Порхай, как бабочка, жаль, нет ружья

Андрей честно не думает, что уснет – не после таких эмоциональных аттракционов, больше похожих на кардиограмму при инфаркте миокарда. Но на удивление засыпает быстро и почти безмятежно. На еще большее удивление он даже высыпается – назло законам физики: гостиничная койка плохо рассчитана даже на одного мужика, а они оба не маленькие ребята, тем более Миха во сне вечно егозит, и с ним даже рядом вповалку спать невозможно – не то что в кольце рук держать. В кольце рук – блядь, Андрей так и просыпается ведь, набрав полные руки Михи, доброе утро всем, кто забыл благословенно ёбнуться во сне. Миха так и прижимается к нему спиной, не сдвинувшись ни на сантиметр с ночи – удивительно, как руку ему не отлежал. Андрею с его ракурса видно только затылок и плечо – хочется приподняться на локте и заглянуть Михе в лицо, но стрёмно спугнуть такой редкий момент. Миха лежит – как озеро: теплый, спокойный и умиротворенный, никуда не рвётся, не дёргается, не пытается что-то доказать и объяснить, не спорит с Андреем, не паясничает, не зависает на ровном месте. Не вмазанный, не выпивший, не прокуренный, даже волосы – и те без лака, чистые, спутанные, пахнут гостиничным то ли мылом, то ли шампунем. Андрей так давно не видел Миху таким, что почти забыл – каким он был. Каким он мог бы быть всегда. Нет, Андрей реагирует на любого Миху, на каждую, блядь, его версию – от неровно стриженого, нескладного, хохочущего над собственными выходками охломона до резкого на поворотах, заматеревшего, набравшего нормально так массы кабана (потому что большой Миха – здоровый Миха: жрёт – значит, не вмазывается, и Андрея это охуеть как устраивает). Только сердце периодически раздраженно сверяется с новой картинкой в галерее – чё, и на это тоже теперь ёкаем? Ну а то. Но вот сейчас Миха неуловимо напоминает себя пятнадцатилетней давности, когда они только встретились в училище. Этот Миха – пациент номер ноль. В такого Андрей и въехал со всего размаху. Тогда тьма еще не выжирала Миху изнутри, тело не было измучено наркотой и чередой клинических смертей, во взгляде не сквозило это безобразное желание самоуничтожиться – он не просто сам хотел жить, от него шарашило этой пульсирующей энергией, уверенностью в том, что всё получится. Он кайфовал и ржал от каждого текста Андрея, даже самого полудурочного, кайфовал от инструментов, которые только по благотворительности можно было назвать гитарами, кайфовал от того, как Поручик самозабвенно лупил по каким-то банкам мимо тактов. Андрею тогда не нужно было отвоевывать Миху у Анфисы, у странных бритоголовых дружков, у владельцев притонов, у смерти, у героина, у апатии, у сценического образа. Тогда всё было просто, понятно и впереди: Миха протягивал Андрею мир на ладони с простотой, с которой предлагают яблоко – будешь? Как будто тут могли быть какие-то варианты. За годы, пролетевшие, как окурок, выброшенный из окна мчащегося поезда, Андрей подзабыл это острое ощущение всемогущества юности – когда всё по плечу, когда только они и знают, как правильно жить, когда «щас мы вам растолкуем, что такое панк-рок на самом деле», когда доверие можно половничком из них черпать и разливать по десятилитровым канистрам, да еще и на тушение лесных пожаров хватит – нерастраченное всё, они им под завязку наполнены, аж в глазах плещется. Зверски тянет спиздануть какую-нибудь лютую, невыносимо честную сопливую хуйню. Я так скучаю, Миха. Очень скучаю по нам. Вместо этого Андрей утыкается носом Михе в затылок и лежит так пару мгновений. Чуть приподнявшись, целует его в мочку уха и утыкается губами в шею, выдыхая. Миха сонно ёрзает и легонько дрыгает ногой. – Хорош меня слюнявить, – это у Михи такой талант – портить момент. Особый дар – морозить хуйню в индустриальных масштабах: ему бы, блядь, холодильники промышленные делать, РосГосТяжХуйняМишМаш. – Полежи молча, а, – бормочет Андрей, медленно целуя его в шею, куда дотянется. Руку, на которой Миха устроил свою буйную башку, Андрей сгибает в локте и зарывается пальцами в его волосы, вынуждая запрокинуть голову чуть назад. Андрей чуть оттягивает волосы у самых корней, Миха тянется за этой лаской, инстинктивно прижимаясь ближе – эй, куда, не забирай, гладь еще, – и впечатывается задницей совсем вплотную к бёдрам Андрея. Шиза, конечно, что у Андрея от этого не встаёт толком. Вернее, встаёт, конечно, но не так, как обычно, когда утренняя эрекция и девочка под боком – Андрей давно бы уже предавался чему-нибудь разнузданному, шальному, незамутненному, понятному и необременительному. А вместо этого он выдобыл себе целую охапку тоскливой, приблудной нежности, тянущего тепла, разбегающегося от диафрагмы в разные стороны, как стайка семиклашек при игре в вышибалы. Желание живёт от Андрея отдельно. Он хочет Миху даже не столько телом, а вокзальной пустотой раскинутых рук, готовых вот-вот обнять того, кто выпрыгнет наконец из вагона на каменную грудь перрона. Андрей гладит его по лицу, задевает губы, Миха приоткрывает рот, тепло выдыхая на пальцы, и Андрея доконает сейчас эта готовность, с которой Миха ждёт, чтобы Андрей протолкнул пальцы ему в рот. Так, ладно, пассаж про то, что Андрею хватит и целомудренных обнимашек, можно признать исторически недостоверным и кокетливо-лукавым – и вычеркнуть его нахуй из этой летописи. – Андрюш, – выдыхает Миха, имя щекотно трогает подушечки пальцев. – Тебе помочь, может? Заблудился? Андрей покрепче прижимает его к себе, обхватив поперек живота и красноречиво потираясь бедрами. – Сказал же, не сегодня, – напоминает Андрей, спускаясь ладонью под подбородок, аккуратно пристраивая хватку вдоль линии челюсти: удивительно, конечно, как она туда идеально вписывается, будто лапу Андрея вытесывали на анатомическом станке, заточенном специально под Миху. – Ты прикалываешься? – Миха пытается взбрыкнуть, но рука на шее многообещающе стискивается: не перекрывая кислород, а лишь демонстрируя возможность перекрыть его. Миха сглатывает, Андрей чувствует движение кадыка под пальцами. – Сделаешь, что я скажу. Скажу – вообще «Куклу колдуна» сегодня будешь со сцены орать и еще и кайфанешь от этого, – Андрей ведет ладонью по его бедру и прикусывает выступающий позвонок на шее, хотя тянет прихватить прямо по шее, чтобы следы расцвели аккурат к концерту. Песни мои будешь орать и метками светить. Миха вздрагивает – ого, оказывается, чужие мурашки можно почувствовать пальцами – и чуть вытягивается на кровати, будто пытаясь равномерно распределить внутри себя то ли новую реальность, то ли собственные реакции на слова и движения Андрея. Андрей знает, что всё это херня. Знает, что Миха знает. Никогда Андрей не мог заставить Миху делать то, чего он сам по-настоящему не хочет – в этом, блядь, и есть самая большая проблема. Ни «Акустику» петь, ни себя беречь. – Извращенец, у меня теперь точно никогда не встанет, – хмыкает Миха и тут же кладет руку поверх ладони Андрея у себя на бедре. То ли пытается намекнуть и направить туда, куда ему сейчас так хочется, то ли уже не может держать руки совсем при себе – а трогать себя Андрей запретил. И Миха слушается. – Встанет, – просто говорит Андрей, и, всё-таки не удержавшись, кусает его в плечо, прижимаясь следом губами и оставляя засос. – Я у тебя рефлекс еще выработаю, стояк будет при первых же аккордах, – мечтательно хохотнув, он шлепает Миху по бедру и расплетается с ним, откатываясь – как от греха – подальше, насколько позволяет узкая кровать. – Э, Андрюх! – Миха резво переворачивается на спину и каким-то странным движением садится в кровати, словно собирается в гармошку. – Чё за динамо? – После концерта, – говорит Андрей, поправляя резинку шортов. – Я – умываться, ты – собираться, – он наставляет указательный палец на Миху. – Хочу еще успеть пожрать нормально. – Блядь, только не вздумай там дрочить на свою «Акустику», – Миха зевает и потягивается, умудряясь как-то стратегически оставаться ниже пояса под одеялом. Целомудренный наш, мать твою – а как вчера шептать свои заполошные, разгоряченные откровения, а как целый месяц беспомощно домогаться Андрея взглядом – так это мы пожалуйста. – Только на тебя, Мих, – со вздохом обещает Андрей, надеясь только, что прозвучало достаточно устало-саркастически. В ванной он зачем-то пялится целую минуту в зеркало – будто ждет, что у него за ночь рога отрасли. Ну или что там бывает, когда успешные 15 лет самоотрицания, задорно горланя песнь идущих на погибель, летят в пизду – и приходится признаваться себе, что хочешь лучшего друга до вывиха мозгов. А еще лучше – до вывиха бёдер, сука, как так можно-то каждый раз вляпываться в михины авантюры. Андрей просто необучаемый, какие там 12 двоек в аттестате – странно, что его вообще в класс коррекции не запихнули. Андрей зябко ежится, шагает под душ и отворачивает оба вентиля – сверху вымученно падают тонкие струйки. Алогично хочется побиться головой о серый кафель. Только на тебя, Мих. Господи, видишь ли ты? А если видишь – почему молчишь?