Порхай, как бабочка, жаль, нет ружья

Из полусна, в который с таким трудом Андрею удается все-таки затолкать себя после часа бестолкового ворочанья на неудобной казённой кровати, его выдёргивает непривычная гамма звуков – такую обычно издают люди, которые изо всех сил стараются не шуметь и, разумеется, наносят акустический урон сравнимый с пневмопушкой. – А мы его не разбудим? – смазанный женский шепот пробирается Андрею в уши. – Не, Андрюха спит как пушка, – гыкает Миха, запутавшись одновременно в ногах (судя по ойканью) и устойчивых словосочетаниях. Вжиканье молнии. Шорох одежды. Кряхтит соседняя кровать. Андрей лежит в нескольких метрах и изо всех сил пытается не ёбнуться. Да ради всего – он рад за Миху, аллилуйя, наконец-то, давно бы так, что ж ты с самого начала просто не подцепил какую-нибудь девчушку, а вместо этого устроил нам затяжной фестиваль смутных, тянущих под рёбрами недомолвок? Вот наломали бы мы дров, Миха. Хорошо, что у Андрея в очередной раз хватило и мозгов, и силы воли на двоих. По-хорошему, надо бы обнаружить себя, изобразить сонное ворчание и пробуждение, встать и под благовидным предлогом убраться из номера куда подальше, но Андрей боится спугнуть голубков, сбить настрой. Пусть Миха уже развяжется со своим недотрахом и перестанет трахать ему мозги. Андрей потерпит, честно. Но терпеть, кажется, придется долго: эротическое шоу по соседству скатывается в какой-то занудный арт-хаус, в котором актеры даже не пытаются играть. Девушка поначалу прилежно стонет, но минут через 15, кажется, подзаёбывается что-то изображать. Миха пыхтит и бормочет что-то невразумительное, а в поскрипывании кровати как будто слышится зевание – утомили ее, старушку, эти невдалые качели. – Слушай, - говорит девушка. – Давай я так, а? – Давай, – рассерженно выдыхает Миха. Кровать затихает, слышится возня – Андрей угадывает, что девушка выползает из-под Михи и перемещается ниже, – а потом. Ох, потом. Миха стонет. Коротко, но так сладко, почти облегченно, будто ему наконец хорошо-хорошо. Андрея в момент прокатывает горячим, с головы до ног, ошпаривает, словно кровь в дикую воду обращается. Ему кажется, что он стучит сердцем на весь Новгород – что тот колокол, созывая город на вече. Миха издает какие-то совсем уж нечеловеческие звуки, и у Андрея внутри ворочается что-то неуёмное, подрагивает мелким бесом – хорошо, что Михе хорошо, плохо, что Андрею от этого не очень. Бесит это влажное сопровождение и гортанные хрипы – хочется, чтобы девица умолкла и не мешала ему слушать Миху. Андрей уверен, что больше ему такого не выпадет, не перепадёт – он сам сделает всё возможное для этого. – Ан… – заходится Миха, и Андрей сейчас правда заорёт. Пожалуйста, пусть это будет оборвавшееся «Аннннфиса» – ей-богу, нам всем будет проще, если Миха на грани оргазма всё еще кличет свою отбитую женушку-наркоманку. Это и то будет здоровее и адекватнее, чем то, что подозревает Андрей. – Аннн… – Миха сбивается, спотыкается, милосердно не заканчивая слово: оно застревает у него в горле, нерожденное, непроизнесенное, оставляющее пространство для безопасной трактовки, как и всё то, что было в последние недели. Беда-а. – Ну жеее, – Миха почти всхлипывает, раздосадовано, хрипло, как будто вот-вот, почти, еще только совсем чуть-чуть – и не получается. Андрей, конечно, ёбнется от этих контрастов щемящей жалостливой нежности и желания содрать девицу с Михи и сделать всё наконец, как надо – сделать с Михой всё, как он хочет. – Не могу больше, – недовольно извиняется девушка. – Щёки уже болят. Давай, может, ты сам, так? – Извини, – нетвердым голосом хрипит Миха. – Это просто… перепил, понимаешь, так обычно всё быстрее, алкашка, хули, – он частит, глотает слова еще больше, чем обычно – очевидно, ему сложно сосредоточиться, и не надо бы, не надо бы Андрею думать об этом, но мысль выплавляется из сознания, как тот самый ебучий колокол. Миха не может сфокусироваться, потому что хочет кончить. Андрею, конечно, пиздец – или, как деликатно сформулировал их прославленный соратник по реставрационке, «Я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро». – Ничего, бывает, – покровительственно шепчет девушка. – Хочешь, чтобы я осталась, или сам тут? – Иди. Сам, сам. Извини, – Андрею кажется, что он слышит вздох облегчения: видимо, девушке не улыбалось полночи тут еще корячиться вхолостую. Девушка ловко одевается в темноте – чувствуется опыт, – бросает на пороге «Ну, пока» и выскальзывает из номера. Тихий щелчок закрывшейся двери раздается как звук взводимого курка. Акт третий, блядь: ружьё на стене сейчас всё-таки выстрелит. Андрей еще пытается глумиться над ситуацией, кокетливо приделывая к ней оправдания типа «Ничего не произошло, просто проснулся невовремя, когда друг сексом занимался», «Такое сплошь и рядом бывает, вон Балу с пьяных глаз однажды вообще не заметил, что Пор на кровати спит – и уронил даму сердца прямо на него». Ничего не случилось же, ну. – У меня почти получилось, когда я понял, что ты не спишь, – гулко говорит Миха. – Когда понял, что ты слушаешь. Бам. Бам. Бам. Вечевой колокол бьет поминальный набат – беда, беда, беда. Миха, блядь, тормози. – Андрюх, – зовёт Миха, и просто фантастика, сколько всего он умудряется запихнуть в одно только имя: помоги, пощади, не тупи, я не могу больше, мне надо, ну чё ты опять. Андрей глубоко вздыхает, набирая полные легкие молчания, и переворачивается набок, спиной к Михе. – Заебал, – выдыхает Миха с каким-то злым отчаянием и, судя по звукам, слетает с кровати. У Андрея вся спина превращается в один огромный полигон для испытания человеческого терпения: не подходи, Миха, правда, даже вздумай. Думать-то Андрей может что угодно, но внутри пляшут пого нутряные рефлексы: он позвоночником чует, что Миха вот-вот окажется рядом, прижмется, навалится, задышит хрипло в шею, притрется бедрами – неугомонный, неудовлетворенный, размазанный, Андрюха, сделай уже что-нибудь, а, я щас ёбнусь. В кои-то веки рефлексы подводят Андрея – а вот Миха не поводит, молодец. Он топает в ванну – кажется, каждым шагом чеканя это свое «заебал-заебал-заебал». Когда раздается шум воды, Андрей немного расслабляется – настолько, что наконец выдыхает шумно, а не воровато, как все полчаса до этого. Хочется перевернуться на живот и потереться бедрами о матрас, потому что дрочить на всё это Андрей себе стоически запрещает. Завёлся, блядь, как сопляк – от пары чужих стонов и грешноватых картинок того, как бы он смог заставить Миху скулить. Беда-а. Проходит минута, две, пять, десять. Вода всё льется и льется, колокол внутри Андрея всё не унимается. Миха там что, утоп? Хочется ввалиться в душ, отпихнуть его руки и сделать всё самому – «господи, дай сюда, а,» – Андрей так обычно говорит, закатывая глаза и отбирая у Михи пульт от кондея. И еще почему-то неизъяснимо тянет добавить нежное, родное, почти бабушкино – «горе луковое». Пиздец, конечно, как в Андрее уживаются все эти контрасты. Андрей теряет счет времени, удивляется только, как допотопная система водоснабжения гостиницы еще не иссякла – хотя, может, Миха там под ледяным душем торчит последние 10 минут, кретин. Он успевает все-таки провалиться в смутную полудрёму, когда шум воды наконец обрывается. Через минуту дверь в ванную открывается, слышатся шаги – замирают посреди комнаты, словно Миха в растерянности не может решить, куда ему деться. Да ебись оно всё провались. Это просто Миха – родной, дурной, лютый, иногда беспощадный, но такой свой, что внутри клокочет нерастравленная тихая нежность. Это просто Миха, которому сейчас плохо – ну, как в ломке, – и Андрей просто не может оставить его один на один с этим. Он отодвигается к стене и приподнимает одеяло. Миха неровно выдыхает и в пару шагов оказывается рядом, мостится к Андрею, вытягивается вдоль него, интуитивно поворачиваясь спиной, будто понимает, что Андрей не сможет сейчас смотреть ему в глаза. Его ощутимо потряхивает, и это явно не от контрастного душа. Андрей просовывает одну руку ему под шею, а второй обнимает поперек живота, закидывает ногу на бедро, стреноживая – сам себя превращая в смирительную рубашку для этого буйного. – Нне могу, Андрюх, – сдается Миха куда-то в подушку. – Не могу, блядь, с самой больнички, как вышел. Блядь, как блок какой в голове, понимаешь? Хочу пиздец – а не могу. Под руками он весь – напряженный, измотанный, дерганный, развинченный возбуждением, которому нет выхода. Андрея опять щемит как малолетку – чё вот ты со мной делаешь, Миха? – Сможешь. Когда я скажу, – говорит кто-то голосом Андрея, потому что сам Андрей ну никак не мог брякнуть такое. Вот это он, конечно, нехуёво выдал, мощно так планочку задрал. Живот Михи под его ладонями напрягается – и будь Андрей проклят, если это от страха. – Андрюш, – как-то жалобно хрипит Миха, дергаясь под руками, явно намереваясь повернуться к Андрею лицом. А Андрей уже прохлопал взлетно-посадочную – и шагает в эту пропасть, как под поезд, как на Лобное место – толку бояться не сносить головы, если ее уже нахуй и так снесло. Поэтому он крепко удерживает Миху на месте, не позволяя рыпаться, гладит по горячему влажному животу, не опускаясь ниже пупка, и шепчет в шею, сам дурея от своей смелости: – Хочешь кончить, Мих? – Андрюх, блядь, – это прозвучало бы более рассержено, если бы Миха не пытался вжаться в него задницей и не запрокидывал бы голову, подставляя шею. Господи, блядь, боже, вот прямо сейчас Андрей реально может сделать с ним что угодно – укатать его до состояния нестояния, за все эти эмоциональные горки, за все провокации, за всю дичь и все выходки, за взгляды эти его невыносимые. Миху под руками нехило так мажет и кроет, он снова заводится, ёрзает – но Андрей знает, что сегодня ничего не получится. Да и завтра вряд ли. Измочаленная нервная система Михи, раздёрганная в лоскуты, так сильно перегружена, что он физически ничего не сможет, а выпытывать из него оргазм ради разрядки – вот еще Андрей не насмотрелся до этого, как Миха себя мучает, спасибо, но нет. – Тихо, тихо, – обезвреживает его Андрей, целуя во влажные волосы на затылке. – Всё сделаю, Мих. Позже. Только с алкашкой подвяжи, – очень удачно, конечно, подвернулся повод еще немного поберечь Миху: бухло им в этом деле точно не помощник, а так хоть пару дней совсем трезвый походит. – Подвяжу, Андрюх, только... – Кончишь, – повторяет Андрей, и в голосе его не обещание, а практически медицинский факт. – Когда я скажу. Миха крупно вздрагивает и нервно вдыхает – а потом как-то резко расслабляется и обмякает под руками, будто Андрей его и правда обезвредил, перерезав в последнюю секунду правильный проводок. Ну, вот и всё. Андрей со свистом проебал все стоп-сигналы. Крепость пала, конец осады. Он покрепче прижимает Миху к себе, спиной к груди. Сердце бьется куда-то под лопатку Михе – так вечевой колокол по традиции увозят из побеждённого города в город-победитель.