all the first times

Тьма заглатывает, заставляет все внутри сжаться, рвет внутренности тупой болью, заполняет сознание блаженным небытием. Леви не кричит, закрывает рот кулаком, сдерживая хрип — единственный звук, способный сорваться с губ. И даже этого себе не позволяет. Сидит, свесив ноги с высокой крыши. Глядит вниз, буравит земную твердь серыми глазами. Играет мыслью, что слететь без УПМ — весело и безболезненно. Мгновенно. Интересно — что сломается первым? Ноги? А может, удастся приземлиться на голову, и дело с концом? Роскошь и блажь для столь везучего ублюдка. Если бы он мог так просто умереть — уже бы умер. Леви жмурится. Хочет взвыть волком. Захлебнуться воплем отчаяния. Утонуть в собственных слезах, чтобы их потоки накрыли с головой и лишили кислорода. Но он не может. Даже если бы захотел, не смог бы. Выплакал все за стеной, оставил там последний свой крик, свою семью и самого себя. Принял решение, от которого исключительно тошно. На этой крыше сидит новый человек, и Леви с ним совершенно не знаком. Человек, давший клятву верности бывшему врагу, принявший чужие ценности как свои собственные, уверивший себя, что его жизнь должна принадлежать чему-то большему, чем он сам. Одиночка. Что это за новая персона? Чем он должен заниматься? О чем думать? Как функционировать? Леви не знает, какую маску нацепить теперь, потому что все старые погибли. Умерли вместе с Фарланом и Изабель. Без них кто он теперь? Пустышка. Мысли путаются, катятся в разные стороны как бусины. Не собрать, не нанизать обратно на нитку. Шум выводит из оцепенения. Заставляет тело напрячься, вцепиться рукой за рукоять ножа в кармане, как за спасательный плот. Впрочем, бежать нужно тому, кто решился побеспокоить Леви. Прервать его сеанс самобичевания и попыток то ли понять себя, то ли убить. Ему не нравится, когда кто-то вторгается в его личное пространство, а уж в таком состоянии он точно не позволит себя видеть. Поэтому мужчина вскакивает на ноги стремительно. Отряхивается, отходит от края. Достает из арсенала самое нейтральное, ничего не выражающее лицо и готовится покинуть свое укрытие. Сегодня он не готов видеть кого-либо, кроме призраков. Но у судьбы другие планы. Женщина выходит под лунный свет из тени медленно. Крадется, как элегантный зверь, ступает нарочито аккуратно, переставляя ногами, как будто подбирается к жертве. Держит руки перед собой, ладонями вверх, демонстрируя честность намерений. На дне карих глаз за бликами очков — пустота. Сегодня там не плещется веселье. Лишь нотки грусти и жалости. Жалости… Это отрезвляет мгновенно, заставляет предупреждающие оскалиться, взглянуть так, что женщина прирастает к полу, не в силах шагнуть дальше. — Тебя не было весь день, Леви, — голос ровный и пустой. Даже для их короткого знакомства слишком бесцветный. Будто она и не способна так говорить. Ханджи констатирует факт, но видит, как у мужчины перед ней сводит челюсть от негодования. Как вена на виске бешено вздувается, пульсирует, а между бровей залегает глубокая, никак не идущая его возрасту морщина. Он вскипает, но Зое не шевелится. Не совершает вообще никаких движений. Лишь глядит этим своим взглядом, выворачивающим нутро. Одним из фирменных, которые она никому не демонстрирует. А Леви и невдомек, какой чести он удостаивается. Ему вообще плевать на все, что происходит вне его рассыпающейся на части души и кровоточащего болью потери сердца. Его волнует лишь тоска, срастающаяся с его нутром, да головная боль, не проходящая которые сутки. Никакой физической боли — из-за стены он возвращается без единой царапины. — Ты почти сутки тут просидел, — очередное бесцветное замечание, которое ничего не значит. Зое тянет руки медленно и нарочито трепетно, в противовес своим безэмоциональным репликам. Она точно знает, зачем пришла. Зачем ослушалась совета Эрвина, часами твердящего ей оставить нелюдимого Аккермана в покое. Но Ханджи не смогла. Смотрела с земли на одинокую фигуру на краю крыши и сгорала от понимания. От ощущения, что это могла бы быть она, не окажись рядом товарищей, подставивших крепкое плечо. Это она стояла бы на краю, и уже она бы совершенно точно шагнула. После своей первой вылазки, где в живых не осталось никого, кроме нее, она могла бы так поступить. Она хотела так поступить. Но Ханджи в той экспедиции не потеряла никого близкого. Толпу солдат, которых едва знала. Не брата и не сестру. Именно это толкает ее на необдуманный поступок. Женщина касается плеча Леви только чтобы ее рука оказалась перехвачена и крепко сжата в железных тисках. Леви буравит взглядом, скользя глазами от его ладоней, сжимающих ее кисть, к спокойному лицу женщины напротив. Он держит крепко, красные пятна уже начинают проступать на бледной коже, но Ханджи не отстраняется. В ней ни капли страха, лишь привычное безумие и дробящее косточки сочувствие. То, чего Леви не заслуживал, точно не от этой дуры. Она должна его ненавидеть. Все эти солдаты должны презирать его, и от сослуживцев именно это он и получает. Презрение. За то, кто он такой. За то, что он лучше их всех. За то, что не спас своих близких и вернулся без ран живым. Аккерман это заслуживает. Он знает это. Но не от Ханджи. Эта безумная смотрит на него по-другому. Заинтересовано, изучающе, понимающе. Будто он безумно интересная загадка, которую она с увлечением решает. Будто она знает каждую мысль, рождающуюся и гаснущую на задворках сознания. Но, что пугает гораздо больше, она глядит, словно видит его насквозь. Но разум Леви затуманен, перед глазами пелена белесого пара, в носу мерзкий сладковатый запах испаряющейся титаньей крови, в ушах пронзительный крик и ржание лошадей. И ему плевать на все, кроме картины в голове, воспоминания, которое прокручивается на повторе вот уже вторые сутки. Сейчас он не верит, будто хоть одна живая душа способна понять. Леви — сосредоточение эгоистичного чувства уникальности своей собственной боли. Исключительности его потерь. Поэтому он толкает женщину, стоящую перед ним, в грудь. Еще раз. И еще, пытается отстранить ее от себя, создать дистанцию, где он будет вне досягаемости. Вне зоны действия ее сочувствия. Но все тщетно. Ханджи перехватывает его сильные руки и прижимает к груди, пристраивая ладони к своему трепещущему сердцу. Даже через ткань форменной куртки она горячая и живая. Полная противоположность его. И это осознание поглощает Леви с головой. — Каждая жизнь имеет смысл, как и каждая смерть. Если мы не будем в это верить, нам не удастся выжить, — в голосе хрипотца, будто слова не желают быть произнесенными. — Поверь мне. Лицо серьезное, открытое. Она будто выставляет всю себя перед ним. Бросает ему в лицо свое сожаление, свое сочувствие и жалость. Ни единой притворной эмоции. Чувства сплетаются в хитрый клубок, и Леви не знает, что ему делать. Поэтому поступает так, как привык. Отвечает грубостью на грубость, грубостью на нежность, грубостью на помощь. Казалось, в нем больше ничего и не остается. За все остальное отвечали его покойные друзья. — Отъебись от меня. Мне твое философское дерьмо не нужно. Он поспешно отрывается от нее и отворачивается, чтобы не выдать себя. Чтобы женщина не смогла лицезреть гримасу боли, перекосившую его лицо, маску, давшую трещину, пропускающую капля по капле цунами накопившейся боли. Леви весь дрожит, то ли от холода, то ли от гнева, то ли от скорби. Плечи подрагивают, ходуном ходят. Хочется обнять самого себя, унять это состояние, но он держит руки по швам. Устремляет взор к небу и не видит, как женщина протягивает к нему руку, но осекается, не решаясь коснуться его. Он так и остается стоять, слушая стук удаляющихся шагов.