all the first times

Ханджи снова делает это. Напивается до ярких пятен перед глазами, до затуманенного рассудка, до полного расслабления во всем теле. Она лежит на длинном диване в кабинете Эрвина и почти дремлет, не придавая значения тому, как командир и капитан Аккерман сидят за бесконечной вереницей документов и не обращают на нее никакого внимания. Ей нужно расслабиться, а они потакают ее желаниям слишком спокойно в этот вечер, будто в полной мере осознают, насколько она раздавленная последними сутками. В голове рой непрошеных мыслей, в боку дикая пронзающая боль, которую изрядно притупляет сладкое терпкое вино. Оно дарит иллюзию блаженной легкости, маскирует эйфорией неприятные ощущения во всем теле. Зое не нравится выпивать, но она нуждается в этом время от времени. А двое мужчин, благородно взявших на себя ее обязанности этой ночью, словно охраняют ее покой. Не издают ни звука, ни о чем не спрашивают, лишь проявляют молчаливую поддержку, чересчур обеспокоенные ее внезапным бессилием. Леви мнет переносицу указательным и большим пальцем, устало жмурится, глядя на расплывающиеся буквы в отчете. Перо предательски подрагивает в руке, он ощущает усталость костями и полную опустошенность в груди. Ему бы лечь в кровать, подобно Зое, предварительно приняв душ, вытянуть ноги, укрыться тонким одеялом, прикрыть веки, отпустить мысли, расслабить, наконец, каждую мышцу. Раствориться в блаженной тьме и проспать хотя бы пару часов. Дать разуму и телу минуты умиротворенного покоя, позволить себе отпустить то напряжение, что сковывает цепями, не отпускает после вылазки. Но служба не ждет, отчет не пишется сам по себе и даже Эрвин сегодня выглядит более вымотано, чем обычно. Взгляд цепляется за женщину, посапывающую на диване, слишком выпившую и истерзанную последней вылазкой, чтобы шевелиться. Обычно бодрая, сейчас она скорее напоминает безжизненное тело. Под глазами синева ночного неба, и Леви знает, стоит их открыть, он увидит налившиеся кровью белки, воспаленные веки. На светлой рубашке проступают уже запекшиеся и высохшие пятна крови, она даже не удосужилась переодеться. Слишком обессилена. Настолько, что всю дорогу к стенам проехала в повозке для раненных. Даже не смогла держаться в седле. Леви этим фактом взволнован куда больше, чем ему хотелось бы, но то, как размеренно вздымается ее грудь, а очки безвольно сползают с перепачканного носа, заставляет его немного унять свои чувства. С ней все хорошо. Капитан вздыхает чересчур тяжело, тягостно, обеспокоенно, и Эрвин против воли обращает на него внимание. Леви в ответ лишь машет головой, пытаясь сказать, что все в порядке, быстро возвращается к бумажкам, зная, что командир заметил и пристальный взгляд, и каждое нервное подрагивание руки и то, как он машинально оглядывается на Ханджи каждые пару минут. Смит, к слову, обращает на это внимание давно и довольно ухмыляется, никак не акцентируя на этом внимания. И, если поведение старой подруги для него не ново, не удивляет, то реакция Леви абсолютно бесценна. За ним интересно наблюдать, подмечая, как с каждым днем стена вокруг замкнутого отстраненного мужчины ломается, кирпич по кирпичику. Наблюдать, как холодный и неприветливый капитан с каждым днем привязывается к человеку, которого так презирал и ненавидел. Для Эрвина Леви уже давно не загадка, но и не раскрытая книга. Уникальный в своем роде человек, расколоть которого за столько лет проницательному командиру так и не удается. Оттого увлекательнее наблюдать за его поведением. — Ты тоже едва стоишь на ногах, — подмечает блондин устало. Они говорят так приглушенно, что едва разбирают фразы друг друга, чтобы не потревожить Ханджи, но голос Эрвина даже тихий тверд и четок. — Плевать. Отчет должен быть написан. Во сколько ты выезжаешь в столицу? — В восемь утра, — отвечает Смит, призадумавшись. — Я еду один, если ты к этому. Леви лишь пожимает плечами. Ему вовсе не хочется сопровождать командира, но, если бы тот приказал, он поехал бы с ним. Леви всегда был слишком хорош в выполнении приказов. Следовал им безукоризненно, какими бы глупыми и абсурдными они не казались. Это до сих пор удивляет окружающих. То, каким Леви может быть послушным. Проходит по меньше мере час, прежде чем мужчины отбрасывают бумаги от себя, закончив сочинять складный рассказ для столичных чиновников. Головы гудят от бессмысленной информации, в глазах отчаянно плывет, каждая буква на бумаге превращается в нечитаемое пятно, и в висках стреляет с такой силой, что хочется лишь с разбега удариться о стену, чтобы унять пульсацию. Эрвин, совершенно не глядя на Леви, тихо прощается и уходит спать, оставляя подчиненных одних, зная, что те сами разберутся, как запереть кабинет и потушить свечи. Ему нужно сомкнуть глаза хотя бы на пару часов, прежде чем пуститься в путь. Капитан на мгновение устало опускает голову на сложенные на столе руки, расслабляясь ненадолго. Подобная открытая поза для него в новинку. Сгорбленная спина и ссутуленные плечи идут вразрез с тем, как он обычно предстает перед людьми. Ровный, как струна, подтянутый, внимательный, всегда выглаженный и опрятный. Впрочем, сейчас его никто не видит, а значит и играть ему не перед кем. Усталость окутывает все тело, и сопротивляться ей становится все невыносимее. Физическое напряжение сплетается с нервным, чтобы дать взрывоопасный коктейль, справиться с которым тяжеловато даже лучшему бойцу. Подобное Леви в новинку, он едва ли может пересчитать по пальцам дни, когда возвращается настолько вымотанным. Обычно внутри него живет какой-то неведомый неиссякаемый источник энергии, позволяющий ему оставаться на ногах невообразимо долго для простого смертного. Но, видимо, даже у уникальных людей есть свои пределы. Он снова не притрагивается весь вечер к алкоголю, в отличие от Зое и Смита, которые не гнушаются опрокинуть пару стаканов сладкого вина. Леви же как всегда отказывается. Держит в голове глупое обещание, брошенное майору одной темной ночью, и уклоняется от распития спиртного с двойной силой. Разум и так едва формирует мысли, немного дурмана заставят его совсем расклеиться. Чьи-то руки неожиданно ложатся на плечи, и капитан Аккерман вздрагивает, пытаясь не схватиться за нож. Вредная привычка, родом прямиком из подземного города, не покидает его годами. Безусловный рефлекс, заставляющий его быстро занимать оборонительную позицию. А острое лезвие, всегда припрятанное в кармане, дает чувство уверенности в своей силе. Как будто ему это было нужно, но бандитские замашки искоренить нелегко. Он напрягается всем телом, выныривая из дремоты, охватившей его слишком внезапно. Такой внимательный и вечно собранный, Леви не замечает, как Ханджи поднимается с дивана и подходит к нему, беззвучно вышагивая по мягкому ковру командирского кабинета босыми ногами. Сапоги она скинула давно, ноги опухли от поездки и напряжения и уже не вмещались в хорошо сидящую обувь. Очки убраны в нагрудный карман куртки, волосы свободными волнами ниспадают по спине, струятся спутанными локонами. Оборачиваясь, он видит сонные глаза, едва держащиеся открытыми. — Пойдем спать, — тихо шепчет майор где-то над его головой. В голосе слышится болезненный надлом. Капитан отстраняется от нее слишком резко, вызывая грустную улыбку на усталом лице женщины. Гасит свечи, приводит в порядок стол, откладывает аккуратными стопками документы, которые Эрвину предстоит везти в столицу. Захлопывает окно, устало зевая. Мысль о долгожданном и блаженном отдыхе умиротворяет, отвлекает внимание от ощущения напряжения, исходящего от сонной Ханджи. Он рассчитывает оказаться в кровати и провалиться в блаженный сон, дать, наконец, бренному измотанному телу то, в чем оно так сильно нуждается. И сделать это как можно скорее. Когда комната приведена в надлежащий вид, капитан подходит к входной двери, чтобы увидеть Зое, держащую в руках сапоги и шагающую из полумрака в ярко освещенный коридор босиком. Она все еще находится в полудреме, не способна анализировать свои поступки, да и по правде говоря, ей плевать на все происходящее вокруг. — Тч, очкастая! — Леви, пораженный до глубины души, неосознанно хватает женщину за плечо, останавливая. — Пойдешь босиком через весь штаб что ли? Совсем сдурела. Касание обжигает и заставляет поднять брови в немом удивлении. Дергающийся минуты назад от ее касания Леви сам цепляется за нее, совершенно не отдавая себе отчета в том, что делает. — Перестань, о святые богини Стен! Я хочу спать и мне плевать, — последнее слово она поизносит по слогам. Зое не вырывается, не предпринимает ни единой попытки к бегству. Знает, что спорить с упрямым капитаном бесполезно, а уж когда он сковывает ее мертвой хваткой, даже опасно. Ей вообще не хочется шевелиться, бок все еще невыносимо саднит, а перед глазами все предательски расплывается даже без очков. И Ханджи предпочла бы совсем иной способ добраться до комнаты. Идея приходит внезапно, врывается в сознание ослепительной вспышкой, неконтролируемым потоком. Свободной рукой она обвивает шею Аккермана, притягивая того ближе к себе, не обращая внимания на болезненный захват на предплечье другой руки, игнорируя мучительный укол в районе ребер, вызывающий озноб. — Либо неси меня до комнаты, либо отпусти. Я не могу обуться, Леви, и не боюсь запачкать ноги еще больше. Мгновение тишины разрушается ее вскриком, когда тело отрывается от пола, оказываясь крепко прижатым к чужой груди. Капитану всегда с какой-то неведомой легкостью и грацией удается подхватить ее, в нем скрыта сила, которая не может не поражать. Мощь, резко контрастирующая с его внешним видом. Ханджи привычно жмется к нему, отстраненно замечает, что вовсе не удивлена его выбором. Где-то глубоко в душе она надеялась, что все так и обернется. Что Леви, ведомый своим врожденным чистоплюйством, не выдержит ее попытки пройтись по штабной грязи и поможет ей добраться до комнаты самым благородным образом. Потому что, как бы майор не храбрилась, она и правда едва держится в вертикальном положении. Явно переоценила свои силы на вылазке и расплачивается за свою опрометчивость гематомой на животе, дикой головной болью и тошнотворным головокружением. Да и бутылка вина не идет на пользу ее состоянию, давно уже не пьянит, а, если по началу ей становится легче, то после сна отдается лишь горечью на языке и неприятными ощущениями в голодном желудке. Леви двигается быстро, удерживая женщину так, будто та ничего и не весит. Привычно не обращает внимания на то, как ее голова прижимается к плечу, как горячее дыхание опаляет кожу, как Зое жмется крепко, то ли ища поддержки и защиты, то ли боясь упасть. Что бы это ни было, так надежно и безопасно, как рядом с ним, она не ощущает себя нигде. И эта мысль бродит по задворкам сознания, вызывает сладостную истому, непреодолимое желание оказаться еще ближе. Ханджи с невыносимой силой хочется остаться с Леви. Чтобы злобный капитан не покидал ее всю ночь напролет, оставаясь рядом, отгоняя дурные сны. Ей хватает одного раза, чтобы понять — самый крепкий сон возможен лишь в его обществе. Не прерывистый, короткий и беспокойный, а тот сон, что дарит успокоение, наполняет тело и душу ощущением расслабленности, приносит долгожданное облегчение после ужасов, преследующих ее, стоит прикрыть глаза. Сердце предательски быстро колотится от подобных размышлений, и Ханджи находит это забавным и странным. Он опускает ее на пол только когда они оказываются рядом с дверью в ее спальню. Смотрит пристально, так, будто пытается прожечь дыру в ее лбу, проникнуть в голову и методично просмотреть каждую таящуюся там мысль. Не отводит взгляд минутами, совершенно не двигается, застыв статуей перед женщиной. Словно ждет слов, которые должны быть произнесены, ведь она всегда тепло прощается с ним перед сном, даже если сам Аккерман отвечает ей очередным злым выпадом. — Останься со мной, — шепчет Зое. — Пожалуйста. Непрошеная просьба срывается с губ и майор не успевает даже подумать о своих словах, прежде чем она осознает что и у кого она просит. Фраза вызывает у Леви острый приступ дежавю. Он уже видел это. Слышал глухую мольбу в полутьме узкого коридора. Наблюдал отчаянное желание на дне карих глаз. Ощущал разочарование, пропитавшее каждый миллиметр вокруг него, когда он ответил отказом. Сегодня Ханджи произносит слова без былой уверенности, голосом более трезвым, чем ему полагается быть. В каждой ноте сквозит убежденность в отрицательном ответе и она даже не смотрит на него, будто опасаясь реакции. Блуждает взглядом по трещинам в обветшалых стенах где-то поверх его головы. Сам же Леви ведет внутреннюю борьбу, торгуется сам с собой, пытается принять непосильное решение, недоступное ему. Игнорирует навязчивое желание отступиться, уйти, спрятаться от своих собственных желаний и от женщины, разочарованно глядящей вдаль. Ему требуется долгих две минуты, чтобы смириться с мыслью, что ее просьба вызывает лишь острое, выжигающее нутро, опаляющее все внутренности желание подчиниться. Остаться, как она и просит, и никуда не уходить. Охранять до утра ее сон, отгонять дурные образы, преследующие ее, стоит закрыть глаза. В этот раз прикосновение оказывается не таким резким, но Ханджи все равно вздрагивает, когда он цепляется за край рубашки и тянет ее от двери собственной спальни в темноту и прохладу его комнаты. — Только если ты вымоешься. Условие, для нее ужасающее, но абсолютно посильное. В углу помещения есть умывальник и небольшое зеркало, и Зое уверенно подходит к ним, скидывая пропахшую кровью и смертью рубашку, стягивает узкие брюки, избавляется от нагрудных бинтов, накрепко перетягивающих ее тело во время сражения. Слышит хлопок входной двери, озорно улыбаясь. Ей нравится, как сдержанный Аккерман реагирует на любую ее попытку оголиться. Как отворачивается, уводит взгляд, выходит из комнаты. Ей всегда интересно, что он прячет за такой реакцией? Смущение? Любопытство? Или что-то совершенно иное? От подобных мыслей приятная волна накрывает с головой, сердце перестраивает свой ритм, бешено отбиваясь от ребер. Ханджи трет тело влажным полотенцем с энтузиазмом, свойственным кому угодно, но не ей, задирает ноги прямо в раковину, споласкивая стопы ледяной водой. Умывает лицо, убирая грязь с щек и носа. Наклоняется до невыносимой боли в спине, подставляя под холодные струи свои волосы, пытаясь хоть немного освежить их. Она с трудом выпрямляется, когда в спину ей прилетает свежий комплект одежды. Леви двигается бесшумно, и Ханджи даже не замечает, что он успевает вернуться. Конечно же, он не упускает возможности порыться в ее шкафах и, судя по всему, несмотря на отвращение, привести себя в порядок в ее комнате. На нем простая одежда для сна, кончики волос немного влажные от воды, на лице едва различимый румянец, уголки губ едва приподняты вверх и Зое просто не выдерживает. Накидывает на себя любезно принесенные вещи, собирает волосы в высокий хвост, и делает стремительный шаг в сторону Аккермана. — Ты так и не выпил ни грамма моего сладкого вина, — ее рука нежно касается плеча Аккермана. — А все равно согласился остаться. Каждый раз ее касание ощущается ударом молнии и каждый раз Леви делает усилие, чтобы не отстраниться. Не потому, что ему хочется, а потому что это стало привычкой, рефлексом, действием, совершающимся совершенно неосознанно, против его воли. Стоит кому-то оказаться слишком близко, ноги сами делают шаг назад. Но если этим кем-то оказывается Ханджи Зое, капитан вполне способен взять себя в руки. Майор же творит что-то, не подчиняющееся законам логики. Робко выходит за рамки их привычного общения, не способная бороться с подступающим желанием оказаться как можно ближе. Обвивает шею ледяными руками, притягивает капитана к себе, заставляет его уткнуться лицом в изгиб ее шеи, ощущает, как его дыхание мгновенно учащается и сбивается, оттого прижимает его к себе еще сильнее. Такое простое для нее действие и такое непривычное и позабытое для Леви. Он не обнимает людей. Не подпускает их близко к себе, не позволяет даже коснуться себя. Но, видимо, она станет исключением из всех его правил. Капитан морщится презрительно каждый раз, когда кто-то из медиков обрабатывает его раны, но ей он позволяет лечить себя. Дружеские похлопывания по плечу от Эрвина вызывают лишь желание отстраниться, несмотря на то, что капитан доверяет ему, но она может позволить себе гладить его по лицу. Леви никогда не жмет руки на военных советах никому из столичных офицеров, лишь кивает и делает шаг назад, пресекая попытки физического контакта, но она свободно держит его за руку. Так почему же он стоит так близко к ней без единой попытки отскочить подальше? Почему в какой-то момент его руки медленно сцепляются у Ханджи за спиной, заключая ту в кольцо крепких объятий? Ее близость ощущается покоем. Разливается по всему организму приятной негой, и Леви теряется в водовороте внезапных чувств, нахлынувших на него огромной волной. Цунами ощущений, разрывающих грудную клетку, рвущихся наружу неконтролируемым потоком. Ему спокойно. Тепло. Уютно. И эти чувства давно похороненные, недоступные ему, ассоциирующиеся с прошлым, которое Леви хотел бы навсегда забыть. А ведь капитан никогда и никого не обнимал. Для него это всегда было и пожалуй остается каким-то табу. Действием, что вызывает неприятные воспоминания. Те, которые ему одновременно хотелось бы и стереть из памяти, и сохранить навсегда. Тонкие руки, которые с любовью прижимали его маленькое исхудалое тело к себе в вечной тьме подземного города. Острые черты лица его матери, которые с годами стираются, размываются, будто кто-то проливает на холст краску. И Леви цепляется за этот образ в голове, но никак не может его удержать. Именно покойная мать обнимала его в последний раз. Именно она была в принципе единственным человеком, который мог себе подобное позволить. До сегодняшнего дня, конечно же. Ханджи, не осведомленная об этой истории, совершенно не задумывающаяся о том, что творит, тянет мужчину к постели, не разрывая контакта. Осторожно укладывается рядом с ним, плечом к плечу, глядя в потолок. Неосознанно тянется рукой к его ладони как тогда в Митре, но уже более уверенно, будто ощущая, что получила разрешение на столь дерзкие поступки. Удивленно вскрикивает второй раз за вечер, когда Леви сам прижимает ее к себе, заставляя положить голову на грудь. Ощущает кожей, как Зое ухмыляется и хихикает. Вздрагивает, когда он медленно распускает ее влажные волосы, мгновенно разлетающиеся по подушке. Зарывается тонкими пальцами в локоны, мерно перебирает пряди. Для Ханджи все это не более, чем привычка. Подойти и обнять товарища — действие простое, выполняемое ей почти ежедневно. Она вообще славится своей тактильностью. Любовью к всякого рода жестам поддержки и утешения, которыми она сыпет направо и налево. Для нее они не имеют такого уж важного значения. Всего лишь очередной способ общения. Но не для Леви. То, как она лежит на нем. То, как он инициирует это и позволяет ей делать это для капитана Аккермана означает буквально всё. Ему внезапно хочется, чтобы это не заканчивалось. Чтобы это обернулось чем-то большим. Но он упорно прячет эту мысль подальше, запирает на множество замков, не дает ей ядом распространиться по венам, отравить весь его организм окончательно, полностью захватить контроль. Леви годами не ощущает близость женского тела и пытается убедить себя в том, что он просто реагирует на давно позабытые ощущения. Что дело не в том, что это женщина в его постели, а в том, какая именно женщина. — Спи, очкастая, — шепчет капитан куда то ей в макушку. — И тебе спокойной ночи, Леви. Зое засыпает стремительно. Блаженное беспамятство без кошмарных образов, преследующих ее по пятам. Тем не менее, сон ее беспокойный. Она дергается, пытается вырваться из крепких объятий Аккермана, что-то бессвязно шепчет, стонет болезненно, стоит задеть израненный бок. Ему едва ли удается уснуть под утро, но Леви, кажется, этим совершенно не обеспокоен. Первые лучи солнца, падающие прямо ей на лицо, заставляют Ханджи сонно открыть глаза, уперевшись взглядом в расслабленное, открытое лицо Леви, забывшегося, наконец, желанным сном. Ей до боли в пальцах хочется провести по его скуле, но она сдерживается, понимая насколько далеко вообще сегодня зашла. «Я хотела бы, чтобы это не кончалось» — последняя мысль, на которой она себя ловит, прежде чем снова отключиться.