all the first times

Чай — та блажь надземного мира, на которую Леви готов молиться и за которую благодарен всем богиням стен. Если и есть на земле что-то, что способно вызвать улыбку на его бледном лице, так это горячий, обжигающий горло терпкий напиток. Когда тьма опускается на казармы, Леви выскальзывает из общей спальни на кухню, подогревает небольшой медный чайник и достает из кармана платяной мешочек. Насыпает сухие листья в чашку, заливает кипятком и ожидает пару минут, наслаждаясь умиротворяющей тишиной. Днем здание штаба заполнено голосами, криками, суматохой, хлопотами. Непривычной суетой, которая раздражает. Заставляет виски пульсировать от пронзительной боли, которую не унять. Леви закидывает ногу на ногу и устремляет взор в небольшое окошко. Небо чистое, ни единого облачка, как и ни единой мысли в голове мужчины. Мгновение спокойствия в зените ночи длится недолго. Прерывается скрипом плотно закрытой двери, сонным шмыганьем тяжелых форменных ботинок по дощатому полу и протяжным зевком. В этот час мужчину могут беспокоить либо призраки прошлого, либо безумцы настоящего. И отчего-то Леви склоняется ко второму варианту. Не оглядывается, и так точно знает, кто потревожил его покой в такой час. Очкастая имеет вредную привычку отыскивать его по ночам в разных уголках штаба или двора. Странным образом их часы бодрствования хорошо совпадают, сталкивая их фигуры практически ежедневно, вопреки желанию Аккермана. Он спит по три часа поздним вечером или ранним утром, его организму этого вполне достаточно. Ханджи спит урывками, вскакивает от кошмаров по десять раз за ночь и никогда не может спокойно усидеть в постели после пробуждения. Бродит неприкаянно по зданию, слоняется из угла в угол по огромной траектории, в которую кухня никогда не попадает. Единственное место, где ему удается обычно скрыться от ее не намеренных преследований. Но сегодня неведомые силы притягивают ее к помещению, где сидит Леви. — О, Леви, — тянет женщина сонно. — Тоже не спишь. Мужчина не отвечает. Как и в большинстве случаев, когда натыкается на нее. Игнорирует, лелея мысль, что так назойливая сослуживица исчезнет, будто и не нарушала никогда его покой. Испарится, как ее любимые объекты изучения, сгинет в клубах пара, чтобы он никогда ее больше не видел. Леви наблюдает краем глаза, как она тащит стул к нему, усаживается возле окна, прямо напротив него. Ее очки сдвинуты на макушку, держатся тонкими душками в растрепанных грязных полосах, а Ханджи слеповато щурится, пытаясь разглядеть его выражение лица. Впрочем, зрения не требуется. И безглазый понял бы, что эмоций Аккерман не выражает. Пара минут тишины разругается заявлением, заставляющим застыть на месте и поежиться. Если бы Леви держал в руках чашку, которую водрузил разочаровано минутой ранее на стол, она рухнула бы с глухим звоном к его ногам. — Год прошел ведь с тех пор, как ты к нам присоединился. Год. Леви никогда не считает дни.Все они сливаются в вереницу мгновений — до тошноты одинаковых, обыденных, уже естественных для него. Расписание, тренировки, бумажная рутина, отчёты, вылазки, поминальные вечера. Всё это в голове Аккермана — одна прямая линия. Без изгибов. Без смысла. Ничего выдающегося. Поэтому отследить сколько времени он находится на поверхности земли так близко к согревающему кости солнцу сложно. Даже ежедневная смена дня и ночи не помогает, и Леви вновь теряется, плывет в потоке времени, не различая недели и месяцы настолько, что упускает из виду целый год. — А ты дни что-ли считаешь? Он отшучивается. Не позволяет ей понять, что сам ошеломлен этой новостью. Не позволяет ей увидеть, как лица дорогих ему людей, погибших столь рано, проносятся перед его глазами. — Зачеркиваю в календаре каждый проведенный с тобой день, Аккерман. Зое смеется. Весело, раскатисто. Плечи подрагивают от озорного настроения, охватывающего женщину всего лишь от вида напыщенного товарища, сидящего перед ней. — В тот день солнце палило нещадно, — хихикает Зое. — А ты загораживал его собой. Такая маленькая фигура, а все солнце собой закрыл. Она снова хихикает. Поднимает руку и вытягивает перед собой, демонстрирует невыдающийся рост Леви, сильно его преуменьшая. А в его голове лишь мысль о том, что в тот день он действительно чуть не ослеп от солнца, которое впервые, казалось, одарило его своим ласковым вниманием. Год. Слово горит в его голове огромными сияющими буквами, застилает обзор, поглощает все внимание. Четыре сезона, за которые Леви, кажется, проживает больше, чем за всю прошлую жизнь. Он ее почти не помнит и никогда не признается в этом ни одной живой душе. Все, что было до разведки — лишь куча грустных воспоминаний, гора насилия, океан жестокости и две лучезарные улыбки, которые навсегда останутся с ним. Сейчас его жизнь — это свобода. Полет не такой, как в подземном городе, где стены давят, куда-бы ты не устремился на УПМ, а настоящий. Птичий, позволяющий устремиться вдаль, ввысь, куда угодно. И только за это он мог бы быть благодарен Эрвину Смиту. Чужая рука назойливо машет перед лицом, как надоедливая муха, насильно вырывает из раздумий, привлекает внимание, как маленький шумный ребенок. — Опять пил его, да? Чай свой. Он на тебя дурно влияет. — Она скалится, обнажая зубы, чтобы через мгновение снова засмеяться. — Хотела бы я его попробовать. Ты, видать, душу старине Эрвину за него продал, да? Я вот пью только отвары из трав, которые сама же и собираю. Она наигранно печально вздыхает, Леви отводит взгляд, надеясь, что это очередная дурная шутка сумасшедшей ученой. И, судя по ее виду, так и есть. Она бросается словами как всегда стремительно, необдуманно, не успевая уцепиться за собственную мысль и проанализировать ее. Потому что, если бы зацепилась, то быстро сообразила бы неглупыми мозгами, что сказала чистую правду. Душа Аккермана навсегда в рабстве у Эрвина Смита, как бы он не отрицал этого. Леви может тешить себя сладкой мыслью о новой жизни под ласковыми лучами солнца, но свобода его — мнимая. Если он захочет уйти из армии, дорога в гражданский мир ему будет закрыта. Ни одна дверь перед ним не раскроется, впуская бывшего преступника к себе, прощая ему все прошлые прегрешения. Иллюзия выбора притягательная, правдоподобная, но все же фантомная. Она существует только пока ты думаешь о ней. Прикрываешь глаза, и мирок схлопывается вокруг тебя, возвращая на дно. Туда, куда не проникает свет. — Заваришь нам чаю? Все равно не уснем до рассвета, а так время скоротаем. Я расскажу тебе, что я выяснила сегодня в ходе экспериментов. Ее голос льется рекой, журчит быстро, словно горный ручеек, заполняет все пространство вокруг. Раздражает, вызывает отголоски головной боли, что не отступает днем ни на секунду. И все же, Леви поднимается на ноги. Пропускает мимо ушей весь ее бред, улавливая только отрывки рассказа. «Титаны», «без солнечного света вялые, в отличие от тебя», «не имеют чувства насыщения». Факты все сыплются и сыплются, Зое расчехляет свой, казалось, бесконечный запас знаний о гигантах, и Аккерману просто хочется, чтобы она помолчала. Именно из-за этого он кипятит двойную порцию воды. Из-за этого тратит драгоценные сухие листья отборного черного чая, который выменивает на отгулы и наряды вне очереди. Только лишь из желания тишины он ставит перед довольной женщиной железную чашку, над которой завивается в причудливые узоры пар. Не потому что Зое уже давно не вызывает у него такой ненависти, как в первый день на жарком плацу, когда взгляд впервые зацепился за нее. Не потому что, скрепя сердцем, под угрозой смерти или кровавых пыток, Леви все же мог бы признать, что с ней интересно иногда беседовать. И совершенно точно не потому, что эта безумная каким-то образом хранит в своей переполненной информацией голове точное время его вступления в разведкорпус. — Это гораздо лучше, чем то, что я пью! Ее восторженный голос больше не раздражает. Есть в нем что-то, что не смогло бы вызвать отрицательных чувств даже у Леви. Неподдельная радость, на которую способны только дети и безумцы, искренность, которой веришь, даже если весь организм противится этому. И Леви хочется ответить искренностью на искренность, но он не может. Не находит в себе сил, глядя прямо перед собой, сквозь Ханджи куда-то в окно. Не замечает взгляд карих глаз, устремленный на него. Тот самый, которым Зое так удивила его в их первую встречу, выворачивающий все нутро, оголяющий душу, вскрывающий кирпич за кирпичиком. Она улыбается, впрочем, как и всегда. Глядит на него до самого утра, пока назойливый рассвет не нарушает звенящую тишину между ними, а пустые кружки не сносит порывом холодного ветра, ворвавшегося в приоткрытую форточку.