Игра богов

Двое стояли неподалёку от заснувшей девушки, сжавшейся комочком на сидении пассажирского спидера. Ветер порывами налетал с озера, перебирая пряди распущенных волос Санты, а вот на головах этих двоих ни один волосок не шевельнулся. — Он ведь идёт один на один разбираться, — негромко констатирует факт светлоголовый, поглядывая на братца с искренним беспокойством. Тот напряжённо что-то обдумывает и вывод, к которому он приходит, его совершенно не устраивает. — Я… Мне придётся разблокировать его дар. Иначе будет совсем другой результат этой встречи. Брат… Тёмные глаза Богана светятся алым. Он прекрасно знает, что делать этого категорически нельзя, слишком много в Шиве Палпатине крови бога, слишком много той самой тьмы, которая в него вложена с момента зачатия. И мальчишка всю свою жизнь жил с этой тьмой. Именно она заставляла его пакостить, дерзить, искать слом в душах других и беспощадно этим пользоваться. Сглаживало этот эффект то, что он всё же оставался человеком и человеческое начало на какое-то время сглаживало эти всплески. Ашла про слабость брата к человеческим женщинам тоже знает. За всю историю их существования было много подобных отпрысков, он уже со счёта сбился. Но вот Палпатин… Ашла помнит, что брат может впервые поддался сочувствию, когда увидел, как измывается морально над Рей Косинга Палпатин. Женщина ничем подобного отношения не заслуживала. А результат… — Наполовину. Я подстрахую и ограничу. Там ведь ещё этот банкир ошивается рядышком с сыночком твоим. Не хочется мне баланс нарушать в твою сторону, Боган. Сам знаешь, что будет в таком случае! Боган знает, но почему Шив для него ближе других? Почему он следит за ним, как ни за кем другим и раз за разом отводит в сторону угрозы для его жизни? Но едва дар, запечатанный волей бога с рождения, будет разблокирован, пусть даже наполовину, одновременно защита бога будет снята с отпрыска и свой путь одарённого ему придётся пройти в одиночестве. И нет ответа, что этот путь не будет коротким. Богану страшно давать сыну такую власть над Силой. А он силён, уже сейчас силён с теми крохами, которые просочились сквозь блокировку. Именно это несоответствие и привлекло внимание Хэго Дамаска к Шиву. Ибо не всё может контролировать бог Тьмы, галактика велика, ситуаций много, жизней — несчитанное количество, а следит пристально бог за сущими единицами. Да, Дамаск приверженец Тьмы, но ему ничего не стоит использовать неофита в своих целях, а защитить сына теперь Боган не может. И у богов есть свои ограничения. — Делаем. Я открываю, ты ограничиваешь. Начали! Шив Я уверенно иду по знакомым ступеням лестницы, не даю себе воли оглянуться на оставленную за спиной свидетельницу. Отчего-то знаю, оглянусь — и будет плохо. Ей будет плохо. И сделаю это я, собственными руками. Рассказанное Сантаной про Косингу словно срывает все тормоза в моём сознании, где-то внутри, за грудиной, бьётся то жестокое пламя, которое я ощущаю всякий раз, когда достигаю критической точки взрыва эмоций. В такие моменты мне кажется, что меня слишком мало для этой стихии, что вырвавшись она сожжёт меня дотла. И страх останавливает меня на тонкой кромке всегда. До сегодняшнего момента. Предел терпения достигнут. Я ждал, что отец поймёт, когда нужно остановиться и перестать на меня давить. Терпеливо ждал. А тот видимо в раж вошёл, ему стало мало третировать мать и остальных своих детей, он решился перенести весь пыл своего эгоизма на меня. Невеста эта, совершенно не подходившая нашему клану, чуть позже запрет на то, с кем мне общаться и с кем дела вести, после и вовсе он решил, что надо бы мне указать на моё место. А теперь вот ещё и угроза отчуждения семьи за дела одного идиота, у которого крышу сорвало от самоуверенной самки! Охрана не чинит мне препятствий, а значит… Значит. Двери открывают в столовую, отец с довольной харей ожидает меня во главе длинного стола, и закрывается вновь. — А вот и ты! Что ж без невесты? Ведь прибыл с нею, — довольная улыбка на породистом лице. — Впрочем, я сейчас исправлю эту несправедливость. Его рука тянется к комлинку, но тот внезапно улетает в стенку и превращается в крошево. При этом никто из нас не делает ни единого лишнего движения. Пламя в груди уже печёт, причиняя боль. Но я справлюсь. — Не исправишь и вреда ей не причинишь. Ты больше никому не причинишь вреда. Я об этом позабочусь, — у меня дрожат губы, но не от испуга, а от того, что своё пламя я теперь ощущаю во всём теле. И я уже беспокоюсь, что точно сгорю, я сдерживаюсь из последних сил и мысленно умоляю Косингу признать, что был он не прав и мы найдём компромисс в решении всех проблем, какие есть в наших отношениях. — Щенок! — отец вскакивает на ноги, нависнув надо мной. Но ближе не подходит. Спасибо. — Надо было тебя убить, когда ты только родился! Ты уже тогда показал свою суть, только на руках матери успокаивался, а меня не принимал! А ведь ты был желанным ребёнком! Твоя мать долго, очень долго не могла забеременеть… — И ты бил её за это, — шепчу я, а перед глазами проносится картина избиения и насилия над мамой. Я часто моргаю, стряхивая оцепенение. Боль, которую мама испытывала в тот момент, даёт мне недостающую каплю контроля над собой. И где-то внутри просыпается то, что убьёт Косингу. Увиденное словно даёт мне разрешение на смутное до сих пор желание убить эту гадину. — Она это заслуживала. Зря он это сказал. Желание крепнет. Что ж, с тоже умею играть в провокации. Поиграем? — Что ж, вот я, — развожу руки в стороны, улыбаясь прямо в бешенные, налившиеся кровью глаза Косинги. — Ты желаешь меня убить? Не отнекивайся, я читаю это в твоих глазах и паршивой душонке. Как там живётся твоей пассии? На украденные-то деньги, папочка? Благородно грабить слабых? Всё пытаешься выбиться в верха, на тёплое местечко возле Тапало? Но не выйдет, поверь мне, у тебя ничего не выйдет. Ты — слаб. И они это ощущают. От тебя воняет страхом. Я не грешу против истины. Косинга боится меня, иррационально боится. И если страх Сантаны для меня отдаёт холодящей мятой с лугов родины, то страх отца горек и неприятен. Я морщусь и в ответ получаю совсем обезумевшего от ярости отца. — Ты не смеешь мне угрожать в моём же доме! Ведь ты — мой сын. Я проверял, чтобы убедится, что это так! Но я не знаю, кто ты такой и кто твой истинный отец. Ты другой, ты не человек! Не-ет, не человек! Ты видишь свои глаза? В них ярости нет. В них огонь горит. Таких как ты надо убивать, чтобы жили другие. — Так что же тебя останавливает, отец? — я ласков и почти нежен. — Я здесь. Попытайся! Видишь, я пришёл даже без оружия в твой дом. И он делает то, что я ему предлагаю. Его руки не дотягиваются до меня в считанные миллиметры, когда его отшвыривает невидимой волной. Мой голос падает до едва слышимого шелеста: — Я же предупредил тебя, что ты не причинишь мне вреда. Ты уже никому не причинишь вреда. Потому что умрёшь. А убью тебя я. Косинга с животным ужасом пытается подняться с пола, куда швырнул его я. — Охрана! Убивают! — вопит, как ему кажется, он, но его горло в моей руке. И пусть я стою на месте, пусть не трогаю его мясистую шею реально, это мои пальцы сжимаются невидимой удавкой, вырывая у него только хрип. Он причинял боль маме. В ответ я возвращаю все те сломанные рёбра, которые он ломал. У неё был однажды сломан даже нос. Я вижу это в его воспоминаниях. Мне крови не надо, я просто желаю, чтобы он сдох. Чтобы сдыхал долго, мучительно долго. Милосердия он не заслуживал. В двери барабанят, пытаются выломать и я оборачиваюсь, с сомнением глядя на створки. Бегите, придурки! У вас есть ещё возможность спастись. Движением ладони снимаю видимый лишь для меня щит с двери, ощутив, что сильное сердце Косинги Палпатина остановилось только что за моей спиной. Хорошего посмертия, отец. Пусть тебе воздастся в следующей жизни. В столовую вваливаются охранники. Все те, кто есть в здании. Я встречаю их улыбкой на сухих от жара, бушующего в моей крови, губах. — Зря вы сюда вошли, — укоряюще качаю головой и хлопаю в ладоши. Ашла и Боган наблюдают за разыгравшейся драмой с потаённым ужасом. — А он сдержит свою Тьму? — сомневается Ашла, мельком заметив огненные глаза отпрыска Богана. Тот уже совсем не рад. — Не сдержит — сгорит. Буквально, — его голос осекается. Привязываться богам к человечкам нельзя. Звуковой удар разносит стёкла в здании в мелкую пыль. Земля дрогнула под ногами. Боги как один оглядываются на спящую, тут же переглядываясь: Сантана спит и улыбается во сне. Лишь плотнее стянула на плечах пиджак, который на неё накинул Шив. — Он уже и сон навести может? А не слишком ли ты ему сил отвалил, брат?