all the first times

Устройство пространственного маневрирования — это блажь. Свобода, струящаяся по венам. Крылья, внезапно вырастающие за спиной, словно форменный плащ срастающийся с телом, давая возможность взмыть ввысь. Устремиться птицей в высокое синее недосягаемое небо. УПМ же одновременно и оковы. Цепи, что держат носителя близко к земле. Не рассчитаешь запас газа — и камнем летишь вниз, разбиваясь о земную твердь, ломая все кости. Две стороны одной монеты. Полное раздолье и вечное рабство. Именно так ощущается Леви служба в разведке. Возможность насладиться зеленью весенней травы за стеной, пустить в гниющие лёгкие свежий, ничем не опороченный воздух, прочувствовать собственной кровью, каково это — вырваться на волю. И снова и снова возвращаться туда, запирая самого себя на сотни замков. Такой же он видит и Ханджи. Полное противоречие. Безумство в чистом виде, детская непосредственность, граничащая с манией. Неосторожный шаг и умелый взмах клинком, убивающий врага в сто раз сильнее её. Прикованность к глупым, никому не интересным идеям, кроме самой себя. Блестящий ум, ограниченный твердыней святых стен, готовый вырваться наружу через любую трещину. Пытливый взгляд учёного, фиксирующий малейшие движения воздуха, нескончаемый анализ, скрытый в карих глазах. Все это вылетает из его головы, когда Леви видит её. На поле битвы, где снова что-то идет не так, она парит птицей над землёй, отдавая последние силы, капля за каплей. Несётся между титанами, убивая в порыве слепой ярости, с кровью на лице, застилающей обзор. Она потеряла часть отряда в этой вылазке и, ослеплённая горечью утраты, не замечает, что газ почти кончился.Что один из тросов, которые удерживают ее израненное тело, почти оборван. Висит буквально на волоске, готовый лопнуть с минуты на минуту. Аккерман имеет вредную привычку не выпускать ее из поля зрения всегда, стоит им оказаться за стеной, но сейчас ничем не может помочь. И все равно лихорадочно наблюдает, попутно ведя неравный бой с десятиметровым аномальным гигантом, который вздумал прихлопнуть его, но оказался слабоват перед мастерством сильнейшего среди бойцов. Он гоняет Леви по кругу, вырывается, стоит подлететь слишком близко, машет ручищами, цепляя тросы и задевая мужчину, танцующего смертоносный танец над его затылком. Когда острые клинки достигают цели, а фонтан крови заливает Леви, чтобы через мгновение испариться с белоснежной формы, он слышит крик. Знает, кому тот принадлежит, и срывается с места молниеносно, уносясь куда-то влево, ведомый отчаянием в голосе Ханджи Зое. Жмурит глаза, совершенно не видя, куда летит. Во рту нестерпимая горечь, руки сводит от напряженной схватки, он уже едва чувствует пальцы от холода, накрывшего мир к вечеру. Закатное солнце стремится к горизонту и он понимает, что во тьме у них нет шансов. Женская фигура висит на одном уцелевшем тросе, безвольно болтается в позе совершенно неестественной для человека. Глаза ее распахнуты, с интересом и удивлением глядят на гиганта, тянущего к ней руки, с грохотом подходящего ближе и ближе. Вокруг — пустота сумрачного леса, ни одного разведчика, кто мог бы помочь или хотя бы был жив. Те, кто все еще держатся в воздухе, слишком заняты спасением собственных жизней, чтобы хотя бы слышать в пылу битвы ее голос. Леви цепляется за титанское плечо, стремительно подлетает, чувствуя, как тело сковывает страх. Он прорывается глубоко внутрь, липкими лапами тянется к укромным уголкам сознания, отравляет организм ядом. Мужчина замирает на мгновение, обездвиженный чувством обречённости, когда последняя нить, удерживающая Ханджи, рвётся, задетая неуклюжим титаном. Ее вопль, который вырывается против воли, поглощает Леви. Действует, как топливо, дополнительная порция газа в баллоны, будто бы предает ускорения, которого все равно не хватает. Он летит вниз, что есть мочи, а время замирает вокруг них. Мир вокруг замедляется, предвещая крах, и Аккерман видит, как женщина с перекошенным от испуга лицом тянет к нему руки. Как стремится ухватиться за него как за единственное спасение, за последний шанс выжить в безысходности этой ситуации. Как губы вытягиваются в кривой улыбке, а в глазах мелькает осознание конца и смиренное принятие поселяется на дне зрачков. В момент, когда Леви понимает, что не успеет, он жмурится. Стремится вслед за ней до последнего, ловя себя на мысли, что и сам может не успеть затормозить или сгруппироваться перед встречей с землей, но не обращает на это внимание. Слишком переполнен иррациональным желанием не дать очкастой умереть, чтобы вообще здраво оценивать ситуацию. Все происходящее вокруг отходит на второй план, в поле его зрения остаются только растрепанные волосы и печальная улыбка. Ее губы складываются в слова, но Леви уже этого не замечает. Не видит, как сбоку появляется светловолосая фигура мужчины, который подхватывает Ханджи. Как они вместе падают на землю, перекатываясь. Не слышит, сквозь шум битвы женский вскрик и волну чертыханий. Аккерман абсолютно ослеплен. Что-то внутри обрывается, разбивается тысячей осколков, больно впиваясь в сердце. В голову медленно приходит осознание, что, открыв глаза, ему придется попрощаться еще с одним человеком. Не с безликим коллегой, отводящим при виде него взгляд, не с рядовым, погибающим в первой же своей битве, а с кем-то, кто его не боится. С кем-то, кто помнит сорт его любимого чая, кто шутит злые шутки в его адрес, зашивает его раны, увлекает интересными беседами. С кем-то, кто его смертельно раздражает, не соответствует его представлениям о людях, вызывает стойкое желание врезать при одном лишь взгляде. Проносясь в его голове, все эти мысли вызывают лишь болезненный спазм в районе груди, заставляют нервы, натянутые до предела, лопнуть. Ведь при всем негативе, который, несомненно, первым приходит на ум при мысли о ней, правда состоит в том, что ближе во всей разведке на данный момент у Леви никого нет. И он до дрожи испуган одной лишь возможностью ее потерять. Раскрывая, наконец, глаза, он устремляет взор на Бернера. Вечного слугу, личного ассистента, самого преданного из живущих на земле солдат. Он крепко сжимает Зое, пытаясь приподнять с земли ее болезненно безвольное тело. Его голова вся покрыта мелкими ранками. Волосы из привычно пшеничных окрашены алым, разрезы на лбу, щеке, затылке, неглубокие и явно не смертельные. Нога неестественно искривлена, подогнута под каким-то совершенно нечеловеческим углом, но шевелится. Руки держат женские плечи, подрагивают волнительно, едва смыкаются на пожухлой ткани форменной куртки. Ханджи в не лучшем состоянии, это бросается в глаза мгновенно. Едва дышит, не сдерживает слез от пронзительной боли. Они свободно катятся по щекам, размазывая грязь, делая ее лицо похожим на детское, наивное и очень обеспокоенное. Рука расслабленно повисает, из-под рукава струями на траву капает кровь, и у Леви внутренности скручивает от данной картины. Предательская тошнота подступает к горлу и отрезвляет мужчину мгновенно. Он приземляется на колени рядом с ними с одной лишь мыслью в голове: «Жива». И Леви не может сдержать вздоха облегчения. Видеть ее в таком состоянии невыносимо, сродни ощущению, будто это он падал с огромной высоты, а не она. Ее страдания, явно читающиеся в каждом скупом движении, в каждой слезе, каждом нервном подрагивании плеч, отзываются в Аккермание приступом неконтролируемой боли в районе груди. Тянущей, пульсирующей глубоко внутри, бьющейся о ребра, стремящейся выйти наружу криком, но тщательно сдерживаемой. И, если его выражение лица так и остается спокойным, то внутри он весь — комок бушующих нервов. И в водовороте этих ощущений Леви перестает понимать себя. Не может проследить, откуда берется эта тревога, сковывающая движения. Откуда в нем столько беспокойства о ком-то, помимо самого себя. — Вы в порядке? Леви едва узнает свой голос. От природы низкий, он звучит хрипло, почти переходит в неспокойный и слишком откровенный шепот. Такой, что уже не скрывает запечатанные внутри эмоции, оголяет их, выставляет на суд людей, глядящих на него. — У Моблита нога сломана. Ханджи отвечает слишком бодро. Берет себя в руки, стоит Аккерману появиться в поле ее зрения, заставляет слезы перестать предательски течь из глаз, нацепляет на лицо дежурную улыбку, едва ли способную скрыть муку. И это выводит Леви из себя. Он ненавидит эту черту очкастой, эту ее способность в любой ситуации отвести внимание от себя, переключиться на другого, засунуть свои потребности в дальний угол, встать самой последней в очереди, даже если и должна стоять первой. Как сейчас. — Я в норме. Возможно колено выбил, но жить буду. Бернер доверительно смотрит на мужчину перед собой. Пытается без слов что-то передать Леви, но тот вряд ли бы смог расшифровать его послание, даже если бы был в лучшем состоянии. Он не силен в чтении чужих эмоций и намерений, предпочитает говорить все прямо. От того сначала и не замечает, как Моблит аккуратно поднимает Ханджи за плечи, удерживая голову одной рукой. Как укладывает ее на его колени, пытаясь причинить начальнице как можно меньше боли. Как опирается на Аккермана и с трудом поднимается на ноги. — Я приведу подмогу, если…. Если остался кто-то, кто сможет нам помочь. Прижимайте ткань к голове и не давайте ей отключиться, — голос Бернера непривычно тверд и звучит приказом. Парень удаляется, прихрамывая на раненую ногу, чертыхаясь так, что у любого отвяли бы уши и рот приоткрылся бы от удивления. Обычно спокойный блондин обеспокоен настолько, что не может сдерживаться. А Леви в оцепенении не способен никак ему ответить. Картина перед ним ужасает, выбивает весь дух. Затылок Зое раскромсан и мужчина сам не понимает, как находит руками ткань плаща, как прижимает его крепко к ране, давит, что есть мочи, пытаясь прекратить кровотечение. Сквозь пелену он видит ее лицо с огромным алеющим кровоподтеком на скуле. Чем-то инородным на смуглой коже, неродным, мешающим левому уголку ее губ приподняться вверх. Только сейчас замечает, что улыбка больше похожа на оскал, а попытка держать лицо — на гримасу. — Это не логично, придурок. Ты абсолютно не ранен, это ты должен был идти за подмогой! Ее глаза яростно сверкают, из них разве что искры не сыплются. Даже обессилевшая, Зое находит повод начать ссору с ним, звучит до безобразия негодующе, злится совершенно справедливо и оправдано. Тратит драгоценные силы, чтобы отчитать его, будто в этом и состоит смысл ее жизни — быть его занозой в заднице. Не давайте ей отключиться. — Твой помощник много на себя взваливает, Зое. Тебе стоит лучше за ним следить. Бедолага даже с выбитым коленом не может оставить свой пост ни на секунду. И чья в этом вина? Никудышные у тебя подчиненные, горе командир. Поток бессмысленных слов срывается с языка, но Леви их и не замечает. Извергает из себя столько фраз, сколько за много лет знакомства вообще не произносил. Несет форменный бред, фокусируя внимание очкастой на себе, заставляя ту пыхтеть от возмущения. Что угодно, лишь бы она не закрыла глаза навсегда. Леви ловит себя на мысли, что не сможет опустить ей веки, если вдруг придется. Не встанет у ее погребального костра, чтобы в первый и последний раз прижать кулак к сердцу, отдать честь и отправить в последний путь. И это осознание, будто брешь в стене, которой он себя окружает. Небольшая трещина, которую еще можно заделать, но которая, мужчина уверен, с каждой секундой становится только больше. — Вот уж не тебе судить о командовании. Не дорос. Будет у тебя свой отряд, тогда и поговорим. Она хмыкает и хочет отвернуться, но он не позволяет. Удерживает тисками ее голову, не давая совершить ни единого движения. Утопает в горечи слегка приоткрытых глаз, которые буравят его взглядом из-под опущенных ресниц. Стискивает плащ на затылке дрожащими руками, отстраненно понимая, что замечает за собой тремор, вероятно, впервые в жизни. И все из-за нее. Ему страстно хочется отследить свои чувства, раскопать в глубине сознания причину подобной реакции организма, разобраться отчего так происходит, но не может. В голове набатом бьет голос ее помощника, его то ли просьба, то ли приказ, который Леви безукоризненно выполняет. — Он оставил тебя со мной, потому что я кричала твое имя. Аккерман даже дышать перестает, когда до него доходит смысл сказанного. Воздуха будто в недостатке несмотря на то, что они почти в открытом поле. Он не знает, куда деться от ее слов, от ее глаз, изучающих его лицо, от ее крови, окропившей его собственные руки. — Мое имя? — Тупо переспрашивает Леви. — Ну знаешь, ты меня разбаловал. Всегда оказываешься рядом, вот я и расслабилась, наверное. Слишком привыкла опираться на тебя, низкорослик. Сдавленный смех застревает в груди. Лёгкие сжимаются, будто сдавленные железными тисками. Грудь выгибается дугой, а сердце пускается в голоп, барабаня по сломанным ребрам. Горло горит от спазмов и надрыва. Каждый вдох становится все сложнее, воздух едва вырывается сквозь сжатые зубы. Слёзы нестерпимо обжигают глаза, катясь по щекам. Соль режет израненное лицо. Она давится, дрожит, не в силах сдержать ни дыхание, ни слёзы. Тело слабеет. — Не отключайся, Зое. Смотри на меня. Веки против воли смыкаются сами собой и, даже если бы она захотела видеть его, не смогла бы. Очки уже давно слетели, валяясь где-то поблизости. Лицо его словно в дымке, перед глазами все плывет, мир будто пустился в пляс, кружится вокруг нее с невероятной скоростью. В голове становится так легко, что Ханджи хочется растворится в этом ощущении. Поддаться подступающей тьме, отключиться резко, чтобы больше не открыть глаза. Но крепкие руки, сжимающие ее голову так сильно, что череп грозит треснуть под их натиском, будто удерживают ее в этом мире, не дают провалиться в беспамятство. — Еще чего. Не хочу, чтобы последним, что я увижу в жизни, было твое недовольное лицо. Она жмурится, не замечая тревогу, заполнившую всего Леви. Отразившуюся и на лице, и в линии губ, и в глазах. Во всем его теле. Зое слишком сосредоточенна на пульсирующей боли в висках и на руке, явно сломанной в нескольких местах. Не слышит, как обычно ледяной уверенный голос мужчины дрожит и надламывается. — Дура очкастая, — шипит он в ответ. Леви больше не закрывает рта. Проявляет свои навыки вербального общения по полной. Шутит, проклинает ее, рассказывает свой распорядок дня, цитирует отчеты, пересказывает книги, которые читал. Заставляет Ханджи отвечать каждые пару минут, просто чтобы убедиться, что она его слышит, и не отключилась. Дергает ее за плечи и зовет по имени, вероятно, впервые в жизни. До тех самых пор, пока пара солдат не окружают их. Пока Леви лично не укладывает ее тело в повозку рядом с Бернером. Пока не передает Ханджи из рук в руки ее ассистенту. Он ни на секунду не отрывается от повозки с раненными, скачет вровень с ней до самой стены, неотрывно глядя на руки, крепко сжимающие поводья, по локоть испачканные ее кровью. И Леви кажется впервые за много лет страшно.