all the first times

В штабе Разеведкорпуса необычайно оживленно. Тут и там снуют новобранцы, боязливо переглядываясь на капитанов и лейтенантов, что стоят группой, прислонившись к стене здания. Набор как обычно невелик. Настолько, что на каждого рекрута хватит по личному офицеру для тренировок. Последняя вылазка оказалась крайне неудачной, и Леви думает, что даже такое количество молодняка — большая роскошь для их свободолюбивого рода войск. Сам он не в восторге от своих обязанностей капитана, ненавидит возню с дураками, предпочитает не контактировать с другими людьми, отдавая предпочтение отлучающему одиночеству, чаю, книгам, молчаливым прогулкам на природе. Чему угодно, кроме роли няньки для кучи детишек, которую он, почти наверняка, потеряет. Он трясет головой, стараясь вслушаться в разговоры товарищей, стоящих рядом. Их громкие голоса отвлекают на себя внимание, заставляют навязчивую мысль спрятаться обратно на задворки сознания, сжаться и притаиться, чтобы вновь ударить Леви в самый неподходящий момент. Но сейчас он вступает в словесный бой с Миком, спорит добрых двадцать минут с ним о том, кому достанется на одного бойца больше. Количество новеньких не делится поровну на число офицеров. Всей толпой они тянут жребий и под громогласный хохот и рев толпы, Аккерман вытаскивает короткую спичку. Он утопает в задорном смехе товарищей, ощущая неприятную пульсацию в висках, усиливающуюся с каждой минутой. Ему не весело, никогда не бывает. Едва ли на планете существует что-то, способное вызвать хотя бы тень искренней улыбки на его лице. Его фирменная кривая ухмылка и та предназначалась лишь узкому кругу людей, который, впрочем, с годами расширился до неведомых самому Леви масштабов. Оставаясь один много лет назад, принеся клятву перед самим собой не подпускать ни единую душу близко к себе, он не замечает, как людей вокруг, которых уже можно и приятелями назвать, становится все больше. Эрвин Смит, вызывающий неоспоримое уважение, порой слепое благоговение, его командир, человек, которому Леви доверяет. Нанаба — серьезная и едва ли не такая же многословная с чужими людьми, как и сам Аккерман. Сохраняющая хладнокровие в любой ситуации, знающая тысячу разных историй, готовая рассказывать их часами по кругу, пока остальным не надоест. Совершенно не умеющая пить и вырубающаяся на каждой посиделке так, что ее приходится нести. Мик, сильный как тысяча чертей, высокий, как титан, его частый партнер в спаррингах, единственным, кому когда-либо удавалось положить его на лопатки. Шутник, прячущий за серьезной рожей острое чувство юмора. И еще Ханджи Зое… Леви не может дать ей какую-либо характеристику, потому что старается вообще о ней не думать. Не позволяет себе анализировать происходящие с ним вещи, когда очкастая оказывается в поле его зрения. Одергивает себя каждый раз, стоит ступить за стену, напоминает себе, что у него есть личная ответственность, груз прозвища, прицепившегося к нему намертво, приказы, которым нужно следовать. Но как бы капитан не силился, взгляд все равно цепляется за копну пышных волос в толпе. Только после этого Аккерман готов ринутся в бой, и эта тенденция невероятно пугает его. С каких это пор ему необходимо видеть ее перед отправкой на верную смерть? Не потому ли, что каждый раз может стать последним? Не оттого ли, что это может быть последняя встреча для каждого из них. Может быть, Леви хочется сохранить в голове образ ее живой, наполненной яростной энергией за мгновение до прыжка, запечатлеть ее озорной блеск в глазах, бесстрашную линию плеч, крепкие руки, цепко держащие клинки. — Капитан Аккерман! Мужской голос вовремя выводит его из липкой пучины неприятных размышлений, пока он не капнул так глубоко, откуда ему уже будет не выбраться. К нему несется Бернер, верный помощник Зое. Даже он уже стал для Леви настолько хорошим знакомым, что тот знает день его рождения, где он хранит бесконечные запасы поганого самогона и как он научился рисовать. Ханджи часто притаскивает его на посиделки и он уже даже успел влиться, переставая краснеть и заикаться, стоит Леви войти в просторный кабинет Эрвина. — Я думаю, вам стоит это увидеть. — Что случилось? — О, вам понравится, капитан. Уверяю. Я вообще не думаю, что смогу это забыть. Моблит хихикает, заговорщически подманивая мужчину в сторону отдельно стоящего здания исследовательского отряда. Он едва сдерживает рвущийся из груди смех, утирая тыльной стороной руки слезы, выступившие в уголках глаз. На нем лишь рубашка с закатанными рукавами, и Леви только сейчас подмечает, что парень весь в пыли и непонятной саже. Он следует за парнем, ведомый интересом и любопытством. Знает почти наверняка, что причина столько приподнятого настроения Бернера, скорее всего, его начальница. Невероятно серьезный, чрезмерно нервный и тревожный, Моблит редко демонстрирует подобное открытое веселье, даже для Леви это удивительно. Помещение встречает их неожиданной полутьмой и тоннами пыли, что клубятся в воздухе, проникая в нос, рот, легкие, вызывая приступ неконтролируемого кашля и неприятную резь в глазах. Здесь будто бы что-то взорвалось, оставляя за собой воронку с эпицентром на другом конце длинного помещения. Там, у шкафов высотой до потолка, притаилась высокая фигура в белом, в которой совершенно точно угадывалась хозяйка лабораторий, майор Зое собственной персоной. Ее вид издалека кажется Леви странным, приглядываясь, он округляет глаза от удивления, отказываясь им верить. На ней — его белый халат для уборок, его белая косынка из-под которой торчат во все стороны ничем не сдерживаемые волосы. В руках метла, которая явно коротка для ее роста. Она сгорбилась в три погибели, пытаясь вымести пол, который больше напоминает голую землю. Неумело, словно никогда в жизни раньше этим не занималась. Впрочем, эта мысль нисколько не удивляет. Ханджи едва ли выглядит как человек, которого в принципе интересуют такие банальные вещи, как чистота. Оттого картина представляется Леви еще более забавной. Она откидывает волосы назад и оборачивается на них, злобно щурясь. Тыкает краем метлы в Моблита, который едва ли держит серьезное лицо. — Бернер, ты должен был привести подмогу! — Я привел лучшую подмогу, майор! — Ты — предатель. Она хмурится, а ее подчиненный, не сдерживая смех, быстрым шагом удаляется с высоко поднятыми руками, оставляет их вдвоем. Видимо, весь ее отряд сбежал, не желая участвовать в очередном безумстве своего начальника. Ханджи комична. Несуразна в этом образе, будто чужеродный элемент, выбивающийся из захламленного пространства. Леви вспоминает ее обещание, брошенное в пыльной тишине ночной библиотеки, и не понимает, решила ли она затеять уборку от-того, что внезапно стала держать слово или из-за того, что и сама больше не может работать в таком хаосе. Ни то, ни другое как-то не вяжется с ее характером, и капитан пребывает в полном замешательстве. А она игнорирует его. Хватает ведро и тряпку, принимается скрести полки от многовековой запекшейся грязи. Тут скорее сработал бы огонь, чем вода. В любом месте, где обитает Зое, сжечь все гораздо проще, чем отмыть. Леви облокачивается о длинный стол позади себя и скрещивает руки на груди, весело поглядывая на женщину. Происходящее забавляет его и, к удивлению, согревает, оставляя странное щемящее чувство за ребрами. Незнакомое, которое совсем не хочется узнавать. Любопытство берет верх, подпитываемое резко подскочившим настроением. Мужчина наблюдает пристально, ожидая следующего шага. — Ты решила сдержать свое обещание? — капитан разрывает тишину, заставляя женщину застыть в непонимании. — Обещание? О чем ты, коротышка? Неужто действительно забыла. Аккерман вздыхает с облегчением. Каждый раз, когда ему приходится оставаться с ней наедине, он надеется, что Ханджи забывает эти мгновения. Не отпечатывает в памяти наглые просьбы и пьяные заветы. Ему каждый раз хочется в это верить, потому что сам капитан, даже если бы захотел, забыть ему все равно ничего бы не удалось. Ее доверительный взгляд, тихий шепот, то, какой открытой и настоящей она становится глубокой ночью наедине с ним, заставляет и его на мгновение вспомнить, что он все еще жив. — Заклай и еще пара шишек приедут с инспекцией к Эрвину. Оценивать эффективность работы и расходования казенных средств. Как будто это меня должно волновать, мнение каких-то толстосумов. — Зое произносит слова с жаром, злобой и нескрываемым раздражением. — А ты что, подумал, я из-за тебя убираюсь? Леви пожимает плечами, а она смеется. Легко, заразительно, вызывает боль в висках, шум в ушах. Он всегда так реагирует на ее смех. Болью на радость. — Между прочим, Эрвин сказал, что меня ждет дисциплинарное взыскание, если я не вычищу все так же, как это делаешь ты! — Она вскидывает руки, едва сдерживая веселое недовольство. — Вот тебе же не надо мою работу выполнять, никто не заставляет тебя изобретать новые методы борьбы с братьями нашими большими. А я отчего-то должна из ученой превратиться у уборщицу. — Привести в порядок лабораторию не значит превратиться в уборщицу, Зое, — хмыкает Леви в ответ. — Это лишь означает перестать валяться в грязи. Одно нелепое мгновение заставляет мужчину присесть на корточки, сдерживая гадкую ухмылку, рвущуюся наружу из-за стены привычного безразличия. Словно подтверждая его последнюю фразу, Ханджи подхватывает ведро с мутной водой, путается в полах непривычного халата, не удерживает равновесия и падает на пол, больно ударяясь задницей о твердые доски. Изо рта вырывается поток отборной брани, направленных на всех, начиная от самого капитана, до святых богинь стен. Зое вскидывает руки, негодует, пинает опустевшее ведро перед собой. Злобно сверлит взглядом Леви, вскипая от негодования. Разве что только пар от головы не идет. Она как дитя непосредственна и это подкупает его. — Так и будешь сидеть и улыбаться или поможешь мне, злобный ты гном? Он застывает на миг дольше, чем положено, прежде чем протягивает ей в замешательстве руку, помогая снова оказаться на ногах. Леви застывает, зачаровано наблюдая за странными действиями Зое. Когда они поднимаются, ее грязные пальцы касаются приподнятых уголков его губ, взор становится задумчивым, изучающим, но не теряет своего озорства. Она ведет по щеке, вдоль скулы, но поспешно отстраняется, будто бы вдруг поняв, что творит, а Аккерман лишь сбивчиво выдыхает. Майор отходит на пару шагов, подхватывая свой уборочный инвентарь. Ей кажется, что Леви сейчас набросится на нее с кулаками, именно с таким видом он стирает грязные разводы с кожи в тех местах, где она касалась его секундой ранее. Он ведь великий чистоплюй, а она его запачкала. — Ты все еще улыбаешься, Леви, — Зое меняет тему стремительно, переход на имя такой резкий, что воздух выбивает из легкий.  — Знаешь, это ведь первый раз, когда я вижу твою улыбку. Это ведь первый раз, когда сам Аккерман ловит себя на том, что на его лице появляется что-то кроме бесстрастия, безразличия да кривой усмешки. С того самого дня, он едва ли позволял себе пару раз грубую ухмылку в ответ на шутки Мика. Раздражение, хмурость, брезгливость, презрение, опустошение. Что угодно из перечисленного отражается на его лице регулярно, но веселье — гость редкий, нежеланный, совершенно неконтролируемый. Он помнит, как улыбался последний раз в жизни. На крыше Разведкорпуса, глядя на звезды, ощущая плечами тепло близости его самых верных друзей, его семьи. Изабель глядела на него с восторгом, обещала быть рядом с ним всегда, шутила полночи и смеялась так заливисто, будто сотни колоколов били разом. Она заражала непосредственностью, детской наивностью, безудержной радостью, любопытством. Она была его лучом солнца и последнюю улыбку он подарил именно ей. За пару часов до ее смерти, в момент, когда они впервые пересекли ворота и оказались за стенами, Леви поймал взгляд Изабель, чтобы улыбнуться в последний раз в жизни. Так ему, по крайней мере, казалось. И вот он здесь, спустя много лет, смотрит на взбалмошную Зое, видит в ее глазах чужой взгляд, смотрит на нее, даже не представляя, как выглядит со стороны. Наверняка ужасающе. Непривычно, пугающе. Ловит себя на мысли, что это далеко не первый раз, когда на лице поселяется непривычная улыбка, просто он так хорош в контроле своих эмоций, что, лишь оставаясь наедине с собой или отворачиваясь от людей, он позволяет маске треснуть. Забавно, но для самой Ханджи, Аккерман выглядит… мило? Совсем уж точно не вселяет в нее страха, он вообще подобное чувство в ней никогда не вызывает. Она думает о том, как мужчине идет улыбка, каким открытым становится его лицо, каким честным. И это подкупает Зое еще больше, как будто она вообще могла сильнее очароваться этим интересным человеком. — С прискорбием признаю, о, великий Аккерман, что лишь ты способен помочь мне с уборкой, — женщина драматично отвешивает реверанс, совсем не по-женски, неуклюже. — Спаси меня от моей участи, помоги. Я не хочу сидеть в карцере, потому что не могу навести порядок. Леви опускает голову, чтобы скрыть тот факт, что уголки губ поднялись еще выше от всего этого вида Зое, в пыли, в его косынке и халате, с мокрыми ногами и пустым ведром в руках. Что его не забавляет этот спектакль, эти неумелые попытки выполнить то, для чего она, очевидно, не была рождена. Он закатывает рукава, подкатывает штанины форменных брюк над сапогами, быстрыми движениями избавляется от тугих ремней, сковывающих тело. Леви молча подхватывает тряпку, не обращая внимания на заинтересованность Ханджи. Становится с ней плечом к плечу, принимаясь за многочасовую монотонную работу, которая доставляет ему лишь удовольствие. Помогает очистить сознание, привести разрозненный рой мыслей в порядок, взять контроль над своими эмоциями и своим выражением лица, конечно же. Он вновь становится бесстрастным. Привычка держать себя в руках слишком сильно укоренилась в нем с годами, пропитанными ужасом и болью, и Леви не может с собой ничего поделать. Но то, как ощущается твердость плеча Ханджи, ее близость к нему, и то, что он позволяется себе немного, лишь слегка ослабить контроль, говорит о многом.