законченным параноиком и одновременно заигравшимся в шпиона мальчонкой. Он надеялся, Ветай поймёт, что номер таксофона – 3-7-9. Нарочно промямлил быстро и неразборчиво и не повторил. Может быть, вероятные подслушивальщики поленятся прогонять запись ещё раз и разбирать. Ну или в любом случае им понадобится время. – Кстати, – сказал Ветай, почему-то не желая закончить разговор. – Ты сам понял, как меня назвал? Всё-таки заметил. И прокомментировал. Иэ вздохнул и ответил кратко: – Понял. Вырвалось случайно, но это правда. Всё, девять-девять. * Больше всего Иэ боялся, что нужный звонок раздастся в пустой красочной квартире в эти десять минут. Все были на работе, кроме тунеядца-композитора и умненького какаду, только последний вряд ли удосужится поднять – его такому не учили. Жизнь Иэ полнилась зловещими предзнаменованиями, говорящими числами, плохими и хорошими снами и так далее. Он улавливал речь Вселенной – то ли самовнушением, то ли правда открыл дар полумедиума ещё в отрочестве. Чаще всего он знал: произойдёт что-то не слишком радостное. Так и случалось. Вырубался свет посреди концерта, отменялась поездка на Янтарные водопады, терялся любимый браслет с лунным камнем, Санайн не мог вернуться домой в обещанное время, Трикан попадал в больницу с очередным приступом гастрита, отец сжигал пол-амбара… Но иногда везло. Иэ услышал «му-у-у», выйдя из лакированного чистого лифта. Ключи приготовил заранее, но не рассчитал бросок, влетел всем телом в дверь и промахнулся мимо замка. – Твою налево! Это заклинание не помогло. Иэ вообще редко использовал ругательства: считал их бессмысленными. Сейчас не выдержал, но сумел собраться: вдох-выдох, как когда уже сидишь за инструментом, а на тебя смотрит несколько сотен глаз. Назад не сбежать, только вперёд – давайте, пальцы, покажите свою ловкость! Ключ поддался, Иэ влетел в коридор на шестом или седьмом мычании, едва не напоролся на оленьи рога, служившие здесь вешалкой, вильнул в сторону и, стукнувшись о косяк, добрался-таки до кухни. – Ноль-ноль?! – Готов слушать? – раздался хриплый голос, и Иэ сразу представился какой-то бородатый рыжий мужик, хотя он прекрасно знал, что его собеседник русый и бородка у него совсем маленькая, как у служителя веры. * Добрался неплохо. Поезд задержался на два часа, потому что в Зеркальной прошла сильная буря. Сейчас в одном богом забытом городке. Рано темнеет, снег выпадает вечером и тает к полудню, так что на самом деле тут не вечная зима, а ранняя весна каждое утро. К августу и вовсе должно походить на погоду как в Ландышевой в апреле. Дела сносно: жив, здоров, сыт, не замёрз. Да речь не об этом. Пантекль дал Иэ долгожданные инструкции: как говорить с Демечем, на чём делать акцент, о чём молчать, даже если спросит напрямую, и в какой манере вести диалог. К этому времени у Иэ уже была назначена аудиенция. Дело одного звонка – министру образования и культуры Ежседу. Ему молодой композитор, звёздочка страны, впервые пожал руку на третьем курсе, на отчётном новогоднем концерте. Пару раз приходилось являться в министерство, где гордость нации вертели перед носом иностранных делегатов. Иэ терпеливо переносил абсурдное действо, играл, что просили, и быстренько исчезал, пока не затащили на обед. Музыкант выпустился и избежал ловушки в виде госслужбы, из-за чего ведомству стало непросто выцепить его. Но судьба снова свела их с министром – на тех самых чиновничьих приёмах. Они даже обменялись телефонами – сам Иэ не звонил, но изредка помощники Ежседа набирали и нашёптывали, какой он должен дать краткий комментарий по поводу очередного политически весомого происшествия в мире обракульта. Чаще всего это касалось забугорных инцидентов, и надо было заявить что-то в духе: «Я очень уважаю культуру соседей, но, к сожалению, нельзя не отметить тот факт, что она пока не на уровне зменичной. Я рад, что развиваются программы обмена для молодёжи: уверен, это ускорит процесс взаимообогащения двух стран. Жду с нетерпением, когда смогу предложить зарубежному исполнителю сыграть произведение моего авторства». От подобных прокламаций подташнивало, но Иэ знал, что они распространяются только среди подчинённых минобракульту структур: школ и университетов – да пары госизданий. Первые не верили ничему, а вторым не верил никто. Так или иначе, пришёл черёд и Ежседу отплатить за пианистову покорность. Номера Иэ, конечно, не помнил наизусть, но позвонил в приёмную, представился, и его минут через пять соединили напрямую с министром. Иэ попросил устроить в ближайшее время встречу с министром обороны. Ежсед поначалу отнекивался, дескать, ну никак нельзя. Но заход на четвёртый вдруг скумекал, что да к чему, и со скрипом сообразил, что речь может идти о жизни и смерти, а ещё надо бы держать Иэ при себе поближе, потому что последняя его вещица, музпортрет «Пока без названия», всполошила сердца паствы. Утром 21-го числа Иэ уже знал, что 23-го в 13:00 пойдёт в министерство обороны. Отобедает с Демечем, специально отменившим некую важную трапезу. Пожалуй, хороший знак, решил Иэ: может, чиновнику самому нужен этот разговор. * «Уважаемые сотрудники и посетители! Сегодня с 13:00 до 14:00 столовая "Адмиральская" закрыта по техническим причинам. Приносим извинения за причинённые неудобства». Прочитав надпись, кудрявый молодой человек в костюме-тройке усмехнулся и толкнул дверь, на которой висела табличка. Столовая четвёртого этажа в альянсе министерств предназначалась для оборонного ведомства. Но оформлением, к счастью, не намекала на солдатскую кашу или полевую кухню. На одной стене красовался барельеф с рыбой-мечом, на остальных – фрески, где морская тематика сочеталась с изображениями фруктов и блюд. У Иэ перед глазами всё качнулось, когда он только вошёл, словно действительно попал на корабль. Демеча на месте ещё не было, зато два охранника у стола в центре сыграли роль опознавательных знаков – вот куда идти-то надо. Один из них молча указал на стул, когда Иэ подошёл ближе. На столе уже стояли закуски: бутерброды с икрой, креветки, мидии. Иэ заложил салфетку за ворот рубашки и окаменел в неподвижном ожидании. Только взгляд его с любопытством скользил по изображениями, видимым без поворачивания шеи. Санайн и некоторые из его бывшей банды говорили не «Демеч», а «шайтан косолапый» или просто «косолапый». У министра на войне за один далёкий остров, случившейся двадцать лет назад, была деформирована ступня. Он ходил вразвалку, потому что не мог быстрее. Из дверей, противоположных тем, откуда вышел Иэ, министр явился в сопровождении ещё двух охранников. Демеч был в хорошей форме и в свои пятьдесят с плюсом не имел ни намёка на лысину. Семья его состояла из жены, троих детей (две дочки и сын, всем в районе 18–22) и двух молодых любовниц, которые жили у них под видом племянниц жены (клятву давали слиянных фигур). Супруга, в свою очередь, крутила роман с одним из водителей, живших на их территории в отдельной пристройке. Всё это странное, но дружное семейство сумело и на политическом поприще преуспеть, и разжиться несколькими участками (в том числе у озера в Янтарной губернии), и детей вырастить, и себя в угасающих чувствах не полоскать, а пробовать что-то новое. Конечно, столько успехов и породили кличку «шайтан»: явно без чёрной магии здесь не обошлось. – Добрый день, – Иэ поднялся со стула и протянул руку. – Добрый, добрый, – вполне добродушно отозвался Демеч, когда они обменивались рукопожатиями. – Я на свой вкус заказал, ничего? Я здешнее меню прекрасно знаю, рыба, – он поднёс пальцы к губам и причмокнул, – восхитительное творение! И соус хорош! Министр говорил и одновременно устраивался: садился поудобнее на диванчик, закатывал рукава рубашки и с аппетитом оглядывал стол. С первых нот было видно: человек живёт в комфорте и умеет это ценить. – Спасибо, что заказали. Я полностью доверяю вашему вкусу. Демеч покивал довольно, и в это время пришёл официант с вином. С приятным, чуть игривым бульканьем напиток полился в бокал. – Красное, столовое, – комментировал Демеч. – Ничего криминального, исключительно – для здоровья! Тут лицо его лёгкой тенью выдало, что в голове мелькнула другая мысль. В стране сейчас отсутствовал главный по здоровью. – Санайн, Санайн, вот угораздило-то! – безо всяких выступлений перешёл к главной теме Демеч: он заметил, что от внимания симпатичного кудряша с синими глазами не укрылась маленькая перемена в атмосфере. – Бери бутербродик. Иэ положил на тарелку, пока не кусал: рот сейчас нужен не для жевания. – Рад, кстати, поговорить с тобой один на один. У меня… родственница… без ума от твоего творчества. Особенно ей из последнего что-то в душу запало, аж верещала. У неё скоро день рождения – выступишь? – Конечно. – Отлично! С тобой можно кашу варить! – довольно заявил Демеч и проглотил мидию. – А что касается Санайна, вот как скажу. Для меня эта ситуация восхитительна! Лучше, чем фулл-хаус! И я подобного исхода ждал – не скрою. Я знаю Дерана и наблюдал за Санайном. Ну идиот круглый, круглейший! Это я про Дерана, конечно. Подставился сам, да и всех своих «Перепёлочек» подвёл под монастырь. Я, честно тебе скажу, ещё пока думаю, как с ними поступить. А Санайн – вот как тебе кажется: он верный? – Да. Верный, – ответил Иэ, стараясь, чтобы тон его не выдал удивление. – И я так считаю. И если я его вытащу, он ведь отблагодарить захочет? – Да. – Ты чего креветочку не берёшь? Бери-бери, свежие, ручаюсь, зуб даю! Во-от, отлично. Знаешь, говорят, мол, художник должен быть голодным. А тебе как легче сочиняется: на пустой желудок или полный? Иэ осторожно хмыкнул. – На умеренно сытый. – Вот-вот! Духовная пища, конечно, хороша, но и от вкусненького отказываться не стоит. Пральна? – Да. – Значит, смотри, как поступим. Для широкой общественности преступник, чьё имя не раскрывается, будет казнён. Я перетру с Йавом… Это министр информации, если вдруг не знаешь. Никаких личных данных обнародовать не будем. Ну а на самом деле – всё останется по-прежнему. Мне Санайн нужен. Демеч воздел глаза к потолку и, жуя креветку в кляре, задумчиво-мечтательно добавил: – Поднатаскаю его, и через пару лет не только контрафакт под дождём таскать будет. Он хорошо обучаемый в нашем деле. И везучий. Так как, по рукам? Иэ протянул ладонь, Демеч пожал её, издав звук, похожий на довольное кряканье. – Я тогда пойду. Ты извини, что так резко подорвался, у меня в половину ещё одна встреча. Ну ты рад? Всё будет как раньше. Супер! – Ага, – губы Иэ разошлись в улыбке. – Замечательно. – Славно. Ты тут оставайся, столовую до двух велел закрытой держать. У тебя ещё, – Демеч порывисто взглянул на часы на руке. Блеснул золотой корпус из-под рукава, – уф! – сорок пять часов есть. Тьфу, говорю, часов. Минут! Хоть целого кита можно проглотить! В общем, ни в чём себе не отказывай, всё за счёт заведения. Я тебе почтой пришлю приглашение, лады? Планируем в начале июля праздновать. Ну, про то, что я говорил. Именины… племянницы супруги. – Да, конечно, высылайте. – Рад был с тобой познакомиться! – уже стоя и опершись руками о спинку стула, повторил министр. – Взаимно. Только… а… – Что такое? – Ещё есть женщина… Они вместе были в зале гигиены… – А, Зуашка! Да, накуролесила баба. Но я её понимаю – а ты? Иэ кивнул. – Можно ли… И ей как-то помочь? – Мо-о-ожно, – протянул задумчиво Демеч. – Мне от неё пользы никакой, правда... С другой стороны, претензий к ней тоже не имеется. Эх, лады. Раз уж взялся за дело, надо до конца порешать. Одного вытащим, так и другую захватим. Её вообще, насколько я знаю, родственнички мужа собирались таки упечь в психушку. Но ты пойми: ей в стране уже не жить. – Да, я знаю. Пантекль говорил по телефону то же самое. – Так что если уедет быстренько, – Демеч развёл руки, – вообще никаких проблем, хоть сейчас отдам приказ, и выпишется, так сказать. А если опять что надумает или на пару дней задержится – тут уж, это самое, не обессудьте. Вернётся откуда выпустили. – Понятно, – кивнул Иэ. – Мы ей это всё разъясним, не боись. Ясным текстом, как белый день ясным. Она, конечно, начудила, но не глупышка она. Устаканится всё. Демеч сделал глубокий вздох и ляпнул ладонями по спинке стула. – Ну, до скорого! Не переживай, вопрос Санайна решим за день-два. Приятного аппетита! – Спасибо большое. Вам хорошего дня! Демеч вышел оттуда же, откуда приковылял, и все охранники покинули столовую вместе с ним. Иэ подали окрошку. – Как прежде, – прошептал он, глядя в тарелку. Понял, что высматривает в ней отражение Ветая. – Как. Прежде. * Жилой комплекс «Тура», дом 2, квартира Е4 (этаж 5, подъезд 1). Иэ прибыл по названному адресу, консьержке сказал, что в гости. – Да-да, проходите, – сказала та без удивления – предупредили, наверное. Открыла девушка с двумя чёрными тяжёлыми косами, красиво лежащими на плечах. Улыбнулась: узнала. – Привет. Проходи. Голос низкий, вибрирующий. Музыкальное сердце Иэ возжелало или сочинить её портрет, или создать для неё песню наподобие старинной ритуальной – тягучую, гипнотическую. Но другое сердце говорило: нужно найти Ветая, крепко вцепиться в него и увести подальше, не давать смотреть на неё… Странно: реагировало не то, которое принадлежало Санайну. Кажется, появилось третье сердце. Из узкого коридора, где громоздились обувь, шляпы и зонты, они прошли в коридор попросторнее. Помещение оказалось совершенно пустым и могло в лучшие времена служить бальным залом. Отсюда шли три двери: в отделение с кухней, ванной и туалетом, в спальню и гостиную. Иэ не ожидал, что его поведут именно в последнюю. Здесь на скомканной постели сидел Ветай в трусах и полурасстёгнутой рубашке. Рядом с ним лежал какой-то альбом – видно, листал до прихода музыканта. А за спиной Ветая почти на всю стену висело что-то невообразимое. То есть это явно гобелен в абстракционистском стиле, но с преобладающим тошнотворным жёлтым и рваными геометрическими фигурами. Очень экспрессивно, но Иэ в спальню такое никогда не повесил бы. Если б подарили подобное, наверняка передал бы министерству внутренних дел – пусть используют для перевоспитания преступников. Хозяйка подошла к окну, рядом с которым стоял стол. Открыла форточку (здесь было очень душно), выдвинула ящик, достала стопку бумаги и, вернувшись к Иэ, без всяких прелюдий протянула ему. – На. Это мы в универе баловались: рисовали твои музпортреты с закрытыми глазами. – Ты садись! – сказал Ветай, хлопнув по комку одеяла рядом с собой. – Я с улицы… – Ничего! Раздевайся. У Иэ что-то ёкнуло внутри, но одновременно стало очень обидно. Ветай, соблазнительно оголив шею и часть левой ключицы, сидит на двуспальной неприбранной кровати в комнате, где изрядно надышали… На чужой кровати! В чужой комнате! Может быть, даже в чужой рубашке… Как в своих. Иэ примчался сюда сразу после переговоров с министром обороны. Снял костюм, оставшись в майке и трусах телесного цвета. Так он лучше вписывался в расслабленную, но странную атмосферу здесь, в компании полураздетого гостя и хозяйки в домашнем коротком комбинезоне шоколадного цвета. Но едва сел рядом с художником, это невероятное ощущение, когда Ветай близко, перекрыло острую ревность. Хоть они даже не касались друг друга, Иэ чувствовал тепло и запах, подавляющий разум. Пианист представил, что он – банан, завёрнутый в самую мягкую и одновременно прочную кожуру на всём свете. Теперь никто не доберётся, а сам Иэ неминуемо размякнет от комфорта – и блендер не понадобится. Глаза-полумесяцы светят ласково, и на пухлых губах лёгкая улыбка. Неужели простил? Иэ уткнулся в листы и зашуршал ими. Угольные наброски не назвал бы баловством: они вызывали не смех, а тревогу. – Довольно… оригинально. Не знал, что мою музыку можно интерпретировать таким образом. Ветай хмыкнул и откинулся чуть назад, выставив руки за спиной. Иэ бросил на него взгляд украдкой, и время превратилось в вязкую жижу. Она вся пахла Ветаем. Небеса, на эту гибкую шею, этот приоткрытый торс нельзя смотреть, не целуя. Невыносимо. – Я пойду чай поставлю, – сказала хозяйка и исчезла. Иэ понял, что последние пару секунд не дышал. Ветай повернулся к гостю. – Улла. Ты видел её на том портрете за шторой. Вот, познакомил, как и обещал. Иэ слушал его сквозь всю ту же ватную субстанцию. Они сидели лицом к лицу. Музыкант чувствовал, что через секунду лишится чувств от их избытка. Его зрачки, наверное, сейчас захватили оба глаза полностью. Дышать всё ещё было тяжело – приходилось раздувать ноздри. Ветай, мгновенно уловивший состояние человека рядом, протянул руку, и щека пианиста оказалась в его ладони. – Поцелуй меня, – сказал Иэ. Художник, полуприкрыв, как в приходе, глаза, прошептал: – Не здесь… – Тогда я поцелую тебя. Иэ набросился на губы Ветая. То, чем они принялись заниматься, ни секунды не было светлым и невинным. Оба пожирали друг друга, и оба – с лёгким стоном. Когда звук раздался одновременно, Иэ показалось, что он прямо сейчас и кончит. Его рука сначала оглаживала желанную шею, к которой наконец был получен доступ, а затем переползла под рубашку, сжала левую грудь, нащупала затвердевший сосок… Ветая тряхнуло от возбуждения. Иэ никогда не хотел быть в роли дающего, но сейчас его сознание и подсознание вопили: уложить немедленно, сорвать одежду, исцеловать всё тело, схватить за член и взять, взять! Сам Ветай тоже изучал Иэ во всех местах, до которых мог дотянуться. Но пианист был так сконцентрирован на своих действиях и реакции художника, что едва это улавливал. Да, он тоже вздрагивал и тянулся ближе, намекая, чтобы Ветай стянул эту чёртову майку, прижал сильнее, дал укусить нежную кожу у основания шеи… – Подожди, мы же не одни… – хрипло и невнятно проговорил Ветай, уже полностью лёжа на кровати. Руки его были пригвождены к постели ладонями Иэ, бесстыдно сидевшем на нём и касавшимся своим вставшим членом орудия жертвы. Они ещё были в нижнем белье, но это вопрос трёх секунд. – Зачем ты тогда соблазняешь, – пророкотал в забытье Иэ, шумно вздохнул и вдавил Ветая в матрас сильнее. – Потому что не могу не. Я хочу, чтобы ты хотел меня. Так, как я тебя. Иэ смотрел сверху вниз, и у него голова кружилась. Потому что это Ветай, это человек из снов, это художник-комфорт, это любимый, любимый – – Любимый. С этими словами Иэ целиком лёг на Ветая и инициировал ещё один убийственно агрессивный поцелуй. В языке, конечно, нет костей, но у обоих появилось чувство, будто их органы речи уже сломаны. – Чай готов! – раздалось откуда-то из недр квартиры. Улла деликатно предпочла не появляться в комнате. Иэ и Ветай отлипли друг от друга, тяжело дыша. Пианист был на грани того, чтобы взбунтоваться и, наплевав на все приличия, не идти и не пить никакой чай, а запереть себя и свою добычу в чужой спальне. Но – – Через минуту будем! – проорал Ветай на кухню, а на самом деле прямо в лицо Иэ. – Прости, напугал? – Нет, – разочарованно выдохнув, ответил музыкант. Он хотел слезть с Ветая, но тот ласково обхватил за руки выше локтя. – Всё будет. Но в более удобное время, – воркуя, произнёс художник, не спуская глаз с Иэ. – И когда мы останемся наедине. Пришлось подняться, привести в порядок сбившиеся волосы, выровнять дыхание. На шее Ветая уже полыхало красное пятно. Улла ведь тоже из богемы, её это не должно волновать, но стыд никуда не денешь. Что творится-то в последнее время? Взрывы, встречи с чиновниками, больницы и внезапные страстные ласки в квартире, порог которой переступил впервые. Хорошие мальчики так не поступают, усмехнулся про себя Иэ. Но был ли он когда-нибудь хорошим? * Улла красиво сервировала стол: расставила чашки, под ними – блюдца, ложечки, салфеточки. Только чашки были в форме человеческих ушей, а блюдца… Что ж, Иэ решил думать, будто это такой странный рот. Интерьер здесь продолжал шахматную тематику всего жилого комплекса. Паркет в шашечки, на обоях – чёрно-белые фигуры коней, слонов и ферзей. Белые шкафчики, чёрный холодильник. Нарушали строгую гармонию несуразные вещицы вроде посуды странного вида, вырвиглазной радужной салфетки на подоконнике и картины, где на зелёном лице из слёз вытекают красные глаза. – Странноватый интерьер, – не сдержался Иэ. – Это задумка такая – эклектизм? – За странноватый спасибо, – улыбнулась Улла. – Квартиру просто мне мать подарила. Ей выдали в гильдии шахматистов. Она заработала себе на домик в Янтарной, а мне оставила эту. В целом мне нравится оформление, потому не меняю сильно, добавляю немного свого. Низкий хрипловатый голос и плавная речь Уллы гипнотизировали, и трудно было оторваться от лёгкой улыбки и бездонных глаз. Иэ понял, почему Ветай влюбился без памяти. Но сам, кроме чисто эстетического чувства прекрасного, ничего не испытывал. Казалось, будто ему вкололи пару кубиков восхищения Ветаем и Санайном – на всех других вырабатывались антитела, не позволяющие увлечься. – Как прошла твоя встреча? – спросил художник. – Вроде бы хорошо. Демеч… странный. Мне Пантекль, друг Санайна, дал подробные инструкции: как убеждать, какие аргументы приводить. Но вышло так, что Демеч сам все мои доводы и озвучил. Я едва мог слово вставить. – То есть он согласился вытащить Санайна? Иэ кивнул. – И Санайна, и Зуаш. Это там с ними была жена министра здравия. У неё грустная история: муж нарушил клятву сплетённых крыльев, а обвинил её. – Ого! – Ветай посмотрел на сидящую напротив Уллу. – Всё-таки хорошо, когда такие клятвы даются не сгоряча. – Или вообще не даются, – ответила она. – А… у тебя как дела? – робко спросил Иэ, весь сжавшись внутри. Ветай повернулся к нему. На лице улыбка, а глаза хитрющие-хитрющие, точно как у кота избалованного. «Ты ещё спрашиваешь после того, чем мы пять минут назад занимались?» – Неплохо, – очень недвусмысленным тоном произнёс Ветай. – С родителями всё хорошо, бабушка нас ждёт дома. Пока вот живу у Уллы – прямо в её спальне. – Мне диван в гостиной больше нравится. Никому его не отдам, – прокомментировала хозяйка. – А ты чего не берёшь ничего? Не любишь имбирное печенье? – Очень люблю, только я у Демеча перекусил. Пока не могу. Ради приличия Иэ сделал пару глоточков чая. Им предложили настоящий травяной напиток – на вкус смесь из земляники, груши и смородины. Пахло невероятно – пианист даже пожалел, что сыт. – Скоро вернёмся в Закатск, – посерьёзнев, сказал Ветай и отхлебнул из керамического уха. – И ты приезжай. Ты мне обещал. Иэ грустновато хмыкнул. – Да, теперь нам ещё больше нужно обсудить. Получится настоящее заседание. Ветай на кухонном диванчике придвинулся ближе и заговорщически проговорил: – Я вовсе не против, если за этим заседанием последует залежание. Совместное. Иэ в панике дёрнулся. До сих пор не может привыкнуть к этой его манере держать на языке то же, что на уме. С огромными глазами глянул на Уллу. Она, элегантно держа чашку, смотрела на них с весёлой и одновременно мудрой улыбкой. – Всё-таки я была права: моя картина в спальне имеет магический эффект. Её имя соответствует содержанию. – Как она называется? – спросил Иэ. Ветай чуть издевательски захихикал а Улла, ещё сдерживаясь, ответила: – «Побуждение к занятию любовью».