all the first times

— Не смей, блять. Леви кипит. Ярость заполняет легкие, а тело трясет. Мужчина едва сдерживается из последних сил, сжимая клинки до побелевших костяшек. Он стоит перед ней, раскрасневшийся то ли от злости, то ли от бешеной схватки, из которой вышел невредимым секунду назад. Аккерман облит кровью, медленно испаряющейся с белоснежности формы, оставляя на нем только застывшую грязь, намертво въевшуюся в ткани. Мышцы сводит неприятной судорогой от перенапряжения, волна боли проходит по икрам и бедрам, которые все еще напряженно застыли, готовясь к новой атаке. Только что он убил двух титанов за пару минут, чтобы вытащить обезумевшую из пасти дерущихся за свою добычу гигантов. — Нет, это ты, блять, не смей. Грязные руки отталкивают его лицо, пачкают сильнее, размазывают грязь по щекам, отчего немедленно подступает тошнота. Мужчина и женщина буравят друг друга глазами, будто пытаются прожечь дыры на и без того потрёпанной форме. Дрожат от гнева в унисон, жадно вдыхают ледяной воздух. — Это моя миссия. Моя поимка титанов, и я все держу под контролем. Поэтому черт бы вас побрал, сержант. Отойдите от меня. Резкий переход на официоз заставляет последние остатки понимания исчезнуть из головы. Клинки в руках недобро подрагивают, выдавая степень злости воина, так крепко сжимающего кулаки. Она взмывает в воздух, как ни в чем не бывало. По обыкновению грациозно, несмотря на порванный плащ за спиной. Неестественно бодро для особы с открытой раной на плече, вымотанной часами изнурительного боя. Цепляется тросами за гигантские стволы деревьев, лавирует между ветками, не обращая внимания на то, как пожухлая листва оседает в меди волос, путается в локонах. Мчит на бешеной скорости в пасть титану, который все еще жив, один единственный везунчик, до которого Леви так и не добирается. Зое выкрикивает что-то солдатам, которые на удивление живы и здоровы, лишь напуганы картиной, открывшейся им ранее. Их безумные глаза мечутся по лесу от мертвых, почти исчезнувших титанов, к Леви, все еще пребывающему в ярости, к Ханджи, идущей к своей цели. Она собирает подчиненных в строй, ловко отдает приказы на лету, срывая горло на напуганных солдат. Ее бешеный хохот и хитроумные силки, обвивающие тело титана, это все, что может видеть Леви. Он больше не вмешивается, твердо принимая решение дать ей умереть. Сдохнуть, раз так хочется, в пасти гиганта, который наконец-таки откусит ее голову. Надо было дать ей умереть раньше, чтобы эта дура больше не вызывала приступов неконтролируемого гнева, не заставляла сердце бешено стучать в приступе ярости, не отвлекала своими суицидальными номерами во время каждой их чертовой вылазки. Чтобы она больше не беспокоила его. Леви готов выколоть себе глаза собственными пальцами каждый раз, стоит пересечь стену. Потому что они, против воли хозяина, который больше власти даже над своим органами чувств не имеет, находят ее в толпе. Следят, не отрываясь, за каждым движением, сканируют пространство, просчитывают наперед любую угрозу, которая за пределами их безопасного мирка поджидает буквально повсюду. Леви ловит ее в падении, вытаскивает под хохот за шкирку из вонючей пасти, перерубает руки, сжимающие хрупкое тело. Каждый. Чертов. Раз. Это становится вредной привычкой, чем-то совершенно обыкновенным, само собой разумеющимся, не вызывающим более ничьего удивления. Сам Леви все чаще ловит себя на мысли, что даже не успевает сообразить, как оказывается поблизости к Зое. Как и сегодня, когда она справлялась достойно, но он все равно ринулся убивать титанов против приказа, вытаскивать ее, едва почуяв опасность. Проходит бесконечно много времени, прежде чем их группа, на сто процентов состоящая из выжившего личного состава, и пойманный монстр направляются обратно к стене. Ветер хлещет по щекам, а воздух наполняется закатной прохладой. Вокруг удивительно тихо, лишь ее громкий голос раздается словно со всех сторон. Остальные до сих пор слишком шокированы, чтобы издавать хоть какие-либо звуки. Леви буравит взглядом спину взбалмошного капитана, чертовой самодурки, слетевшей с катушек. Обезумевшей ученой, чья гениальность сегодня никого не убила.  Стоит им поравняться, как сержант слышит недовольный и чересчур серьезный голос. Такой, который люди никогда не слышат. Которым Зое не удостаивает ни одно живое существо, кроме своего лучшего друга Смита и надоедливого сержанта Аккермана. Даже своим подчиненным она дает приказы весело, словно шутку шутит, только играет с ними в военных, а сама на самом деле не капитан отряда, а закадычный друг. Привычно беспечная, сейчас она выглядит серьезно и уравновешенно. — Не смей срывать мои миссии. Леви не удостаивает выпад ответом. Не считает нужным. Все еще сгорает от своей ненависти и злости, сжимая поводья. Глядит на руки и колени, перепачканные в грязи, морщится и замещает все мысли о назойливой Зое предстоящей стиркой. — Придерживайся субординации. И не бросайся меня спасать, когда этого не требуется. — Я больше никогда не буду тебя спасать, — цедит Аккерман так стремительно, что не успевает зацепиться за собственную мысль. Конь капитана останавливается, как вкопанный, повинуясь наезднице. На ее лице улыбка, сумасшедшая, не верящая. Глаза недобро блестят за стеклами очков, челка падет на лоб, топорщась во все стороны. На ней куда меньше грязи, чем на нем, и небольшое пятно крови в районе плеча. Той, что не испаряется. Стоит отдать ей должное, в этой заведомо смертельной миссии серьезно пострадала только она. — Ты врешь, — бросает женщина самым непринужденным тоном, сдерживая хохот. Ханджи пришпоривает коня, уносясь далеко вперед к своему драгоценному титану. Оставляет его позади замыкать группу. Не говорит больше ни слова, пока они под покровом ночи пересекают стены. Леви игнорирует её несколько дней, обходит стороной в общих помещениях, отводит взгляды, не покидает комнату по ночам, чтобы не наткнуться на неприкаянное тело, бродящее призраком по темным коридорам. Он бежит от нее, потому что знает. Ханджи была права. Сука читает его, как открытую книгу. Понимает, что он лукавит, бросает в пылу ссоры обещания, которые никогда не выполнит. И нагло тыкает его носом в его же ложь. Ложь, которая, между прочим, ему совершенно несвойственна. И Аккерман днями и ночами пытается убедить себя в том, что он действительно имел в виду то, что сказал ей тогда. Что он больше не бросится в эпицентр битвы, не выдернет из лап смерти, не рискнет собой ради нее. Ему так отчаянно хочется верить в это, до дрожи в пальцах, лишь потому что он и сам не понимает этой необъяснимой потребности не дать очкастой умереть. Не может найти объективной причины своим собственным поступкам, не в силах распознать своих же мотивов. — Все еще злишься на меня, коротышка? Зое все же ловит его в коридоре ночью, когда последние закатные лучи наконец скрываются за горизонтом. Хватает за предплечье цепко, держит крепко, не давая отстраниться. Приковывает его к себе этим касанием, не оставляет места для капитуляции. Он игнорирует ее слишком долго, чтобы она так просто могла позволить ему уйти. — Мир? Она протягивает мизинец в каком-то совершенно детском жесте. Наивном, до безобразия открытом. Даже забавном. Выглядящим таким обыденным для ее безумной натуры, что даже удивления не вызывает. — Хочешь мира — готовься к войне, капитан. Закатив глаза, Зое подхватывает пальцем свободной руки его палец и трясет ими вверх вниз. — Не хочу с тобой ссориться, сержант. Ханджи смеется, отпускает его руки, хлопает его по плечу. Нагибается, чтобы оказаться лицом к лицу, сверлит взглядом из-под толстых очков, в которых пляшут блики от скудного коридорного света. — Ты будешь меня спасать, я же знаю, — тянет вкрадчиво, проникая словами под кожу. — Ты сошла с ума, четырехглазая. Леви буравит ее взглядом, не разрывая контакт. Отвечает наглостью на наглость, потакает этой детской игре в «мир» и «гляделки», которую она тут устраивает. Аккерман не тушуется перед ней, ничем не выдает своей нервозности, крепко держится за выражение безразличия на своем лице, как за последнюю линию обороны перед сносящей наповал искренностью и беззаботностью Ханджи. — Не ссорься больше со мной, и я продолжу вытаскивать тебя из пасти твоих любимых зверушек, — выдает наконец он, нехотя. Будто поднимает белый флаг, сдается весь ей, подводит черту, давая обещание. А Ханджи лишь смеется. Заливисто, слишком громко для душной тишины, окружающей их. Треплет его по голове в жесте раздражающем, но давно привычном. Разбирает кирпич за кирпичиком неприступную стену, окружавшую Леви, защищающую его от внешнего мира, служащую непробиваемой броней, отпугивающей окружающих. Зое засовывает руки в карманы форменных белых брюк и удаляется в сторону своего кабинета, не проронив ни слова. Она знает, что конфликт исчерпан.