Прямой репортаж с места соитий
21 мая 2023 г., 01:00
Андрей, конечно, знает, что связываться вот так с Михой – дурная затея.
Знать-то знает, только когда его это останавливало.
Это у них игра такая, на двоих. Тяни-толкай. То оттаскивать друг друга от бездны, выманивать на свет из непролазной тьмы, то намеренно подталкивать к краю, где не раздышаться толком от колкого ужаса пополам с пограничным восторгом.
Миха долго и упорно толкал Андрея к пропасти, которую сам Андрей еще лет 15 назад оцепил сигнальными лентами, как место (гипотетического) преступления, обвесил предупреждающими знаками «Не влезай – убьёт!», «Взрывоопасно», «Крайне огнеопасно», «Опасно для окружающей среды» и «Высокое напряжение».
Миха, разумеется, творческим демаршем игнорирует весь этот парад рисков – в хуй он не ставит границы разумного, когда ему что приспичит. Если Джа хочет, то Джа хлопочет, сука.
И теперь, добившись своего, Миха успокаивается – Андрей подсекает это влёт, настолько очевидны перемены в поведении и эмоциональном состоянии. Он заметно более расслаблен, не раздражается на парней, не мельтешит, не стучит ногой, из жестов ушла навязчивость, от него не фонит тоскливым раздраем и он больше не похож на того, кто готов в любую секунду вмазаться.
И все только потому, что Андрей обещает ему решить проблему: не разбирается с ней даже, не выдаёт пока готовый результат, а просто говорит, что теперь это его трудности. Отбирает у Михи и переоформляет на себя – и одного этого Михе достаточно, чтобы попуститься.
А еще он не пьет. Традиционное пиво на завтрак – «Пиво – это ж жидкий хлеб, ё-моё, считай, бутер выпил!» – заменяет котлетами с горкой слипшихся желтоватых макарон, которые выискивает в липком, захватанном меню забегаловки. От ритуального портвейна из фляжечки в автобусе по дороге до ДК тоже отказывается – даже не поясняет толком, просто дергает башкой и скупо роняет: «Не, чот погано». Обязательные полбутылки коньяка в гримерке – и те не всасывает, хотя Пор уже смотрит не просто с подозрением, а с затаенной готовностью вызвать экзорциста: что ты, блядь, такое и когда вселилось в нашего разбитного анархиста?
Хотя экзорциста надо вызывать на Андрея, потому что это у него с самого утра демоны внутри воркуют: Миха не пьет, потому что Андрей сказал «нет».
Миха слушается. Подчиняется. Это слово потягивается внутри сладко, разморено, как сонная кошка, вкрадчиво когти дерет об обивку нервной системы Андрея.
Честно, пиво бы Андрей даже не засчитал – это ж почти вода, с пары банок ничего не будет. Но Миха будто загипнотизирован раскладом, который нарисовал Андрей: с алкашкой надо подвязать.
Он ведь реально делает то, что Андрей велит, и это, конечно, клиника полнейшая – как Андрея от этого ведёт. Как будто он сраный повелитель бурь, заклинатель смерчей и дурак, поймавший молнию в сумку. Не должно так коротить от того, что, по сути, Миха ничего не делает, но в этом самая большая проблема. Андрей в орбите Михи меняет не только, блядь, ориентацию, но и биологическую принадлежность. Он вообще вот больше не человек.
Андрей рядом с Михой – охотничьи спички: горит в любой ситуации.
Он будто перенимает у Михи не только ответственность, но и непокой, и зудящее беспокойство, расчесанные провода самоконтроля: Миха все-таки столкнул его за край, и теперь Андрею нечем – и не за чем – тормозить. Теперь уже в нем азартом вспенивается что-то не слишком здоровое, тектоническое, нутряное: желание подтолкнуть Миху, дожать и переупрямить. Чтобы его тоже вышвырнуло за край.
Все то, что Андрей прилежно усыпляет 15 лет, придерживая масочку с седативным газом на перекошенной роже своих желаний, как анестезиолог на бессрочном контракте – махом выходит из комы, рывком садится в постели и осатанело выдергивает из себя провода.
Андрей реагирует на любой жест, на интонации, на поворот головы, на ссутуленную спину, на то, как Миха прикуривает, на невинное «Андрюх, дай сотку?». Блядь, Андрей ему даст что угодно сейчас – просто потому что Миха есть.
Было бы хоть что провокационное или, господи прости, соблазнительное, но нет же – Миха как Миха, дурацкий, нескладный, ржущий так, будто лопатой по асфальту снег шкрябает. Андрей смотрит, как он хохочет, запрокидывая башку.
Гребаная твоя шея, Мих.
***
Нет у Андрея ни одного рационального объяснения тому, что он делает. Ладно, хуй с ним с рациональным – подошло бы любое, даже самое завалящее. Объяснений нет, но оправдание наскребется. Нехитрое такое, но ёмкое. Андрей просто не думает, что творит. Ребята и Машка уже тянутся на сцену – выходят по одному, друг за другом, и после каждого появления огромный зал взрывается кричащим, свистящим одобрительным приветствием. Миха хлопает себя по коленкам и поднимается с дивана. Им с Андреем выходить в последнюю очередь – эффектно так, на последних аккордах вступления к «Леснику». Гримёрка пустая. Тикают настенные часы. Миха – без грима и шипов, в кожаных штанах и простой черной кофте – давит сигарету в пепельнице и выжидательно смотрит на Андрея. Андрей поднимается со своей табуретки, и ему кажется, что это происходит в замедленной съемке. Он понятия не имеет, что там у него в лице – вероятно, объявление войны или окончательная капитуляция, – но Миха, прослеживая его движения, как-то неловко переступает с ноги на ногу и смотрит немного неверяще. Глаза у него – огромные, чернющие, с болезненным блеском. – Андрюх, ты чё? – в интонациях проскальзывает просьба, настороженность, подначка, дежурный призыв притормозить приличия ради, понимание того, что нихуя Андрей тормозить не собирается – и хилая попытка затоптать восторг от этого факта. Если бы не этот его голос, Андрей бы сдержался. Да. Так он и собирается отбояриваться на Страшном суде, включить полную несознанку и валить всё на Миху. Андрей в два шага оказывается рядом, теснит Миху к стене, наваливается сверху, прижимаясь вплотную. Миха издает звук, похожий на облегчение, но все равно умудряется проговорить неровно: – Ты ёбнулся? Андрей слышит, что у него просто не хватает сил на фразу целиком: Господи, наконец-то ты все-таки ёбнулся, ай, молодец, вот и умница. – Щас, щас, – бормочет он и бесцеремонно лезет Михе под ремень. Времени на прелюдии нихуяшечки, зачтём за предварительные ласки тоскливую маету длиной в срок, который некоторым и за особо тяжкие преступления не дают даже. – Ты в них с вазелином влезаешь, что ли? – пыхтит Андрей, потому что ладонь здоровая, пролезает с трудом, Миха тянется помочь, но, конечно, только больше мешается. – Да съебись, – командует Андрей, догадавшись все-таки расстегнуть штаны и кое-как, рывками, приспустить их ровно настолько, чтобы наконец ничего так раздражающе не сковывало движения. У Михи почти стоит – и от этого по спине щекотно прокатываются мурашки. Это ты с прошлой ночи и утра такой неуспокоившийся или завелся просто от того, что я тебя у стены зажал? Пиздец. Андрей обхватывает его ладонью и крепко сжимает. Миха вздрагивает и упирается затылком в стену, хватается за плечи Андрея, дышит приоткрытым ртом, губы все искусаны, и смотрит развинченно, голодно, так, будто готово сейчас принять от Андрея всё – то есть, вообще всё. Зверски тянет поставить слово «пиздец» на повтор и погнать бегущей строкой как субтитры к экстренному выпуску новостей. Прямой репортаж с места соитий, блядь. – У тебя полторы минуты, Ми-иш, – Андрей наклоняется и выдыхает ему почти в самые губы. – Сколько там интро у «Лесника»? Андрей дрочит ему так, как хотел еще вчера, когда над Михой корпела девчонка. Быстро, жестко, на секунду замирая у самой головки – и замирая внутри от того, как под пальцами в момент становится совсем твердо-твердо, у Михи безотказно встает от того, что Андрей с ним делает, и это блядь. Это, блядь. – Н-не знаю. Какое. Что? – глаза у Михи шалые, неосмысленные, поплавленные – Андрей и сам почти забывает, что спросил. Поцеловать Миху хочется просто невъебенно, аж губы ноют. – Либо так, либо никак, – выдыхает он, чуть отстраняясь: взгляд соскакивает вниз, и Андрей завороженно смотрит, как его рука двигается то быстро, то с оттяжкой, заставляя Миху нетерпеливо ерзать. – Андрюх, ты отбитый совсем? – загнанно шипит Миха, толкаясь бедрами навстречу. – Я не смогу, ты чё, – в голосе проскакивает испуг, который затапливает по краям нервозным возбуждением. – Значит, пойдешь так. Со стояком на сцену. Ты же всегда так, да? – Андрей ввинчивает ему ногу между бедер, чтобы чувствовать Миху собой во всех возможных точках соприкосновения. – На сцене. Хочешь трахнуть собой весь зал, да? – Н-нет, – выдает Миха, кажется, не вникая особо: он панически вслушивается в рифы Яшки, которые знает, блядь, наизусть, и каждый аккорд отнимает у него время, приближает момент, когда им нужно будет остановиться, прекратить. – Нет, нет, Андрюх. Мало-о, – он заполошно бормочет, тянется рукой вниз, кладет поверх ладони Андрея, пытаясь заставить двигаться быстрее. – Ну! – требовательно взбрыкивает он, когда Андрей почти останавливается и расслабляет пальцы, не сжимая больше, а просто обозначая контакт. – Давай, Мих, – Андрей наклоняется к его уху, утыкается носом во влажный висок и не глядя убирает его руку со своей ладони. – Давай сам. Миха смотрит дико – на мгновение Андрей думает, что ему сейчас въебут. – Суукаа, – с присвистом выдыхает Миха, дергаясь на встречу. Он цепляется двумя руками за плечи Андрея, царапает – не в отместку даже, а от невозможности всего происходящего. Миха как-то нескладно, иступлено вбивается ему в кулак, не может поймать ритм, давления явно недостаточно, он безуспешно пытается двигаться так, чтобы было плотнее, Андрей по его аритмичному дыханию понимает, что он вот-вот, почти, так близко, что ёбнуться можно. Андрей официально записывает это зрелище в самое, мать его, охуенное в своей жизни. – Да блядь, Андрюх, сожми, а, – со злым отчаянием требует он, впиваясь ногтями в кожу Андрея, притаскивая его к себе в безотчётной попытке хоть как-то стать ближе. Андрей бы сжал – ох, как бы он сжал. Хочется послать нахуй вообще всё и трахнуть Миху прямо у этой стены, впечатав лицом себе в шею, чувствуя, как из него выбивает дух на каждом толчке бедер. Хочется до упора, чувствовать его всем собой, горячего, ни хрена не соображающего, жмущегося навстречу. – Пора, Мих, – не своим голосом говорит Андрей, по кругу легонько обводя головку большим пальцем – Миху от этого движения выгибает, он выламывается в пояснице, пытаясь притереться членом о ладонь. – Кончай или пойдём. Миха скулит и впечатывает кулак в стену в бессилии. – Андрей, блядь, знаешь же, что. Еще, еще, – он рвано вколачивается в призрачное прикосновение, пытаясь урвать хотя бы немного еще, ему точно хватит, одно маленькое мгновение и… – Всё, Мих. Наш выход, – Андрею кто-то песка в голос насыпал: он похрипывает и пробуксовывает на каждой букве, но Ренек итак на второй заход импровизации идёт – чего доброго сейчас в гримерку ворвется рассерженный Гордей, потерявший обоих солистов. – Ты охуел? – клокочет Миха. – Блядь, Андрюх, что за подстава? Андрей отстраняется, переводя дух. Вытаскивает заправленную футболку из штанов и натягивает поверх, чтобы хоть как-то прикрыть ширинку. Ему тут, конечно, никто не дрочил, но хватило и этой суетливой возни, блин. – Иди и выеби зал, Мих, – говорит Андрей, и Миха не может не знать – не может не услышать то, чего он не договаривает. А вечером я выебу тебя. Потому что Миха взгляд держит, как удар, сглатывает и кивает послушно.
