Порхай, как бабочка, жаль, нет ружья

Андрей уверен, что в далёких восьмидесятых запись с этого их концерта можно было бы крутить в подпольных видеосалонах – и обязательно на разобранной «Электронике» без верхней крышки, чтобы в случае обыска быстро вытащить кассету. Потому что то, что сейчас происходит на сцене, точно попадает под статью «Изготовление и демонстрация фильмов порнографического содержания». Не, Миха, втиснувшись в образ Гошка как в свои кожаные штаны и плащ анархического толка, конечно, всегда разъёбывает – и зал, и себя, и всех, кто Андрей, – но сегодня он выходит на международный, сука, уровень. Мировой чемпионат по сокрушительному блядству. Миха играючи берет кубок чемпиона – и Андрея за горло: дыхание с каждой песней становится всё тяжелее, и, наверное, надо подвязывать с куревом, хотя бы перед концертами. Они никогда не халтурят, даже угашенные, упитые, убитые и уставшие, потому что делать на отъебись – все равно что заниматься музыкой ради денег. Западло. Но между отличным концертом и вот этим вот почти языческим восторженным беснованием, которым они лупят как из огнемета, всё-таки есть разница. Рикошетит во всех. Зал ревёт и грохочет, полуголый Балу прыгает по сцене, вовлекая Машку в задорные запилы на двоих, Яшка крутится-вертится на месте, даже Поручик словно еле справляется с тем, чтобы усидеть на месте. Группа удивительно чутко всегда подхватывает их пульс и не задает вопросов: если в кои-то веки оба фронтмена трезвые, не собачатся, шарашат на голых нервах и искрят как полоумные, запитываясь друг от друга – кто мы такие, чтобы искать причину. Миха выкладывается на все 150 процентов и 220 вольт – Андрей давно не помнит, чтобы его так крыло без дополнительных скоростей. Он все время, сам того не отрисовывая, хватается за огромную чудовищно безвкусную бляшку своего ремня и не убирает ладонь до конца песни, как будто сейчас не выдержит и начнет дрочить прямо посреди концерта, но вовремя спохватывается. Или неосознанно ищет хоть какого-то контакта – пусть неполноценного, пусть недостаточного, не совсем там, где ему нужно, но очень рядом – примерно на той грани, на которой Андрей держит его последние два дня (и на той, на которой Андрей держит их обоих последние 15 лет). Миха постоянно отирается рядом – здоровый, высокий, разгоряченный, взмокший, отросшие влажные пряди липнут к лицу. Прижимается боком, закидывает руку на плечо и тянется петь в один микрофон, спрятав свой во внутренний карман плаща. Смотрит абсолютно поехавшим и голодным взглядом, в котором возбуждение, обещание, просьба, злорадство и чистый адреналиновый кайф. Если бы микрофон дали этому михиному взгляду, он бы проорал: «Ну чё, доволен, Княже? Самому-то нигде не жмёт?». Охуеть как жмёт, да. Пиздец как доволен, на самом деле. А на последних аккордах «Кто это все придумал?» Миха выгибается какой-то совсем уже немыслимой дугой – еще немного, и на мостик встанет. Кожаные штаны (которые Андрей уже решил ритуально сжечь с особой жесткостью) натягиваются еще больше, облепляют бедра и пах, не оставляя никаких сомнений, выставляя напоказ, и это, конечно, шоу специально для Андрея – он тут единственный приглашенный зритель. Пиздец ты гибкий для таких габаритов, мальчик гуттаперчевый. Как будто позвоночник пластилиновый – хотя это у Андрея тут от этих акробатических этюдов хребет плавится. Это хорошо. Это пригодится. Андрей собирается согнуть его во всех немыслимых позах – за каждый взгляд, за каждую провокацию, за каждое жарко-жалобное, хрипловатое «Андрюх, не могу», «Андрюх, я бы прям щас. Здесь», которое он умудряется выдохнуть Андрею на ухо в перерывах между песнями. От того, как Миха это шепчет, от того, что вообще произносит это, когда на них смотрят тысячи фанатов, когда на них направлены камеры – Андрей проигрывает просто вчистую. Общая тайна, щекотный секрет на двоих – как будто они занимаются чем-то непристойным, пока за стенкой родители, а дверь в комнату не запирается. Внизу живота приятно тянет и пульсирует, башку туманит, а ребра вяжет во что-то невообразимое. Вы все орёте его имя, дрочите на вашего брутального кумира – а он мечтает, чтобы ему наконец подрочил я. Не просто мечтает – на стену лезет. Видели бы вы, как он час назад цеплялся за мои плечи и скулил неудовлетворенно. Господи, хоть бы камера не выводила их сейчас на огромный экран: Андрей точно не знает, что у него с лицом, но чувствует, что эти видеоматериалы можно будет подшить к делу о сексуальных домогательствах. Или об изнасиловании в особо извращенной форме. Блядь, Андрей вообще не думал, что в нем может глухо клокотать такая непроглядная, животная потребность. Как будто теперь, когда он наконец себе разрешил, когда они оба с фанфарами слетели нахуй с катушек, стало совсем невмоготу. Андрей смотрит, как Миха скидывает свой плащ невыносимо раздевающимся движением и остается в одной майке – она вся в художественных прорехах, и от этого демоны Андрея снова издевательски булькают в омуте: «Смотри, как будто эту тряпку кто-то подрал на Михе». Ох, Андрей бы подрал. И майку, и гипотетического кого-то, кто осмелился бы это сделать вместо него. Пиздец. Фантазия Андрея точно сведет его в могилу.

***

А в гримёрке ситуация из разряда «временные неудобства» грозит переквалифицироваться в гуманитарную катастрофу. Потому что Андрея сейчас напрочь выкосит. – Как это мы не едем в гостиницу? – ропщет Яша, и Андрей очень благодарен ему за то, что взял и реплику, и возмущение на себя. – Вот так. До Питера 3 часа, ночью дома уже будем. Не знаю, как вам, а мне остоебали уже эти казённые кровати, – ни капли не впечатлившись, отбивает Гордей. – А мне остоебало, что мы как бродячий цирк! Цыганский табор, бля, ни помыться, ни посрать толком, ё-моё! – взрывается Миха, раздраженно чиркает зажигалкой вхолостую. – Да бля! – он с досадой кидает «Крикет» куда-то в сторону и оглядывается по сторонам, будто пытаясь сообразить, где прикурить. Да ты разуй глаза, Миха. Прикуривать тут можно прям от воздуха – атмосфера накалилась как-то очень стремительно, искры можно почти увидеть. Андрей соврет, если скажет, что это не от него коротит: ему только что мощно обломали секс, которого он стоически не ждал всю свою сознательную жизнь. Ну и хуй с ним, – с неожиданным спокойствием камикадзе вдруг понимает Андрей. Ну и не надо гостиницы. Значит, разложу Миху прямо тут, да хоть при всех. Сил уже нет никаких. – Помыться? Где ты видел мытых панков, Миша-а, – это Андрею уже гормональная буря жмёт, или Реник действительно зовет Миху как-то вычурно? – Ты попираешь идеалы движения! – хмыкает он, аккуратно упихивая гитару в чехол – никому из техников не доверяет. – Это я тебя щас попру! Из группы, бля, – огрызается Миха, жестикулируя так и не зажжённой сигаретой. – И Гордея следом, слышь? Какого хера, мы тебе чо, эти самые, да? Пой, не пой, сюда подпиши, щас ходи, туда спи! – Наоборот, – невозмутимо говорит Гордей. – Туда ходи, щас спи, нет? Щас не спи, – весело поправляет про себя Андрей. Щас вот как раз не спи, Гордей, он же въебет тебе даже без предварительного боевого клича. У Михи и правда щека дергается. – Ну всё, брейк, – вмешивается Андрей, вышагивая из тени этого социального бедлама, в который скатился разговор, и встаёт рядом с Михой. – Гордей. Ты не прав, конечно, но это нихуя не новость. Можно было и заранее предупредить. – Ага, и слушать вот это говно не пять минут в гримерке, а весь день? Спасибо, пас, – фыркает Гордей. Андрей не глядя кладет руку Михе на плечо, чтобы не сдетонировал – хотя касание кожа по коже прошивает чем-то таким интимным, что самому бы не подорваться. – 15 минут у вас. Шмотки в сумку покидать и умыться хватит. Дома отмокать будем, – подытоживает Гордей, и Андрей осторожно, как сапёр, все-таки поворачивается к Михе. Не, ну как знал. У Михи лицо берсерка после обращения. Вот-вот оборвется, словно нить, дар на двух ногах ходить, бля. – Мих. Остынь. 15 же минут, а не полторы, – Андрей звучит и смотрит почти миролюбиво, но Миха считывает, конечно, и напрягается под пальцами. «У тебя полторы минуты, Ми-их. Или сколько там интро «Лесника»? – Всё успеем, – Андрей знает, что одновременно ходит по тонкому льду и прыгает через горящее кольцо, еще и кинжалами в процессе жонглирует, но удержаться просто, блядь, не может. Как и всегда с Михой. Миха смотрит чуть исподлобья – Андрей со своего расстояния видит, как у него напряжена челюсть, – но молчит и только дергает головой. Андрей знает весь каталог его жестов и движений – и это недовольная капитуляция. Он тянет из кармана джинсов зажигалку и сует Михе – как позитивное подкрепление за правильно выбранное поведение, как милосердие и как точку в этом споре. – Колдуууун, – пытается завернуть восхищение в иронию Поручик. – Тебе бы, Князь, в цирке выступать со смертельными номерами. Голову в пасть тигру, на канате без страховки, все дела. Андрей обводит выразительным взглядом разворошенную гримерку: – А я, по-твоему, где выступаю? – он выгибает бровь и чуть встряхивает Миху, как вещественное доказательство. Бродячий цирк мсье Марсо, мать его ети.

***

Хотя Поручик все-таки прав: Андрею бы действительно выступать с опасными трюками в цирке, потому что путь из гримерки ДК до двери гостиничного номера – это как есть смертельный номер под самым куполом. Один сплошной затяжной спринт по тросу через пропасть – сорваться можно в любую секунду. В автобусе Андрей не то что на другой ряд отсаживается – а вообще перебирается вперед, поближе к ребятам. В прошлый раз эта тактика сработала. Стратегия, конечно, глобально к хуям провалилась, это да, но тогда, в конкретный момент времени, Андрею помогло держаться от Михи подальше. Вот и сейчас он пытается уважать дистанцию и чувства окружающих – есть очень неугомонный шанс, что, стоит подойти ближе, и их намагнитит так – не отдерёшь. Андрей делает мысленную зарубку на прикладе своего психологического благополучия: никогда не размещать в голове слова «Миха» и «отдерёшь» по соседству. Хотя бы пока они оба на людях. На пороге номера, когда Миха уже заходит внутрь, а Андрей почти шагает следом, спиной ощущая, как за ним сейчас захлопнется дверь, отрезая их наконец – боже господи, наконец – от всего мира, Андрей слышит: – Андрюш, погоди! Андрей вздыхает и напоминает себе, что невежливо убивать людей – даже если они вышли на миссию доконать тебя. Но бога ради, Ренек, ну что еще? Оставьте меня уже в покое. Оставьте меня уже с ним, а. Серьезно, я паршиво держусь. – Ну чего? – не особо приветливо дергает головой Андрей, замирая в проеме открытой двери. – Да я спросить хотел. Про сет-лист сегодняшний. Я не мог не заметить, что там, знаешь, некоторые изменения в последний момент возникли, о которых вы оба как будто забыли нас предупредить. Так это прецедент или инцидент? Андрею как будто в шарадах загадали показать «церебральный ступор», и он рьяно врывается в игру. – Что? – переспрашивает он. – Ну, прецедент означает, что мы и дальше будем придерживаться сегодняшнего репертуара, а инцидент… – Хладагент, Реник, блядь! – орет Миха из глубины номера. – Будем мы петь «Куклу колдуна», полегчало? Князь, дверь уже захлопни, хули сквозняк устроили. Андрей пожимает плечами в ответ на промелькнувшее сочувствие в глазах Ренегата – что поделать, мол, приходится вот с этим жить. Жить с этим, песни писать с этим, на сцену выходить с этим, влезать в драки с этим, влезать в драки за этого, спать вповалку, импровизировать, дебильные мизансцены устраивать, интервью откатывать на одном дыхании, соседей в поезде пугать, дурачиться, хохотать, ползать по репточке, прибитыми похмельем, делить один чебурек на двоих, письма ему строчить из армии, деньги санитарам наркологички совать, чтобы били не сильно, каждый синяк на нем потом ненавидеть до белых глаз, стихи ему писать, с крыши его стаскивать, молчать в ночном прокуренном тамбуре, глядя, как огонек сигареты на секунду выхватывает рыжим маревом лицо и радуясь, что за стуком колес не слышно неровного выдоха. Всё с этим. Он с именем этим ложится, он с именем этим встаёт. Встаёт, сука, безотказно. – Ну вот чё ты опять бугуртишь, Ми-их, – миролюбиво и намеренно громко начинает Андрей аудиоспектакль для Реника, заходя внутрь и захлопывая за собой дверь. Он прокручивает замок – бесцеремонности парней хватит, чтобы завалиться даже без стука, а что такого, все свои, – и на всякий случай дергает ручку, чтобы убедиться. Впрочем, даже если кто и сунется – Андрею будет уже все равно. Что-то подсказывает ему, что нихуя он не затормозит, чисто физически не сможет стопануть, когда Миха под ним. Это как та анатомическая приблуда в строении пасти бойцовых собак: вцепившись в жертву, они не могут разжать челюсть. Нихуя Миха не жертва, конечно. Если так разбирать – это Андрей тут может писать жалобы в Гаагский трибунал, Совет по правам человека и доносить о попрании протоколов Женевской конвенции. Потому что Миха из него всю душу вынул. Другое дело, что не просто так, не из научного любопытства: а вынул, бережно промыл, нужную детальку на место втиснул и обратно вставил. Аккуратно так, пазы в пазы. Теперь идеально. – Да не бугурчу я, а чё вы там, «Кукла» ему инцидент, блядь, – Миха слоняется по номеру, пытаясь делать вид, что собирает сумку. Андрей пару секунд стоит, наблюдая и рассеянно думая, как это Миха ловко выудил из мудреного пассажа про прецедентный концертный сеттинг именно то, что Реник хотел спросить: с каких хуёв, братья, мы внезапно «Куклу колдуна» сегодня сыграть решили? – Ми-их, – не выдерживает Андрей, глядя, как Миха собирается закладывать новый круг по крохотному номеру, как самолет над аэропортом, которому посадку не дают. – Ну? – у Андрея никогда не было проблем со словами: он может пиздеть сколько угодно на любую тему, отвечать на самые каверзные вопросы, сглаживать углы за Михой. Но сейчас его хватает только на это «Ну» – короткое, тяжелое и тягучее, как капля нефти. В котором теснится всё – вообще всё. Ну давай уже, а. Давай. Сколько можно. Я сдохну сейчас. Мне очень надо. Тебя надо, Мих. – Ну, – соглашается Миха, замирая посреди номера в своем вираже. Поворачивает голову на Андрея, смотрит странно, как состояние оценивает, хищно и настороженно одновременно, и говорит просевшим голосом, будто смерть констатирует: – Пиздец. Слово звучит как команда, как выстрел стартового пистолета. Андрей уже не владеет ни ситуацией, ни собой. Он в пару шагов оказывается рядом с Михой, теснит его куда-то (вот бы в кровать), но в итоге упирает спиной в стену – снова, словно собирается продолжить с того места, где они остановились. На секунду они оба замирают, осознавая себя во времени, пространстве и позе, в которой оказались. Андрей смотрит ему в глаза и пытается еще сказать что-то, вспомнить, почему они до сих пор не целовались, но Миха, конечно, посообразительнее оказывается. – Да чё ты, а, – раздраженно выдыхает он и подается вперед. Целоваться с Михой – охуительно. Нихера неудобно, непривычно, немного нескладно, приходится тянуться и задирать подбородок, но как же охуительно, а. Миха тут же толкается бедрами вперед – нетерпеливый, возбужденный, полувменяемый с пол-оборота, заведенный до предела своим слишком затянувшимся ожиданием. Андрей будто в руках оголенный провод держит, который потрескивает от напряжения. Андрей одной рукой притискивает его за задницу, впечатывая в себя, а второй зарывается в волосы, придерживая голову так, чтобы удобнее было целоваться. Когда он проезжается бедрами особенно удачно, Миха стонет совершенно нечеловечески и даже целоваться перестает – только голову запрокидывает и жмурится. Андрей тут же припадает к подставленному горлу, трется носом, спускается к ключицам, вдыхает запах – охуенный михин запах, – проходится губами по шее, царапает нежную кожу щетиной, и Миха опять коротко стонет, не открывая рта. – Мих, Миха, – Андрей ничего не хочет и не может сейчас формулировать, но оно само как-то вырывается. Словно Андрей никак не может перестать охуевать от того, что можно, что наконец сорвались, что это все в реале, что это происходит с ними и что это Миху так выгибает на каждом толчке бедер, хотя это же просто подростковая возня, членом о член, да еще и через две пары штанов. – Дай сниму, – просит Миха, как мысли его подслушав. А может и правда подслушал – у них же радиовышка, по всем каналам которой с утра до ночи передают только друг друга. – Снимай, – ругается Андрей, когда Миха пытается расстегнуть свой идиотский ремень. Со своими джинсами он справляется быстрее и ловчее, хотя бы потому, что они не кожаные, но не снимает окончательно, а просто спускает до лодыжек – не до этого, не сейчас, некогда, потомпотомпотом. Миха пыхтит, выуживаясь из штанов, стягивает вниз трусы и поднимает взгляд. – Кровать? – на удивление рационально предлагает он. – Да, – соглашается Андрей и, взяв Миху за плечо, одним движением переворачивает к себе спиной, заставляя упереться руками в стену. – Обязательно. Потом, – какая, блядь, кровать, он шагу сейчас не сделает со своего наипиздайтейшего места, где ему Миху дают. Андрей сам не знает толком, что собирается делать, просто хочет чувствовать Миху как может, по максимуму, хочет втереть его в себя, как самый забористый кокс в десна. Закинуться под завязочку и отлететь на волне чистого, неразбавленного кайфа прямо в райские, мать их, дебри. – Потом, да, Мих? – Андрей срывается в какой-то морочный шепот, вжимаясь вплотную, проезжаясь членом по заднице, и от этого контакта прошибает вдоль позвоночника короткими горячими стежками. – Да? – Андрей прижимается губами к чуть выпирающему шейному позвонку. Очень надо, чтобы Миха сказал – да, будет, у них будет это блядское потом, и кровать, и время. – Пиздец, ты… Мих, – Андрей трется членом о задницу, иногда проезжаясь между ягодиц, и движение получается таким граничащим, таким обещающе-намекающим, что Андрей сам не понимает, на каких скрытых ресурсах организма держится. Самое стрёмное, что Миха не морозится от этого, а только рефлекторно – рефлекторно, чёрт его дери – подается навстречу. Он же понимает – ну, не может не понимать, что это значит. Чего Андрей хочет. Господи, хочет так, что в ушах стучит. Он трогает Миху, где получится, то дергает за плечи, то гладит сумбурно по животу, то прихватывает ладонью под горлом, чуть сжимая – не может определиться, хочется всего и сразу, какого хрена у него всего две руки, вот бы обхватить Миху целиком и чувствовать везде. – Сожми ноги посильнее, – выдыхает он в шею, царапая колючим подбородком. Миху встряхивает, он меняет позу, тянется к члену, но Андрей притормаживает: – Руки, – выходит почему-то сипло, и дело явно не в том, что Андрей два часа орал на сцене на разрыв связок. – Су-ука, – Миху прокатывает то ли от фразы, то ли от интонаций, то ли от того, что Андрей толкается членом между его сведенных бедер и задевает головкой мошонку. – Княже, блядь, если ты…– Миха прогибается, прижимаясь к стене и лицом, и грудью, пытаясь потереться о нее членом, скребет пальцами по выцветшим обоям. Андрея ошпаривает этим «Княже» с новой силой – Миха редко так зовет его вне сцены, интервью и общих компаний, но сейчас, видимо, на «Андрюху» не хватает дыхания и потенциала высшей нервной деятельности. – Скажи еще, – требует он, тянет его руки от стены и заводит за спину, хватаясь за предплечья – так гораздо удобнее дергать Миху на себя при каждом толчке бедер. – Мих, говори, – суматошно повторяет он, потираясь носом о шею, трогая губами, целуя не в пример осторожно – гребаная твоя шея, Мих. Безумие какое-то, дистиллированное, настоявшееся. Психоделическая крепчага. – Княжеее, – голос Михи плывет, Миху и самого штормит, он то пытается откинуться спиной на Андрея, то, забывшись, дергается подрочить себе, но Андрей держит крепко – держит, и на себя тянет, синяки наверняка останутся на предплечьях, и майку эту блядскую тебе еще долго не носить, – с каким-то приблудным собственническим азартом думает Андрей, хотя никогда не страдал подобной хуйней. Но Миха – Миха, блядь. Вечно с ним всё не как со всеми. Миху хочется метить, всего застолбить, куплеты на нем писать, тату на нем свои рисовать, тексты свои ему в самое горло нежно запихнуть – чтобы со сцены орал слова, которые из Андрея вытянул. С ним хочется так, чтобы следы княжеские неделями не сходили – ну нихуя себе, Андрюша, ты размахнулся, конечно. – Всё хочу, – срывается Андрей, вдалбливаясь в Миху в этом странном подобии секса. – Понимаешь, Мих? Всё с тобой, – он отпускает его руки, потому что уже с трудом контролирует даже свою вертикаль, не то что за двоих стоять. – Трахнуть тебя хочу – сил нет, Мих, на сцене сегодня… бля, – Андрея несет по саванне бессознательного, мысли мотыляются о стенки черепа, как перекати-поле, все предохранители перегорели к чертям. – Чтобы ты был громким, Мих. Слышать хочу. Как тебе хорошо, – рвано выдыхает Андрей, ускоряясь, лезет под майку, обхватывает Миху поперек живота ниже пупка. В руку тычется головка члена, и Миха даже уже не просит, даже не пытается – просто позволяет Андрею делать всё, что ему надо. Андрею бы подумать о том, что на такие приколы Миха вообще не подписывался: одно дело взаимная дрочка, товарищеская рука помощи, что называется, а другое – вот этот весь заполошный бред, которым его окатил Андрей. Но Миха только сильнее прогибается в пояснице, крепче сжимает бедра и выстанывает сквозь стиснутые зубы каждый раз, когда Андрей с силой проходится по яйцам. Упрямое молчание это будит в Андрее нехороший азарт: одной рукой он прихватывает Миху за волосы, вторую опускает ему на член. – Говори, Мих, – требовательно шепчет он, вынуждая запрокинуть голову. – Не кончишь, пока не скажешь, – Андрей не уверен, что сможет выполнить свою угрозу, потому что это Миха, охуевший от неудовлетворенности Миха, готовый вот-вот отлететь от удовольствия Миха, отзывчивый и откликающийся на всё, что с ним делает Андрей, и отказать ему в чем-либо – Андрей не герой. Но молчание это – с ним придется поработать еще. – Что, что, Княяже, – Миха проталкивает слова, будто каждое – ворованное, от сердца отрывает. – Блядь, что. Да. Хочу, всё хочу, делай всё, Княже, делай вообще всё блядь, только делай уже, – Миха бьется в руках, трахает членом кулак Андрея, пытается двигаться в унисон, но координация у него и в хорошие времена была не самой сильной стороной, а сейчас и подавно разбредается, как хроматическая расходящаяся гамма. Андрей и сам сейчас разойдется нахуй по швам – от слов этих, от вороха невнятной честности, который Миха вывалил перед ним, как добытые в боях золотые монетки из мешка. – Еще, Княже, бля, можно я…да? – Миха откидывается совсем назад, хватается руками за бедра Андрея, сжимает до будущих синяков. Это, конечно, лишнее: у Андрея от одного его «можно» вся душна расписная и так делается. На одну крохотную крупинку секунды хочется сказать – «нельзя». Просто посмотреть, что Миха будет делать – и послушается ли. Он чуть тянет с ответом, и Миху, кажется, пронимает от этого молчания: – Нет, Княже, нет, ты чо, ты обещал, – как заведенный шепчет он, пытается извернуться и заглянуть Андрею в лицо. – Ты же сказал, блядь, Андрюх, я ёбнусь, правда, не могу больше, мне нужно, – озверело частит он и прокатывает горлом полурык-полувыдох, когда Андрей крепче сжимает кулак под самой головкой, обводя смазанным движением по кругу. – Что тебе нужно? – колоколом созвав все свои последние силы на вече, выдыхает Андрей. Пальцы ног поджимаются, сердце стучит то ли в животе, то ли в горле. – Знаешь же! – он с силой хлопает ладонью по бедру Андрея. – Сука, хватит, Княже, правда, с тобой нужно, мне с тобой, тебя-я, – на последнем слове Миха уходит в какие-то неведомые регистры своего тембра, и Андрей планирует присвоить и пометить теперь еще и их. – Давай, Мих, – шепчет Андрей, сам едва держась. – Со мной, да? Как ты хотел, – он отстраняется, рывком переворачивает Миху к себе лицом, обхватывает оба их члена одной рукой, а второй обнимает лицо Михи, от подбородка к виску. – С тобой, Княже, я не могу, чтобы не…– Миха бросает фразу на подступах к осмысленности, дышит прерывисто, как будто выдохи по ступенькам прыгают, закатывает глаза, и Андрей теперь знает, как Миха выглядит в затакте оргазма. Просто охуительные новые знания, спасибо за картинку. Андрей и сам кончает, кажется, от того, как крупно бьется пульс у Михи под челюстью. Андрея накрывает крепко – так, что он утыкается лицом Михе в изгибе шеи и мычит туда что-то бессвязное, пока не замирает, тяжело дыша ему в ключицы. – Охуеть, – сдавленно говорит Миха и пытается сползти вниз по стене. – Ноги нихуя не держат. Андрей варварски вытирает ладонь о майку Михи – все равно она была нежизнеспособна в ближайшей перспективе. Миха настолько не здесь, что даже не комментирует это осквернение текстильной святыни. – Комплимент? Миха смотрит на него осоловело и размазано – но это пусть, это хорошая размазанность. Лучшая из. – Хладагент, – со смешком повторяется он. Заклинило, что ли? – Ты, Андрюх. Бля, это. Пиздец меня вынесло, – признается Миха, и Андрею как будто кто-то легонько дует на войлок мышц, запуская внутри щекотку. – Обращайся, – покладисто говорит Андрей, отлепляясь от него, хотя больше всего хочется вместе с Михой сползти на пол, перекурить и пойти на второй круг. – Обращусь, – почему-то серьезно говорит Миха. – Да, Андрюх? Ты всё, что сказал. Ну. Я тоже. Да? – Миха хватает его за плечо одной рукой, а вторую укладывает Андрею на бок. – Да, Мих, – просто говорит Андрей и прижимается губами. Следующее «да» он вкладывает ему в рот, как при искусственном дыхании. Три часа до Питера, 10 часов поспать – и какие же у меня на тебя охуенные планы, Миха. Тебе понравится.