Соната для Санайна и В.

Часть 1

Дождь начался вечером 23-го числа, стучал весь следующий день и, похоже, к утру 25-го не собирался закончиться. Хотя чего думать про это утро: до него целая ночь – бесконечность. В тёмной комнате, в домике, стоящем на полпути между Тесеном и Вишнеей, Иэ беззвучно плакал, уткнувшись в плечо Санайна. Это, конечно, не их родная мансарда. Но и здесь, на втором этаже гостеприимного жилища родителей Иэ, было бы неплохо. Если бы не последние новости. Сначала объявили в эфире канала «В ушах Тесена». Оттуда просочилось в газеты. И на радио. Из столицы – по всей Ландышевой губернии. Скорее всего, до остальных тоже долетело, да и зарубежные издания черкнули пару строк по этому поводу. Демеч обещал, что данные Санайна будут скрыты. Он сдержал обещание – со своей стороны. Были и другие источники. Например, Рича из Молоцка. Одна из «Перепёлочек», лично сражавшаяся с Санайном, была твёрдо уверена, что знает, кто тот самый террорист. Про Зуаш она не имела понятия, поэтому в анонимной записке для журналистов ТВ указала так: «Организатор кровавой бойни – Санайн из Вишнеей, экс-глава преступной группировки "Смоляные бочки", большинство членов которой добровольно сдались в руки правосудия. Все они характеризуют господина Санайна как человека крепких нервов, аморального и готового на что угодно. Примечательно: по слухам, террорист в весьма близких отношениях с известным композитором Иэ из Вишнеей». Министерство обороны разослало всюду опровержения. Но шестнадцать сотрудников разных СМИ успели достать Трикана – как известно, хорошего друга композитора. Пришлось поспешно удирать, чтобы богемный островок не истоптали сотни ног в лакированных туфлях. Адрес композитора Иэ из Вишнеей тоже не был тайной: некоторые журналисты раньше брали интервью у него дома. Потому у тоскующего без хозяев бунгало собралась делегация газетчиков и телевизионщиков. Некоторые разведали, где живут родители музыканта. Но прибыв в местечко посреди ничего, между столицей и небольшим городком, увидели не дом, а носы самолётов. Кунций, отец Иэ, выставил своих любимых птичек по периметру участка, вышел к журналистам и сказал: – Ребята! Если вас интересуют мои самолётики – милости прошу, ходите, рассматривайте, задавайте вопросы. На всё отвечу, всё покажу. Если вам нужно что-то другое – об этом я разговаривать не намерен. Кстати, я не советовал бы вам стоять близко к машинам. Они у меня, сами видите, не первой молодости. От самопроизвольного качения не застрахованы. А несчастных случаев никто ведь из нас не хочет. Репортёры потоптались-потоптались да разошлись. Тем временем Ен, мама Иэ, вручила сыну постельное бельё и полотенца и отправила наверх. – Отдохните хорошенько. Папа утром отвезёт вас на вокзал. – Только приехали – опять в путь, – глядя перед собой, со вздохом ответил Иэ. Мама обняла его и заодно захватила Санайна. Немного неудобно было: наволочки, пододеяльник и прочее остались в руках. Поэтому объятия не продлились долго. – Сладость моя, вы ещё построите уютное гнёздышко. Тот коттедж, думаю, продать придётся. Но у вас будет место лучше, ярче, светлее! Помни об этом. И идите спать. Чуть позже Иэ спустился. Мама читала на кухне журнал о прикладном искусстве. – Ма. – Что, дорогой? Иэ сел за стол и спросил, глядя на свои пальцы на вязаной скатерти: – Как ты теперь… относишься к Санайну? Ен отложила журнал, сняла очки и положила их на обложку с глиняными горшочками и кружевными салфетками. – А ты? – Так же, как раньше, – без колебаний ответил Иэ. – Я люблю его и буду с ним до конца. Ен кивнула. – Ну, не могу отрицать, что я была шокирована, – сказала она. – Конечно, и папа, и я понимали: то, что ты подразумеваешь под «Санайн занят в торговле», отличается от обычных представлений о такой работе. Тем не менее мне казалось, я хорошо его знаю. Теперь уже не уверена. – Ты хорошо его знаешь, – твёрдо ответил Иэ. – Он такой, как ты думаешь. Своих не даст в обиду. Ради меня готов на всё. И… жесток только к предателям. Ен после паузы произнесла: – Пусть твои слова окажутся правдой, родной. Я спорить не стану, да тебе это и не надо. Будь с тем, с кем поклялся. И помни: у тебя всегда есть мы. Мама ласково потрепала сына по плечу, погладила по голой руке (Иэ уже переоделся в летнюю персиковую пижаму). Тот взял Ен за кисть и уткнулся носом в костяшки её изящных музыкальных пальцев – явно от неё в наследство получил такие же. – Спасибо, мам. Она всегда находит нужные слова, но говорит при этом не кривя душой. Бесценно. * И вот теперь, оставшись в темноте, Иэ дал волю слезам. Они вымывали напряжение и тревогу уходящего безумного дня. Но очень печально – Санайн тоже плакал. Он не вздрагивал, не всхлипывал. Иэ не требовалось взглянуть на него, чтобы убедиться. Музыкант знал: когда тело Санайна вот так напряжено, когда руки обнимают возлюбленного слишком цепко – солёные капли омывают прекрасное лицо. Они молчали. Оба знали, что скорбят по утерянному дому и прекрасному спокойствию. Былые времена, как теперь оказалось, были благословенно тихими. Немного волнений, чуток контрабанды и совсем кроха опасностей. А теперь – ни дома, ни равнодушия окружающих. Вероятно, с музыкальной карьерой придётся попрощаться. Демеч заберёт навыки Санайна и талант Иэ. Цепной бандит и пианист в клетке. Только удивительным было, что, думая обо всём этом, Иэ накручивал себя, вопреки ожиданиям, не до тошноты и невозможности дышать. Он знал, куда они поедут завтра. К Пантеклю в Зеркальную, конечно. Его нельзя оставлять одного. А потом – сразу в долину света, мягких волн, запаха Ветая. Алогичное, но непобедимое ожидание: Ветай спасёт их всех. Вероятно, и они его – от его чёрно-белых демонов. Всё сможется, надо только воссоединиться. Этот человек не пришёл просто так из сна. Не вынырнул шутки ради из подсознания. Этот человек – удивительный ответ, ароматная мелодия, ласковое, не палящее солнце. Иэ и Санайн – заблудшие паломники, молодой художник – нежный жрец. Нужно только держаться друг друга. Мысли-образы успокаивали. Почувствовав, что проваливается в сон, Иэ крепче прижал к себе любовь всей жизни, чтобы насытить того своей расслабленностью. Санайн, закрывшийся на сотни замков, через некоторое время откликнулся, впустил свет в грудь, переживавшую болючее душетрясение. – Я делюсь с тобой миром силой своей любви, – пробормотал Иэ. Ну и пусть слащаво, зато искренне. – Спасибо, – сверху над ухом голос Санайна. – Я верну нам беззаботные дни, моё бездонное счастье. – Договорились. Сейчас я обнимаю тебя, и мне этого достаточно, чтобы спать крепко. Санайн чмокнул Иэ в макушку. – Да, надо спать, любовь моя. Только дай мне исцеловать твоё лицо. Иэ не стал сопротивляться. Подполз повыше, подставляя родным губам щёки, нос, лоб, подбородок. Они слишком устали, чтобы предаваться страстной любви. Но это пока, думал Иэ. В Закатске все чувства расцветут, воспрянут. Много часов из одного помещения с Санайном композитор выходить не планирует. * Так и произошло. Правда, началось ещё в Хружеве. Они с Пантеклем путём телефонных экивоков условились встретиться здесь. Городок славился огромным вечномёрзлым озером, по льдине которого расходились вены-узоры, хрупкие, как хрусталь, изящные, как кружево. Завораживающее, магическое зрелище. Вдохновляющее на любовь. Летний морозец кусал щёки, и после наслаждения природной красотой хотелось глотнуть глинтвейна, согреться у очага и поделиться своим восхищением с человеком рядом. Они провели здесь только одну ночь, а спали часа два. В номере топили хорошо, но Иэ с Санайном словно выпрыгнули из другого, тропического измерения. Мокрые от пота, со спутавшимися волосами и абсолютно голые, двое любовников не могли отлипнуть друг от друга. Кожа их склеилась – и оторвалась бы, обнажив мышцы да кости, если б они хоть на пару сантиметров разделили тела. Они исцеловали друг друга везде, где могли достать – снаружи и внутри. Иэ очаровательно-похотливо посасывал член Санайна, и глаза творца, артиста, обычно глубокие и чуть печальные, горели синим дьявольским пламенем, прожигали лобок, пупок, солнечное сплетение, кадык, подбородок, нос, лоб Санайна – превратили контрабандиста в решето, пока он сам терялся в наслаждении, запустив одну руку в копну кудряшек, а другой скомкав краешек простыни. Шумные вздохи переходили в стоны, а стоны – в порыкивание. Когда работало Санайново сердце Иэ, горло он использовал не для пения, а пальцы – не для клавиш. Мозг вообще отмирал, оставляя на прощание простые желания – быть с Санайном, трахаться с Санайном, доставлять удовольствие Санайну. После минета и перерыва на пару минут Санайн взял Иэ сзади. Тонкая талия и округлые ягодицы Иэ сводили его любовника с ума. Вдобавок открывался вид на красивую белую спину, родинку под левой лопаткой и разбросанные по плечам кудри. Иэ глубоко прогибался, сильно упирался ладонями в кровать и стонами, похожими на вопли мартовского кота (но очень мелодичными!), доводил Санайна до исступления. Он не понимал, что хочет делать: ускориться, сдавить властно две аппетитные половинки, заставить любимого кричать ещё громче, поднять его задницу ещё выше, а самого поставить на локти, – поэтому делал всё и сразу. Хватал член Иэ, твёрдый настолько, что, кажется, аж гудит от напряжения, и через полминуты доводил до разрядки, а дальше полностью сосредотачивался на том, чтобы беспрерывно двигаться вперёд-назад, вперёд-назад, слушая шлепки и хлюпанье, дрожание кровати, не желая останавливаться никогда. Потом Санайн брал Иэ в ванной, впечатывал его щёку в холодную поверхность зеркала. Этого не хватало – они пошли в общественную баню, открытую ночью. Санайн сделал Иэ сначала обычный массаж, потом эротический, а потом пришёл какой-то мужик и помешал им, но они удалились в тёмный уголок, и Иэ на коленях стал отсасывать Санайну, нарочито громко причмокивая, чтобы незваному гостю было завидно, чтобы у него встал и он смущённо ретировался. Завершили снова на кровати. На этот раз не торопились. Иэ лежал на спине и умолял душить его. Санайн осторожно сжимал обе руки на его шее, двигаясь медленно, рассматривая подрагивающие ресницы полуприкрытых глаз, вслушиваясь, как сглатывает удушаемый. Дикую жажду друг друга они утолили, теперь просто не хотели разъединяться. Поезд уходил на следующее утро, в восемь. Иэ вздохнул с облегчением, после того как забрался в вагон и устроился на нижней полке купе. От Санайна шатало – не только из-за того, что творили они вчера со своими телами. Иэ чувствовал себя одурманенным любовью. Санайн тоже словно спал на ходу. Прижавшись друг к другу и переплетя пальцы, они покачивались в такт поезду, а Пантекль напротив старательно пил чай в красивом подстаканнике и не пропускал ни одной детали в окне. Зима неспешно и аккуратно превращается в лето: с земли и крон исчезает белый пушок, потом мелькают деревья чуть приодетые, позже – цветущие и, наконец, буйно-зелёные. Зрелище и правда интересное – если смотришь по собственному желанию, а не потому, что заперт в помещении с больными, у которых постоянные приступы неконтролируемой любви. Да, при Пантекле миловаться, обниматься, тереться щеками и прочее неэтично, не по-братски. Но Иэ ничего не мог с собой поделать. От Санайна снова шёл запах свежего арбуза. Музыканту в полудрёме вдруг подумалось, что это из-за образа жизни: постоянные скачки через границу – вот и понабрался экзотических ароматов. Хотелось попробовать этот запах на вкус: ухватить губами мочку уха, лизнуть шею, укусить за челюсть. Санайн глубоко вздыхал в ответ на эти ласки и не переставал перебирать кудри своего пианиста. Пантекль в итоге надолго вышел. Наверное, полпути провёл в тамбуре, бедняга. Хотя, судя по долетающим иногда оттуда громким голосам, познакомился с какими-то попутчиками. К счастью, из Зеркальной в Безбрежную ехать только часов пять. Пантекль успел и накуриться, и наговориться, и чаю у соседей напиться, а Иэ, голодный, как бродячий волк, думал только о том, как бы поскорее добраться до кровати и устроить второй акт ночных похождений. На краешке сознания помнил: в ярком красивом городе с потрясающими закатами есть кто-то тёплый, к кому, собственно, они и едут. Серьёзно подумать об этом он собирался позже – как и о том, что у них теперь нет дома, работы и честного имени, а музыкальная карьера, возможно, на волоске из-за испорченной репутации. Каким бы ни был Иэ рафинированным и тревожным, он не мог накручивать себя сейчас. Рядом был Санайн, тоже удивительно спокойный и готовый одаривать любовью и получать её в любую удобную и неудобную секунду. Когда эмоции без стыда обнажены, когда под приятный монотонный стук проносятся за окнами яблони, алыча и уже даже абрикосы, получается жить только в моменте. * Тёплым летним вечером Ветай возвращался домой. Он вышел просто прогуляться, а фотоаппарат взял по привычке и по привычке же снимал. Наслаждался глубоким бархатным небом, улицами с разным освещением – гирлянды лампочек между домами сменялись парочкой фонарей в угрюмоватых закоулках, – приглушённым говором, болботанием диктора и звоном посуды из-за ставен, стрекотанием кузнечиков снаружи, обнимающим тело теплом. Стоило лишь на пару дней съездить в Тесен, чтобы снова вспомнить, как дома хорошо и как по-плохому странно в столице. Ветай улыбался сам себе и похож был на довольного кота (хотя, конечно, не знал об этом). Он искренне наслаждался вечерним променадом и в итоге намотал приличный такой круг: дом – круглосуточный супермаркет в паре кварталов от центра и обратно. По дороге купил и сжевал ту самую жвачку, которая, как говорят, осталась только в Безбрежной – маленькие брусочки, завёрнутые в фантики разных цветов со всякими бессмысленными изречениями. Ветаю попалось: «Тёмно-вишнёвый – плесни в бокал вина, когда в сердце весна». Вернувшись домой, поднялся на второй этаж, чтобы положить фотоаппарат. Хотел посмотреть с родителями телек в большой гостиной, но в дверь позвонили. – Открою! – крикнул Ветай, спускаясь по лестнице. На пороге стояли двое молодых мужчин. При виде одного пробрал очень неприятный холодок, второго – распустилось в душе счастье. – Привет, – неловко улыбаясь, сказал Иэ. – Извини, что поздно. Мы пришли… просить прощения. Первое, что бросилось в глаза Ветаю, – подтёки на нежной шее, выглядывающей из-под белого воротничка матроски. Он перевёл взгляд на Санайна и, мобилизовав каждый мускул на лице для придания ему более-менее приветливого выражения, указал рукой в сторону коридора. Вообще, он не хотел, чтобы папа с мамой лишний раз видели фигуру этого разбойника, террориста. Но и выгонять с бранью сильного желания тоже не было. – Па, ма, у нас тут… Некий гость внезапный. Родители, полулёжа в обнимку смотревшие музыкальную комедию с жестокими шутками, повернули головы к двери и так и замерли, когда в уютную гостиную прошёл широкоплечий преступник в чёрной майке без рукавов. Человек этот застыл прямо под сосульками домашней хрустальной люстры. Сложив руки в молитвенном жесте, он слегка наклонил голову и произнёс: – Добрый вечер. Я не хочу надолго нарушать ваш покой. Я пришёл каяться. Мава и Воле приняли сидячее положение, более формальное. Мава оправила подол домашнего сарафана в красные маки, прикрывая колени. Родители Ветая смотрели настороженно, но не враждебно, и Санайн счёл это благоприятным знаком, чтобы продолжить. – Я не хотел причинять вам вред, я… Но я не мог гарантировать, что с вами ничего не случится. Вы просто… оказались в дурное время в дурном месте, а я этим воспользовался, чтобы отомстить врагам. И сейчас – я не прошу меня простить, но я выражаю искреннее раскаяние и пожелание вам прожить долгую и спокойную жизнь. С этими словами Санайн стал на колени, трижды приложился лбом к мягкому ворсу (он и рад был удариться о доски, но почти всю гостиную занимал пунцовый ковёр) и на третий раз застыл в челобитной позе. Он чувствовал, что сзади в дверях стоит Иэ, мысленно подбадривающий и одновременно молящий вместе с ним. Родители бросили в сторону входа пару удивлённых взглядов, мол, а это кто такой, но Санайн под конец сумел завладеть их вниманием целиком. Прошло несколько секунд. Мама и отец Ветая оцепенели на диване, Санайн превратился в покаянный камень, вокруг люстры вился шустрый мотылёк, стукаясь о прозрачные сталактиты. На экране беззвучно скакали люди возле ярких синих машин, вертя красно-белыми зонтиками. Иэ, едва дыша, наблюдал за этой сценой у порога, а Ветай подошёл сзади, положил подбородок на правое плечо (справа – ангел), но не обнимал. Пианиста сразу обдало волной любви и спокойствия, он прижался ухом к шелковистым волосам, и Ветай тоже подался ближе. Иэ надеялся, что от них двоих исходит умиротворение, которое поможет Санайну. – М-да, не думала, конечно, что к нашим ногам террорист падёт, – произнесла Мава, разбив немую сцену. – Передавали, что вас арестовали и, скорее всего, казнят. – Байки, – ответил за Санайна Ветай. – Чтобы общественность мирно спала. А так он нужен властям. – Ясно, – проговорил Воле. – Ну, молодой человек, ступайте с миром. Мы же видели, как вы действовали тогда. В какой-то мере это можно назвать даже… благородным? Мава покивала. – По закону «кто сильнее, тот и прав» мы должны благодарить вас за то, что сохранили нам жизнь, – заметила она. Санайн помотал головой – потёрся о ковёр. – Мне не нравится этот закон, – глухо произнёс он. – Я живу по нему всю жизнь и устал до чёртиков. – Ну что же – в ваших силах это изменить. И, насколько мы можем видеть, вы на верном пути. Мава была права – и неправа. Изменить можно. Но не в их случае. Иэ вздохнул и произнёс: – Мы привезли вам пледы из шерсти зеркальной овцы. И сыра из Молоцка. И хружевской горелки. А ещё ландышевых духов и тесенских сладких крендельков… – Это не замолить вину, это искренне! – поспешно перебил Санайн, подняв наконец голову. Мава встала, потрепала его по плечу и заставила подняться. Иэ в это время всучал гостинцы Ветаю и Воле. – И перед тобой тоже каюсь, – встретившись глазами с Ветаем, сказал Санайн и хотел снова пасть ниц, но и Мава, и сам Ветай удержали его. – Я принял твоё покаяние. Не беспокойся, – лаконично ответил на это художник. И обратился к родителям: – Па, ма, мы прогуляемся ненадолго. Кое-что ещё обсудим. * Море волновалось – большие волны с шумом накатывали на берег. Во тьме видна была только пена. Шипела, взрывалась и исчезала. А сам Пена стоял на своём прибрежном участке, пил мятную медовуху и глядел на спутников. Санайн взял простое светлое пиво, а Иэ не изменил себе в любви к экзотике – потягивал пивной напиток со вкусом манго-маракуйи. Никто не садился. Смотрели один на другого и не знали, как начать. – Давайте… обсудим наши отношения, – наконец неловко промямлил Иэ. – Санайн. Любовь моя, ты знаешь, что мои чувства к тебе безграничны и неиссякаемы. Но… появился ещё один человек. – Знаю, счастье моё. – Как ты… к этому относишься? – Я уже говорил. Я не против. И мне спокойнее знать, что за тобой присматривают, пока я не рядом. – Нет, – вмешался Ветай и хлебнул медовухи. – Вопрос в другом. Под всей этой благородной шелухой – что ты на самом деле чувствуешь? Скажи прямо. Санайн тоже отпил из своей бутылки и упёр руки в бока, не сводя глаз с песка, в темноте кажущегося сплошным чёрным пластилином. – Мне больно. Мне обидно. Это ты хочешь слышать? Но я не властен над чувствами Иэ. И я знаю, что он правда не бросит меня, что он не охладел ко мне. Но… Санайн резко вскинул голову и пробуравил Ветая взглядом. Чёрные звёзды блестели во тьме. – Честно – лучше бы тебя не было в нашей жизни. Сказав это, бандит горько вздохнул. Иэ приблизился к нему и мягко погладил по левой руке, приобнял. Ветай сделал пару фирменных кивков – так он вёл себя, когда слова собеседника совпадали с его ожиданиями. – Я чувствую себя виноватым перед тобой, Санайн. Но и я не властен над сердцем. Я давний поклонник пианиста Иэ. А когда я встретил человека Иэ, я снова обрёл любовь. Некоторое время они молчали. Иэ вертел перед собой бутылку, не столько разглядывая стекло, сколько его прощупывая. – Что до меня, то мне правда дороги вы оба. И если вы поставите передо мной ультиматум, дескать, надо выбрать кого-то одного, – я откажусь. Нарушу клятву и погибну – пусть. Всё лучше, чем альтернативы. Я ненавижу их. Ненавижу дилеммы. Я хочу и тебя, любовь моя, и тебя, любимый. Он опустил бутылку на землю. Одной ладонью нежно взял Санайнову руку, второй – Ветая. – Я предлагаю попробовать так. Ветай приезжает ко мне, или я к нему – когда захотим. А всё остальное время, как и прежде, я с тобой, Санайн. Пока это тестовый вариант – может, со временем изобретём что получше. Как вам? – Согласен, – отозвался Ветай. – Чем мучиться от моральных укусов, начнём хотя бы так. – Хорошо, – сказал Санайн. – Я уже говорил, что хорошо. Если вы специально не будете выводить меня на все эти душещипательные разговоры, я не буду возмущаться. И если Иэ будет счастлив, я – тоже. Музыкант чмокнул в щёку своего клятвоносца и потом – свою музу и родственную душу. – То, что мы делаем, в какой-то мере безумно, но не уникально. Я верю в нас. За любовь! Он поднял бутылку и первый вытянул её вперёд. Санайн с Ветаем послушно чокнулись. – И кстати. Приглашаю вас на свой день рождения. Послезавтра. То есть уже завтра. Я хочу снять яхту. Возьмём Пантекля, и Трикана с Илицей я пригласил. Ты можешь позвать Уллу, если хочешь. Добро? Ветай вместо ответа поцеловал его в плечо. Санайн нежно боднул носом в ухо. И Иэ, пусть это было и странно, ощутил себя в этот миг как никогда правильно.

Часть 2

Солнце сияло на воде, и молодой человек в солнечных очках, плавках и полупрозрачной розоватой тунике подставлял лицо жёлтой звезде. Он изящно лежал на палубе, держа бокал с вином, и все присутствующие молча любовались стройными ногами и красивым изгибом талии. – Произведение искусства, – причмокнув, сказала Улла Ветаю. Тот же лишился дара речи и созерцал эту картину с весьма бодро бьющимся сердцем. Его надо нарисовать. Исцеловать и нарисовать. Когда Иэ хотел, он действительно был сама грация. Правда, эту свою сторону раньше открывал только Санайну. Теперь же испытывал некое глубинное наслаждение, чувствуя на себе растерянный, влюблённый, вожделеющий взгляд Ветая. Это кружило голову, тем более что сам художник отнюдь не оставлял равнодушным. На нём, как и судьбоносной позапрошлой ночью, был традиционный у безбрежновцев наряд – платье с широкими рукавами и вырезом, открывающем ключицы, иногда – плечи. Доходило оно до колен. И если вчера Иэ видел домашний вариант, то сегодня – нарядный, багряный и расшитый золотыми нитями, с кисточками, регулирующими вырез на шее. Сейчас он был максимально открытый: ещё чуть-чуть – и платье сползёт с гладких плеч. Но не сползало, и оттого почти всё, о чём Иэ думал, – надо коснуться, оголить эти плечи. Он не должен остаться в одежде. Они уже накупались, насытились, поздравили именинника, выпили вина. Яхту арендовали вместе с капитаном, так что, пока он бдил, могли позволить себе дрейфовать в блаженстве. К сожалению, не все из приглашённых смогли явиться. Санайна срочно вызвал Демеч на задание, и Иэ собственноручно чуть ли не вытолкал возлюбленного на вокзал: считал, что не стоит испытывать терпение того, кто выручил из серьёзной передряги и даже потом помог утрясти вопрос с оглаской. – Я мало что могу дать тебе, счастье моё, – сказал Санайн на вокзале вчера в восемь вечера. – Но кое-какие заграничные вещички я приберёг для твоего дня. «Вещичками» оказались нотная тетрадь с очень качественной бумагой и металлической закладкой в виде радуги над водопадом, а ещё хрупкая цепочка на шею, тонкая, но на свету переливающаяся просто невероятно. – Я люблю тебя, Санайн, – сказал Иэ после нескольких минут нечленораздельных, но восторженных возгласов. – И всегда буду любить. Не потому, что ты подарил мне столько красоты. То есть не только поэтому. Он, поставив на подоконник вокзального окна красную коробку с деньрожденными прелестями, обнял Санайна что есть мочи. – Ты потрясающе нежный и сильный человек с прекрасной душой. Благородный и верный. Помни это, пожалуйста. И я всегда с тобой, всегда на твоей стороне. Выполни поручение Демеча и возвращайся скорее ко мне. – У-гу, – ухнул Санайн ему в плечо, и в этом полусовином звуке слышалась слабость и нежность, обычно не свойственная контрабандисту, но прорывающаяся в минуты, когда он не способен сдерживать чувства к своему пианисту. У Иэ сердце пропустило несколько ударов кряду. Посадив Санайна на ночной поезд, почти именинник чуть ли не до рассвета прослонялся из угла в угол своего номера в отеле. Страхи не одолевали его, потому что он вёл мысленный диалог с Триканом. Последний не успевал на торжество. Спектакль, в котором участвовали и он, и Илица, перенесли на пораньше, о чём флейтист, естественно, не сообщил Иэ. – Я подумал, тебе не до того. Ты же в опале, – виновато отозвался друг. Но обещал приехать на следующий же день. – Ну тогда никакой тебе яхты! Будешь сидеть в ресторане и давиться разноцветной едой! – беззлобно буркнул Иэ и поколупал ногтем наклейку – огненное сердце, которое кто-то нацепил на стекло телефонной будочки в фойе отеля. Ему казалось, он хотел излить душу, выпустить реки слов и, может быть, водопады из глаз. И чтобы Трикан был внимателен и помогал советом. Но когда ночью воображаемый друг воображаемо слушал монолог, выяснилось: все метания композитора сводятся к нескольким простым фразам. – Трикан, я безумно люблю двух человек. Думаю, это ненормально. Нестандартно по меньшей мере. Однако ни я никогда не обманывал сердце, ни оно меня. Мне нужны они оба. Ничего нового в этой карусели мыслей изобрести не удалось. Оставалось примириться с положением и лечь хоть немного вздремнуть. Теперь на яхте, где были Ветай, Улла, Пантекль, портрет Звеи, письмо от Зуаш и безымянный капитан (он представился, но Иэ не запомнил имя), виновник торжества хотел, чтобы остались только он и человек из его снов. Остальные, конечно, чувствовали напряжение, электризующееся в воздухе. Но куда им деться – не с подводной лодки, но тем не менее с судна, дрейфующего далеко от берега? Самому же Иэ было неловко говорить: «Дорогие гости, сам не знаю, зачем я вас пригласил. Было весело, но теперь, пожалуйста, оставьте нас в покое. Я хочу делать с этим вот парнем вещи, которые вам видеть не нужно. Уплывайте, господа». Пока он лежал и мелкими глотками потягивал вино, делая вид, что беззаботно отдыхает, к нему подобралась Улла. – Слушай, дорогой, всё классно. Но не мог бы ты вернуть меня на берег? У меня поезд через полтора часа, боюсь не успеть. Завтра лекцию в частной галерее читаю, не хочу подводить клиента. – Так, может, мы проводим… – Нет! Нет. Провожать не надо. Просто приземли меня. Причаль. Хорошо? Спасибо, родной. Художница одарила Иэ своей красивой улыбкой и отошла. Вообще, когда пианист говорил: «Ты можешь позвать Уллу», – не ожидал, что Ветай так и сделает. Это во-первых. А во-вторых – она взяла и приехала, хотя они виделись-то раз в жизни. Но сейчас она превратилась в спасительницу. Пантекль, естественно, не остался на одной палубе с двумя индивидами, пожирающими друг друга глазами. Он увязался за Уллой, прихватив портрет супруги и письмо соучастницы. К слову, они с Зуаш несколько раз созванивались, но лишь на пару минут: в этой стране прослушки боялся, кажется, каждый первый. Рапортовали друг другу: всё в порядке, я на свободе. Зуаш без проблем пересекла границу и пока обустраивалась в Кратнице. Планировала через пару дней взяться за поиски работы, а дальше – жить нормально, без интриг, без засыпаний с пистолетом под подушкой. Примерно это она и описала на бумаге. И обещала позвать в гости, когда быт наладится и нервы подуспокоятся. Поселилась в маленьком городке-долгожителе, пропитанном историей, так что теперь ноги её касались двухтысячелетних булыжников, а тело отдыхало в двухкомнатных апартаментах, построенных четыреста лет назад и переживших пару нежных ремонтов. По почерку, да и по содержанию, видно было, что автор послания не совсем уравновешенна. Но Пантекль, Санайн и Иэ, вместе читавшие, понадеялись: если она не приукрашивает, дабы сберечь спокойствие адресатов, тамошняя атмосфера вскоре пойдёт ей на пользу. И все трое, дойдя до конца письма, торжественно пообещали друг другу проведать Зуаш непременно. И постоянно поддерживать с ней контакт, разумеется. Иэ на некоторое время задумался об этой женщине, пока мало ему знакомой и понятной, благодаря чему возвращение на берег оказалось не слишком медленно-мучительным. – Спасибо. Это всё. Мы сходим, – сказал он капитану. – У вас бронь до одиннадцати вечера… – Ничего страшного. Деньги не нужно возвращать, – торопливо говорил Иэ, спиной чувствуя тепло приближающегося человека. Ветай подошёл вплотную и слегка, одним пальцем, касался голой руки именинника, пока тот убеждал капитана, что к нему и к яхте «Ведущая к солнцу» нет претензий. Художник сам себе довольно усмехнулся, увидев, как, несмотря на жару, на коже, которую он ласкал, появились мурашки и приподнялись волоски. С Пантеклем и Уллой они простились на причале. Пантекль уже не пользовался костылями, но ходил пока не слишком резво. Улла поймала электротакси и обещала сначала завести друга Санайна в отель, а потом уже мчаться на вокзал. Ветай и Иэ остались наедине. Было около девяти вечера, солнце оставалось достаточно высоко, но небо уже начинало окрашиваться в фирменные закатские цвета. Розоватый переходил в оранжевый, а тот – в лёгкий, еле различимый салатовый. Основная часть неба пока сохраняла чистую лазурь, и казалось, будто на однотонное полотно с жёлтым кругом плеснули смесь красок, давшую маленькое пятнышко. Но оно неизбежно станет расползаться, думал Иэ, заворожённо глядя через плечо Ветая. Нужно было о чём-то думать и куда-то смотреть. Потому что на самого Ветая – до дрожи страшно. Тот, ласково улыбаясь (теперь казалось очевидным, что улыбки у них с Уллой очень похожи: кто-то у кого-то перенял), взял Иэ за руку. Пальцы их переплелись. – Посидим на моём пляже? – промурлыкал художник. Тон был привычно соблазняющим, но в нём сквозил холодок волнения. Иэ кивнул. Всё время, что они шли, не мог оторвать взгляда от Ветая. Кожа его в лучах вечернего солнца лоснилась, будто покрытая маслом. Черты лица – чуть приплюснутый нос, пухлые губы, аппетитные щёчки – казались необыкновенно чёткими, словно обведённые чёрным карандашом. «Немудрено, что ты создаёшь прекрасные картины: ты сам – прекрасная картина», – промелькнуло в голове Иэ. Думает ли так же о нём и его музыке Ветай? Но тот не был настроен на разговоры. Он целеустремлённо двигался вперёд, крепко сжав изящную руку музыканта. Мягкие волосы разлетались от быстрого шага. При такой сосредоточенности мандража прибавлялось. Они миновали набережную, уже сиявшую курортными весёлыми огоньками и подсветкой ресторанчиков, баров, аптек и фруктовых лавок, и спустились на пляжи. Людей здесь было довольно много – законно отдыхали на своих законных участках, плавали, играли в волейбол, перекусывали или просто валялись. К везению – огромному везению – соседние с Ветаевым пляжики пустовали. Художник достал из маленького набедренного кошеля ключ, отворил калитку. Пока закрывал уже изнутри, Иэ не торопясь двинулся к морю. Оно не было спокойным. Волны шумели, пенились, брызгали в лицо. Оставив на берегу сандалии и сумку с деньгами и ключами, но не снимая тунику, музыкант вошёл в воду. Тёплая. Разноцветное пятно захватило небо уже наполовину. Иэ не смог долго любоваться им: чтобы устоять перед напористыми волнами, нужно было идти вперёд. Музыканта обогнал художник. Ветай бодро вошёл в воду по пояс, и подол его платья вместе с широкими рукавами распластался по зеленовато-золотистой поверхности. Неожиданно возникла залётная высокая волна. Она едва не сбила Ветая с ног и окатила всего водой. И он стал ещё краше. Мокрый, золотистый, лучистый, с элегантно прилипшими ко лбу прядями. Он обернулся, улыбаясь мягко и немножко робко. Но в глазах-полумесяцах светилось счастье. Иэ, шатаясь, добрался до него. Они стояли друг напротив друга, покачиваясь от морских ударов в бока. Иэ положил руки Ветая на плечи, а тот – ему на талию. Казалось, васильковые глаза пианиста занимают почти половину бледного, но уже покрасневшего от солнца лица. Ветай нежно поцеловал Иэ в лоб. Словно получив разрешение, музыкант проскользнул под ткань платья и сжал округлые плечи. Погладил, вернулся к ключицам. Прошёлся так ещё раз. Ветай потянулся ближе, и их губы сомкнулись. Иэ обхватил ладонями щёки художника, нежно поглаживая за ухом, а Ветай сначала крепче сжал талию композитора, но быстро переместил руки на плечо и шею, сжимая загривок, где уже начинались игривые кучеряшки. Воздух всё ещё был жарким, вода – тёплой. Стремительно расползалось по небу разноцветное пятно. Иэ и Ветай углубляли поцелуй, отрывались друг от друга на миг, переводя дух, смотрели друг другу в глаза и возобновляли ласки. Очень скоро между ними не осталось ни сантиметра пространства. Розоватая туника и багряное платье слиплись, а их обладатели несколько раз чуть не падали то на бок, то на спину. Надо выбираться из воды. Из-за мокрой одежды они потяжелели. Выходили на берег медленно и неловко: Ветай впереди, а Иэ сзади. Когда художник пошатнулся, Иэ обхватил его за талию и уже не отпускал до самой земли. На берегу Ветай сразу же вынырнул из мокрого платья. Красивый наряд превратился в неприглядную тряпочку, и рядом с ней спустя секунду примостилась похожая вторая – туника Иэ. Он стянул сразу же и нижнее бельё, и Ветай, увидев это, последовал примеру. Иэ кинулся целовать художника в щёки, шею, грудь, но вскоре почувствовал, что в этот именно момент Ветай хочет вести. Они не произносили ни слова: не нужно. Потому композитор умерил пыл и, изнемогая, позволил Ветаю уложить себя на песок и целовать ключицы и соски, пощипывать за бока и бёдра. Иэ одновременно и чувствовал каждой клеточкой наслаждение, разрядом бьющее с каждым движением Ветая, и словно наблюдал отрешённо за безумно красивым человеком, самозабвенно пожиравшим его тело. Ветай, подложив руку под спину Иэ, приподнял его, посадил, после чего сам опустился и взял его член в рот. Когда он вскинул зелёные, сияющие сквозь поволоку страсти глаза, Иэ застонал. Зрелище было выше его сил. Если бы это он занимался рисованием, он непременно написал бы портрет Ветая – вот именно в такой позе, с закруглёнными губами, с набухшим стволом во рту, погружённым до середины, и радостно-невинно-похотливым взглядом. Как он вообще умудряется это сочетать? А ещё – Иэ никогда не отсасывали прежде. С Санайном как-то само собой разумелось, что бандит – актив, пианист – пассив. Но с Ветаем всё перепуталось. Иэ знал, что они могут испробовать разные роли. Своя текущая его устраивала абсолютно – не возникало ощущение, будто не на своём месте. Хоть сравнивать не с чем, Иэ был уверен: Ветай справляется мастерски. Он не давал пианисту ни секунды передышки, а когда тот – весьма скоро – кончил, издав протяжный вздох-стон, художник, не отстраняясь, всё проглотил и в целом выглядел так, словно хочет попросить добавки. Пока Иэ отходил, Ветай взял обе стопы любовника и стал аккуратно массировать. Композитор чувствовал, что в душе его избранника плещутся океаны, а может, несколько океанов любви и нежности. Без капли гордости или желания получить награду Ветай доставлял удовольствие. Иэ почувствовал, что, не будь он весь в песке, художник бы вылизал ему стопу, пальцы и кожу между ними. Или его даже песок не отстановит… – Ты что! Не надо! – дёрнулся Иэ. Ветай посмотрел злобно и в то же время со щенячьей обидой, будто не дали погрызть любимую игрушку. – Грязно же! Потом. Иди сюда. Художник прильнул к Иэ, затем полностью лёг на него. В таком положении они ещё немного поцеловались, поласкали друг друга, потрогали за разные части тела, а потом Иэ перевернул Ветая на спину и оказался сверху. – У меня в сумке смазка и презервативы, – пробормотал Ветай, приподняв голову и рассматривая возвышающегося над ним любовника. – У меня тоже. Сейчас. Захватив нужный реквизит, Иэ, смочив пальцы, стал аккуратно разрабатывать художника. Когда с ним делал это Санайн, пианист ни о чём не волновался, полностью доверяя партнёру. Но сейчас он не знал, насколько чувствительно, в том числе к боли, тело любимого, потому действовал осторожно. – Не бойся, – раздался голос художника. Он добавил с придыханием: – Давай быстрее. Иэ чуть торопливо вставил третий палец, немного подвигался внутри Ветая и вытащил. Непослушными руками надел презерватив и глубоко вдохнул. – Я делаю это в первый раз, – признался и растерянно глянул в лицо партнёра. Тот улыбнулся. – Я очень рад. У тебя что-то в первый раз со мной. Иэ не сдержался и усмехнулся. – Я вхожу. – Давай, – ответил Ветай и чуть приподнял таз. Иэ, стоя на коленях, обхватил ляжки любовника и начал медленно вводить член в анус. Невольно подался назад и аж сощурился – боялся, что что-то пойдёт не так, что-то где-то соскочит и Ветаю будет больно. Всё получилось отлично. У Иэ вообще-то был не маленький член, и после нескольких пробных толчков он сумел задеть нужное место – Ветай дёрнулся и выдал короткий, но очень выразительный стон. От него у пианиста мурашки пошли по коже. Член, чуть приобмякший из-за волнений, вмиг окаменел, и Иэ стал двигаться уже ритмично, но не быстро. У Ветая музыкальный дар явно наличествует. Потому что издавать подобные трели – мелодичные, нежные и одновременно безумно пошлые – может только человек с музыкальным слухом, решил Иэ. Сам он тоже не сдерживался. С его губ слетали такие же выразительные звуки, и иногда у них получалось в унисон. Слов они по-прежнему почти не произносили. Оба наслаждались физической близостью, которая одновременно была и духовной. Это может звучать несколько ханжески, но через член в анусе они действительно чувствовали свою космическую связь. Иэ сводили с ума сладкий запах Ветая, цвет его кожи, сияние его глаз, изгиб губ, острые ключицы, твёрдые соски и много чего ещё – и абсолютно всё сейчас принадлежало композитору, под которым стонал его натурщик. Ветая привлекал пугающий, но очень притягательный огонёк безумия в глубоких глазах музыканта, плавные линии его гибкого тела и ландышевый аромат волос. Когда он мысленно проговаривал: «Этот огромный талант, достояние страны и целого мира, сейчас владеет мной, да нет – трахает меня», – кажется, он отключался на несколько секунд. Нервная система не справлялась с такой перегрузкой. С таким даром судьбы. Ветай, помогая себе рукой, кончил первым, но и Иэ ненамного отстал. Пока изливался внутри возлюбленного, оба ощутили, что всё это время находились в сильном мышечном напряжении. Музыкант вышел из Ветая, выдохнул и, стащив презерватив, лёг рядом, мокрый с головы до ног. У обоих грудь ходила ходуном. Закат, разумеется, уже давно миновал. На бездонном небе зажглись далёкие звёзды. Но смотреть на человека рядом оказалось интереснее, чем на эти романтизируемые куски неизвестных пород. Взгляд Ветая изменился. По-прежнему сквозили восхищение и симпатия в нём, но раньше они прикрывались хитроватым подтруниванием, флиртом на грани, псевдоуверенностью в себе. Теперь художник перестал скрываться. Зелёные полумесяцы лучились любовью. Никакой маскировки. – Мне нравится, как ты смотришь на меня, – произнёс Иэ. – Мне нравится, что теперь я могу так смотреть на тебя, – ответил Ветай. – Я люблю тебя, Иэ. – Я должен был сказать это первым! – Ты и сказал. Забыл? По телефону. – Это не считается. Я люблю тебя, Ветай. Иэ придвинулся ближе, перевернулся на бок и обнял художника. Зарылся носом в его волосы и замер. – Мне кажется, мы на самом краю света. То есть нет – в конечном времени и конечном месте. «Дальше» и «потом» уже не будет, – произнёс Ветай. – У нас получился восхитительный секс, – совершенно невпопад ответил Иэ. Обычно он выступал в роли романтика. Но уже конкретно соскочил с привычной колеи. А Ветай рассмеялся. Перевернулся, повалил Иэ на спину, придавил и зацеловал. Откуда столько энергии у этой неугомонной молодёжи! * Может ли у двух творческих людей, живущих в мире из своих грёз, страхов и представлений об эффектных драматических поступках, что-либо оставаться стабильным? Ох, вряд ли. На следующий день Ветай повторил фирменный выкидон. Сбежал. Ну, по факту – просто уехал. Но в представлениях Иэ, тоже далеко не уравновешенного человека, это выглядело побегом. Ветай оставил письмо. В первой же строчке было сказано: «Ты только не подумай, что я убегаю!!!» Иэ подумал. Сидя на балкончике в номере, склонился пополам от острой боли. Но потом сам себе признался, что переигрывает, и продолжил читать. «Ты только не подумай, что я убегаю!!! Много всего произошло за несколько недель. Скажу честно: как только я увидел тебя впервые на пороге своей мастерской, я захотел разложить тебя прямо на столе, за которым мы позже пили чай. Это было наваждением, навязчивой мыслью. Я сам себе ставлю памятник за то, что сумел не наброситься на тебя просто посередине любого из наших, даже самых отвлечённых разговоров. Теперь, когда основной инстинкт накормлен, я хочу дать нам паузу. И посмотреть на происходящее со стороны. Я понимаю, что мы – ты, Санайн и я – вроде бы всё решили. Но давай подумаем на трезвую голову. Наш любовный треугольник требует осторожности и взвешенности, иначе мы всё разрушим. Я хочу, чтобы и ты, и я пришли в себя. Чуть отдохнули от нашего странного состояния. Короткая передышка – не более того. Я отнюдь не скрываю, где нахожусь. Это дача в Янтарной – да, у моей семьи есть дача. Телефон написан на вложенной визитке, адрес тоже. Звони в любое время. А если не согласен с моим решением – приезжай. Я никогда буду не рад тебя видеть. Если согласен – дождись моего возвращения. Моя выставка открывается в середине июля. И я хочу пригласить тебя сыграть с оркестром. Но не любой портрет и не мой портрет. А твоё последнее произведение – очень странное и безумно волнующее. И не говори, мол, ты сейчас типа в опале, у тебя репутация на глиняных ногах и т. д. Как только все услышат твою эту сонату, все преклонятся пред тобой, я клянусь. И забудут про сплетни, дескать, якшался с казнённым. Это без сомнения. Верь мне, я твой пророк. Пока не знаю, как тебя называть. Я слышал, как Санайн говорит: “Любовь моя”, “Счастье моё” и проч. Я повторяться не буду, а другое имя тебе не придумал. Мысленно я прозвал тебя “Моё безумное наваждение”, но это слишком длинно. Поэтому я пока так прохладно пишу, не обращаясь к тебе ласково. Не переживай, после пары горячих пляжных сессий прозвище для любимого родится само собой. А пока отдыхай. Рекомендую экскурсию на Закатские водопады и музей примитивного искусства Безбрежной. Да и кроме них есть куча всего, чем можно развлечься и отвлечься. Звони, пиши: я далеко, но я здесь. Твой, навсегда твой, любящий и вожделеющий тебя Ветай, Пена, твой лучший музыкальный портет». * Так у Иэ появилось несколько дней, чтобы побыть наедине с собой. Санайн звонил из-за границы, а потом уже из Тесена. Первое задание прошло почти гладко, Демеч в целом доволен. Как понял музыкант, запрещённые приправы доставлены в Кратницу и разошлись по рукам, а клиенты рады: продукт со знаком качества. В общем, скоро Санайн вернётся в Закатск, и они примутся решать, в какой губернии, в каком городе будут подыскивать новое бунгало. И Ветай вернётся в Закатск, и они учинят самое громкое событие 2053 года в культурном мире. Взорвут бомонд музыкой, живописью, а сами взорвутся от своей любви. Звучит всё прекрасно, но не будь Иэ Иэ, если бы он не приходил каждый вечер на пристань смотреть на чарующие волны и предаваться меланхолии. Страхи его не мучили, потому что арендовал музыкальный зал и торопливо с утра до темноты шлифовал свою сонату. А после захода солнца скучал по близким – под шум волн делать это невероятно сладко. Грусть в целом была светлой. Он понимал: никто его не бросил – ни родители, ни лучший друг, ни двое возлюбленных. Просто так получилось, что между ними физическое расстояние. Но они будут воссоединяться. И расставаться вновь. Жизнь его – мелодия с бесконечным рефреном встреч и прощаний. Только сейчас на душе удивительно спокойно. Может быть, он научился справляться со своими страхами? Мысль заманчивая, но, скорее всего, он ещё в пути. А путь этот не сказать чтобы особо изнурительный. Если не концентрироваться постоянно на себе, а внимательно смотреть на любимых, гораздо легче. Иэ улыбался, слушая в себе эти наивные рассуждения. Впрочем, если помогают, то пускай бродят в голове. Простое не значит плохое. Странное не значит извращённое. А любовь – не значит к единственному.