all the first times

Грудь саднит и кровоточит, но он все равно заканчивает бой. Игнорирует тянущую боль, стискивает зубы до скрежета, до скрипа, взмывает вверх в последний раз, разрубая шею титана на части. Леви видит, как белизна рубашки окрашивается алыми пятнами, ощущает невыносимое жжение, замечает, как в том месте, где ткань разошлась, виднеется глубочайший рваный порез. Сегодня удача не на его стороне. Аномальный титан совершенно хаотичным, но весьма точным движением перехватывает тросы, замахивается, хищно улыбаясь, и отшвыривает безвольно повисшее тело в сторону деревьев. Леви резко ударяется об ветви, летит пару метров сквозь густую листву, цепляясь руками и ногами, чтобы с глухим звуком удариться, наконец, грудью об острую кору, разрывающую рубашку и кожу вместе с ней. Невыносимая боль прошибает весь организм от самого сердца к исцарапанным конечностям, но Аккерман быстро поднимается. Группируется, проверяет чудом уцелевшее снаряжение и устремляется обратно к монстру, решившему его прикончить. Молниеносно приближается, успевая отсечь огромные лапы, сжимающие еще двух бойцов, подхватывая одного за плащ, помогая парнишке приземлиться на землю. Леви стаскивает с себя кусок ткани, который когда-то был его рубашкой. Грязной, пропитанной кровью и землей. Морщась при каждом неосторожном движении руками, натягивающем кожу на груди, заставляющем рану раскрываться все больше, а кровь литься все активнее. Не останавливается, даже когда в глазах темнеет, а голова начинает предательски кружиться. Командор дал полчаса на то, чтобы привести себя в порядок и двинуться к стене, пока навстречу им не вышла еще одна толпа аномальных. Людей и так погибло больше половины, это можно было сказать, даже не сверяясь со списками. По алеющим пятнам на земле, превращающим мирную опушку под сенью раскидистых деревьев в багровое полотно. По ошметкам частей тел и обрывкам зеленых плащей, устилающим полянку, укрывая ее. Ему гадко от картины, открывшейся перед ним, и от ощущения своей бесполезности. Своего провала. Осечки, стоившей многим жизни. Аномальный, так ловко откинувший его, был его целью. Именно Леви отдали приказ устранить его, как только наглая рожа показалась по левому флангу. Как сильнейшему бойцу в группе. Которого чуть не отправили на тот свет. Горечь поражения заполняет легкие, жжет изнутри, заставляя испытывать самое ненавистное в мире чувство — ощущение собственной бесполезности. — Остановись сейчас же! Звонкий голос разрывает тишину леса, вызывает головную боль, заставляет виски пульсировать, а кровь быстрее гнаться по венам. Он бросает взгляд на безумца, решившего прервать его попытки зализать свои раны, и тут же его отводит, устремляет взор в пол. Ворчит под нос, хватаясь за флягу с водой. Старательно игнорирует приближающуюся фигуру Ханджи, разъяренную и почти обнаженную. На ней лишь брюки и огромное количество бинтов, перехватывающих всю ее грудную клетку, скрывающую ее наготу хоть чуть чуть. Женщина, у которой отсутствует хоть какое-либо стеснение, злобно сверкает стеклами очков, оказывается рядом слишком быстро для раненого бойца, хватает его за руку, сжимающую стальную флягу, держит цепко, предотвращает всякие попытки отскочить, отпрянуть от себя. — Дай сюда. Голос ее неприветливо твердый, как и каждое движение. Она едва сама держится на ногах. Ключицы, грудь и часть живота испещрены мелкими ранами от удара об острый валун, на который она наткнулась, пытаясь перерубить сухожилия титана и неудачно вписавшись в маневр. Леви видел кровавый след на камне и ее фигуру, едва поднимающуюся с него. Знает, что Ханджи тоже знатно травмировалась, но ей будто бы все равно на дрожь в ногах и шум в голове от удара. И на запекшуюся кровь на виске и треснувшие очки. Зое перехватывает сосуд с водой из его рук, ловко смачивает ткань и проводит по открытой ранее, вызывая глухой хрип и очередную волну невыносимой боли. Она весьма искусный врач, все это знают, но Леви не хочет ее помощи. Не хочет ничьей помощи. Поэтому пытается отстраниться, делает шаг назад, и еще, пока не утыкается ногами в сухой пень, едва не падая на него. Ханджи злобно сверлит его взглядом, не останавливая манипуляций. Шагает вслед за ним, не переставая водить по груди, смывая кровь и грязь. Касается уверенно, но с долей осторожности, будто сама боится своих действий, хотя не раз оказывала первую помощь в бою почти каждому из своих сослуживцев. Перевязывала раны, фиксировала сломанные конечности, как лучшая из медсестер с заботой относилась к любому из тех, кто нуждался в ее помощи. Когда Зое достает из своей сумки другую бутыль, Леви прикусывает губу до белых пятен в глазах. Еле сдерживает крик, когда груди касается пропитанная спиртом ткань. Тело само по себе дергается под точными взмахами Ханджи, каждая мышца сокращается, а ноги сводит мерзкая судорога. Мгновение, и Ханджи замирает. Глядит сверху вниз на искаженное гримасой боли лицо, прикрытые глаза и струйку крови, стекающую по подбородку. Понимает, что сильнейший воин человечества прокусил губу, лишь бы не выдать ей ничем своих страданий. Женщину мгновенно охватывает чувство, которое она никогда не ожидала испытать по отношению к вечно хмурому щетинистому Аккерману, который обходит ее стороной, обзывает последними словами и вечно выражает недовольство буквально любым ее действием. Глубоко внутри, там, где по мнению людей должна находиться душа, Ханджи замечает новое для себя переживание. Зарождающееся сожаление и вина за то, что она невольно становится соучастницей его мучений. Против собственной воли и совершенно точно зная, что получит по голове за содеянное, она тянет руку к его лицу. По телу Леви мгновенно бежит дрожь, когда он ощущает легкое нежное касание на щеке. Открывает глаза и устремляет взгляд на женщину перед ним. Косится на нее снизу вверх, понимая, что предательская волна мурашек пробегает по его лицу. Женщина же перед ним сосредоточенна, глядит с нежностью, ломающей кости, сбивающей всю спесь, распаляющей огонь внутри. От ее рук неуловимо пахнет алкоголем, но это пьянит в разы хуже, чем сам факт ее близости к нему. Чьей-либо близости к нему. Она легонько подглаживает большим пальцем, выводит круги на лице, осторожно, будто боится, что он ее оттолкнет. Одним движением приручает зверя внутри него, заставляет внутренности сжаться болезненным спазмом, а все мысли и желание оттолкнуть ее испариться из головы. — Рана очень глубокая. Рассечены мышцы. Потерпи пожалуйста, Леви. Она снова скользит проспиртованной тканью к ране, не отрывая руки от лица и взгляда от его глаз. Удерживает его внимание на себе, отвлекает так, как может, пытается подарить успокоение единственным доступным ей сейчас способом. И вопреки всему это работает. Он впивается ногтями в ладони, скрипит зубами, почти не моргает, пытается сосредоточить всего себя в ней. Рвано дышит носом, впуская прохладный свежий воздух в легкие. Ханджи, наконец, разрывает контакт только для того, чтобы достать нить и иглу, прожечь ее над спичкой и вернуться к его ране. Осторожно толкает в плечи, заставляет присесть на пенек позади него и сама падает коленями на грязную землю, совсем не заботясь о своем неудобстве. Ее лицо оказывается ровно на уровне его груди, он может ощущать тепло ее дыхания на окровавленной коже. — Нужно шить. Иначе ты не доедешь до стены, — шепчет она тихо, убаюкивающе, пытаясь успокоить то ли себя, то ли его. — Не знаю, как ты вообще стоишь. Крепкий ты мужик, коротышка. Она усмехается, но между бровей залегает глубокая морщина. Руки подрагивают, но она быстро собирается с силами и начинает орудовать иглой. Стремительно, словно форму штопает, а не зашивает человека. Старается не думать о боли, которую причиняет, крепко держится за мысль, что спасает его жизнь, а не пытает каждым умелым движением. Леви готов язык себе прикусить, желание глотнуть чего горячительного заполняет все сознание, но он держится из последних сил. Ханджи видит лицо, пытается не смотреть, но все равно замечает даже сквозь треснувшие линзы очков, как гримаса боли сменяет обычное бесстрастное выражение, как желваки играют на скулах, а зубы скрипят от сдерживаемого крика. В какое-то мгновение он так дергается, зажмурившись и издавая совершенно звериный рык, что Зое останавливается. Вновь тянет руку к его лицу и пальцами ощущает, как Леви бросает в озноб. В него будто молния ударила, прошибла все тело насквозь, коснулась каждой мышцы, натянутой до предела. Его никто не касался так годами.  Мысль мелькает в голове еще до того, как он успевает ее поймать, укротить и затолкать поглубже, запереть на десять замков. Действия Зое сквозят неприкрытой нежностью, материнской заботой, будто она гладит дитя, расшибившее коленку на брусчатке, а не человека, которого, по мнению самого Аккермана, она должна ненавидеть. — Леви… Она не отрывает глаза от него, видит, как он ведет внутреннюю борьбу с самим собой, цепляется пальцами за подбородок и тянет вниз, заставляя взглянуть на себя. Поглаживает по щеке ласково, чересчур даже для нее самой заботливо и пристрастно. — Ты в норме? В ответ кивок, на большее у Леви сил не хватает. — Я продолжу. Сожми мои плечи, если станет невыносимо. Он и заметить не успевает, как его руки оказываются на ее оголенных плечах, и это прикосновение кожей к коже ощущается живее и четче, чем открытая рана на груди. — Продолжай, — шипит он сдавленно. И она продолжает. Протыкает иглой грубую кожу, стягивает ткани ровными стежками, подтирает тряпкой сочащуюся кровь, игнорируя боль в плечах, сдавленных его дрожащими ладонями. Видит, как он мучается, но не останавливается, не прерывается ни на мгновение, пытаясь закончить экзекуцию как можно быстрее. В голове рождается мысль, которая поражает Зое своей откровенностью, шокирует до глубины души. Ведь Леви Аккерман никогда не ходит в лазарет. Всегда предпочитает обрабатывать свои немногочисленные ранения сам, не подпуская к себе ни в врачей, ни других людей. Именно поэтому он ушел от толпы раненных, прибившись на этот пустырь. Из-за этого он неумело разделся, разрывая и без того глубокую рану еще больше, несмотря на дикую боль, которую, Ханджи знала наверняка, не под силу терпеть даже несгибаемому коротышке. И то, что сейчас она с заботой и нежностью штопает его, касается обнаженной груди и лица — удивительный случай, достойный комплексного научного изучения. Тугие бинты стягивают широкую грудь Аккермана, повторяя узор на груди самой Ханджи. Ее раны не такие глубокие, но доставляют дискомфорт. Особенно тот факт, что придется ехать в одном дорожном плаще на голое тело. Ее любимая рубашка и куртка превратились в лохмотья в ходе боя. Когда она заканчивает, то вновь треплет Леви по щеке, мягко улыбаясь. Его руки все еще намертво держат ее плечи и Ханджи знает, что завтра на их месте останутся синяки. А еще она знает, что Аккерман физически не может оторваться от нее. Кисти свело судорогой от перенапряжения. Они оба поднимаются на ноги и Зое заглядывает в глаза мужчины, которые привычно ничего не выражают. Лишь тускло глядят снизу вверх, и она улавливает немую мольбу в серости взгляда. — Покажись мне, когда мы вернемся в штаб. И не смей сам снимать бинты и швы. Ханджи собирает инструменты подрагивающими руками и удаляется, слыша в след едва различимое «Спасибо, Зое».