all the first times

Голова майора Зое покоится на коленях капитана Аккермана так, как будто ничего сверхъестественного не происходит. Будто это действие обыденное, совершенно не примечательное, не вызывающее удивления. Ханджи в кое-то веки завершает работу над очередным экспериментом и не находит для себя нового, поэтому уютно устраивается на диване с какой-то непримечательной книгой в руках. Легкое чтиво, способное переключить мысли, не дающее мозгу активно работать, расслабляющее его. Леви же сидит почти неподвижно. То и дело перебрасывается словами с командиром Смитом, уткнувшимся в очередные бумаги. Одной рукой брюнет держит привычную чашку чая, а другой неосознанно перебирает волосы женщины, лежащей на его ногах. Тонкие пряди струятся между пальцами волнами, даря ощущение успокоения. Монотонное действие гипнотизирует, и они оба: и Ханджи, и Леви растворяются в этом жесте. Капитан упорно игнорирует свои же действия, предпочитая не отдавать себе отчета в том, что творит. Абсурдность всей сегодняшней ситуации может быть и поражает его, но виду он не подает. Не реагирует, когда она вваливается в кабинет, когда громко перебивает их, когда плюхается рядом на диване и даже когда роняет голову ему на колени, улыбаясь. Ханджи ведет себя непредсказуемо, подобно порывистому ветру, сносящему все на своем пути. Подчиняется сиюминутным желаниям, совершает поступки под действием какой-то внезапной, необдуманной мысли. Она — олицетворение хаоса во всех его проявлениях, и Леви смиряется с этим. С годами привыкает к ее непостоянству, неожиданностям с ее стороны и к тому, что это его больше, кажется, не раздражает. Когда он переходит эту грань слепой ненависти? Когда она впервые проявляет участие к нему? Или когда впервые касается его, заставляя мурашки бегать по всему телу? Где та черта и когда он ее переходит? Почему то, что раньше вызывало только желание хорошенько врезать, теперь сменилось притяжением неописуемой силы? От чего ее хочется касаться, поступаясь своими принципами, пересиливая свою брезгливость перед другими людьми. Что в ней такого? Если Леви и известен ответ на этот вопрос, то он просто старается не думать об этом. Не прокручивать в голове эти мысли, чтобы внезапно не наткнуться на откровение, способное поразить его до глубины его души, если только таковая, конечно, имеется. Ему совсем не хочется признавать, что он привязывается к очкастому сумасшедшему недоразумению. На самом деле, Леви ловит себя на мысли, что порой ему страшно от того, как близко он подпускает к себе некоторых. Того же Эрвина, например. Еще нескольких офицеров, ставших ему хорошими товарищами за годы службы в разведке. Даже новобранцы, которые достаточно быстро гибнут, не выдерживая и пары часов за стеной, становятся для Леви не просто безликой массой смертников, как это было в самом начале, когда он только оказался здесь. Он помнит их имена, срезает их нашивки с крыльями свободы, складывая их в ящике своего письменного стола. Как окровавленное напоминание его бессилия и его провалов. И каждый раз, теряя кого-то, он не приходит проститься к погребальным кострам. Не стоит рядом с командиром, не произносит речь, не вспоминает, какими они были. Не может себя заставить пережить это вместе с другими. И это, пожалуй, единственный приказ, который капитан всегда, без исключения, нарушает. Сколько бы Эрвин не требовал его присутствия, мужчина  никогда этого не делает. Он до скрежета зубов уверен, что не выдержит погребальной церемонии. Не сможет удержать лицо, и привычная маска отстраненного безразличия падет. Эмоции начнут просачиваться на лице и Леви не может этого допустить. Вся его жизнь это бесконечный контроль, а похороны товарищей — потеря этого контроля. И это выбивает из колеи. Каждый раз, наблюдая с крыши штаба за высоким пламенем костра, уходящим прямо в небо, он размышляет о том, что не сможет отпустить некоторых людей, к которым, вопреки здравому смыслу, успевает прикипеть. Список не велик, но Леви думает, что он вообще должен быть пуст. За те часы, что они втроем находятся здесь, занимаясь совершенно разными делами, Аккерман ни разу не опускает взгляд. Не рискует. Упорно смотрит на Эрвина, одной свободной рукой периодически подливая себе чай с невысокого столика рядом с диваном. Обсуждает с ним предстоящую вылазку, сетует, что все еще не оправился от прошлой, где пришлось выслеживать и ловить титана для одной ненормальной, находящейся в данный момент чересчур близко к нему, а Леви всячески игнорирует ее. Не хочет видеть ее широкой улыбки. Ее темных глаз, прожигающих дыру в нем, которая никак не может затянуться. Ее заинтересованного выражения лица и пристальности, с которой она периодически отвлекается от книги, которую читает. После королевского приема между ними двумя что-то неуловимо меняется. Эти перемены осязаемы, ощутимы от кончиков пальцев до кончиков ушей. Вызывают предательскую дрожь в руках и невыносимую сухость во рту, будто не пил пару дней. Озвученный вопрос витает в воздухе, преследуя их обоих, но никто не спешит что-либо говорить. Ханджи ведет себя непринужденно, мечется от лаборатории к полигону, несется вихрем по штабу, заполняет громким смехом каждый уголок здания. Ничем не выдает ночного разговора, будто его и не существует вовсе. Словно это не она обнимала его там, прижимаясь лицом к лицу. Впрочем, возможно, для женщины и вправду не происходит ничего удивительного или ненормального. Для нее повиснуть на шее Моблита это что-то вроде ежедневного ритуала. И Леви ощущает себя странно от того, что для него любые подобные контакты это что-то непривычное и чаще всего раздражающее. Он не касается людей, не жмет руки при встрече, не обнимает на прощание, не держит за руку. Не делает ничего вышеперечисленного ни с кем, кроме нее. Ханджи под кожей, ядом гуляет по венам, врывается в сознание непрошеной гостьей, сбивает с ног неудержимым порывом, доводит до сумасшествия одним только своим существованием, рушит стены, защищающие Леви от внешнего мира, разбирает их по кирпичику голыми руками. И он, сильнейший боец человечества, способный убить титана с одного удара, позволяет ей. Подчиняется ее натиску, идет на поводу у ее прихотей. Почти никогда не может сказать нет, не может отвести взгляд, цепляясь за ее фигуру в толпе. Не может забыть мягкость кожи и тепло ее тела, ее запах, въевшийся в комнату и отравляющий пространство, не давая вдохнуть полной грудью. А когда Ханджи Зое впервые касается его губ своими, Леви точно забывает, как ему дальше дышать. Она делает это в бешеной эйфории, будучи совершенно на взводе, теряя рассудок от радости, когда небольшой титан оказывается в ее распоряжении, пойманный и доставленный внутрь стен лично им. Очкастая прыгает, как чокнутая, благодаря весь его отряд, поочередно обнимая каждого, но, когда доходит очередь до него, Аккерман ворчливо отстраняется, только чтобы через мгновение его лицо оказалось зажато ее руками и волна поцелуев осыпала скулы, нос, лоб и губы. Ханджи даже не замечает, как все присутствующие глядят на нее с нескрываемым удивлением, а на своего капитана — со страхом. Как сам он застывает, не находя в себе сил что-либо предпринять. Кожу жжет огнем в тех местах, где она коснулась его и Леви уходит стремительно, чтобы укрыться в одиночестве заднего двора штаба. Холодный воздух с мелкой изморосью немилосердно бьют в лицо, волосы и форма мгновенно намокают, а он не обращает внимания. Хватает ртом воздух, пытаясь привести мысли в порядок. Он думает о том, как легко Зое совершает такие вещи, как играючи, и как сам Леви остро на них реагирует. Поцелуй ведь действие такое обыденное для большинства взрослых зрелых людей, так отчего ему оно кажется таким удивительным. От того ли, что Аккерман едва ли способен вспомнить лицо женщины, которая последний раз касалась его губ? В подземном городе хватало всякого рода развлечений и даже он, славившийся своими любовью к чистоте и брезгливостью к большинству, находил себе их. Случайные знакомства, не несущие в себе ничего, кроме удовлетворения физических потребностей. Тело не всегда подчинялось разуму и иногда Леви давал слабину, шел на поводу у своих желаний. С момента выхода на поверхность это не повторяется ни единого раза и капитана все устраивает. Ему не нужны связи, не нужны переживания, глупые сантименты, животное влечение к другому человеку. Все это не для него. И все же, закрывая глаза перед сном, он ощущает Ханджи рядом. Она остается ночевать у него непозволительно часто, просто приходит, не говоря ни слова, ложится рядом зарываясь лицом в подушку, прижимаясь к его груди. Уходит с рассветом, также безмолвно. Леви подозревает, что делает она это скорее из эгоистичных соображений, нежели из желания чего-то большего именно с ним. Ведь ни одна из этих странных ночей не перетекает во что-то иное, чем спокойный сон двух людей в одной кровати. Просто Зое лучше спится в его присутствии, капитан замечает это давно, а женщина нагло пользуется тем фактом, что он никак не воспрещает ей это. Из раздумий Леви выводит прикосновение к руке. Ханджи цепляется за него, поднимаясь, принимая сидячее положение. Потягивает затекшие плечи и шею, разминая их. На ней непривычное отсутствие формы, лишь тонкая серая рубаха и черные брюки. На ногах вместо сапог какие-то разношенные ботинки. Волосы струятся по спине стараниями Леви: он распускает их, как только она опускает голову ему на колени. Выражение лица умиротворенное, вся она выглядит по домашнему уютно, внезапно похожа на женщину, а не на солдата. Под одеждой проглядываются мягкие формы и Аккерман спешит отвернуться, не желая развивать эту мысль. — Тебе нужно поспать, Эрвин, — тянет женщина, поднимаясь с места, сосредотачивая все свое внимание на мужчине, сидящем за столом. Она помогает Смиту подняться жестом совершенно материнским, родным. Убирает документы в ящик, потому что мужчина уже слабо видит что-то перед собой. Держит его под руку трепетно, утаскивает в небольшое помещение, прилегающее к кабинету, переоборудованное в спальню. Командир часто остается и на ночь на рабочем месте, отрываясь лишь на непродолжительный отдых. Забота сквозит в каждом движении Зое. В том, как она стягивает с его плеч пиджак, как помогает разуться, укрывает теплым одеялом, касается лба рукой, прежде чем погасить свечи, погружая тесное помещение во тьму. Каждый ее взгляд — бережный, участливый, опекающий. В каждом жесте читается то, насколько боевой товарищ ей дорог. Прикрывая тихо дверь и возвращаясь в душный кабинет, Ханджи видит, как капитан неспешно прибирается. Раскладывает вещи по своим местам, протирает непонятно откуда взявшейся тряпкой стол и тумбочки. Приоткрывает окно, впуская холодный предрассветный воздух. Молчаливо покидая помещение, две фигуры застывают у коридорного окна напротив кабинета командира Эрвина Смита. Здесь холодно настолько, что пробирает до костей. Темно и влажно, будто они не на втором этаже, а в подземных катакомбах, где хранится снаряжение. Весна в этом году немилосердна, и Ханджи хочется обнять себя руками, лишь бы согреться. — Эй, капитан, — шепчет она в звенящую темноту, которая разбивается о звуки ее голоса. Леви по одной фразе понимает, что она вся дрожит. Что зуб на зуб не попадает, а легкая рубаха продувается жестоким сквозняком. — Чего тебе еще, очкастая? Дежурная грубость привычно вырывается из него, неосознанно, на уровне рефлекса, повисая в воздухе, не удостоенная ответа. Вместо этого Леви получает едва ли не сердечный приступ, наблюдая, как женщина медленно к нему приближается. Руки ее поднимаются, по-хозяйски ложась на плечи, близость тела ощущается жаром в этом леденящем душу холоде. В темноте трудно разглядеть ее лицо или же Аккерман просто перестает видеть, когда ощущает легкое, мимолетное касание губами по шершавой скуле. Воздушное, будто проба. Просьба разрешения. Страх, расплавленный под губами. — Что ты творишь? Его голос в ответ удивленный. Леви не ощущал другого человека так близко очень давно. Настолько, что уже и не помнит, кого подпускал к себе ближе, чем на расстояние оголенного клинка. Но Ханджи вторгается ежедневно, и к этому надо было бы уже привыкнуть. Она касается, бьет в плечо в дружеском приветствии, треплет по голове, хватает за руки, обнимает, тесно прижимаясь, спит ночами в его постели, кидается с поцелуями. И если в последний раз это ощущалось как момент эйфории, помутнение рассудка, то сейчас серьезность намерений читается слишком отчетливо. Ханджи не отстраняется, хоть и напрягается, не уловив никакой реакции. Размышляет, не в силах пресечь контакт, находясь в миллиметре от его удивленного лица. Она анализирует ситуацию, как анализирует свои эксперименты. Делает какие-то лишь ей известные выводы и умозаключения. Ведет внутреннюю борьбу сама с собой и не понятно, проигрывает ли она ее или же побеждает. Ее губы накрывают его рот стремительно, она врывается в него с напором, с каким обычно несется навстречу смерти. Руки на плечах сжимаются крепче, лишь бы не выдать предательской дрожи. Она целует страстно, поглощенная долгожданным моментом, но Леви явственно ощущает, как от нее исходит страх. По тому, как она делает шаг вперед, прижимая его к стене между окнами, как твердо держит, не давая шанс оттолкнуть ее и уйти, боясь быть отверженной. Эта обычно смелая, безрассудная женщина, умнейшая из живущих, молит быть принятой. Она целует разрушительно напористо, с ноткой отчаяния и толикой нетерпения. И даже если бы Леви имел силы или хотел ее оттолкнуть, он бы не смог. Раненый до глубины своей черствой души, он никогда не смог бы ранить ее в ответ. Капитан не отличается эмпатией, чужие чувства для него темный лес с непроходимыми тропами, но Зое для него понятна. Слишком открыта, безумно предана, но глубоко внутри, за стеной её сумасшествия, она по-настоящему живая и ранимая. Он может ощущать бешеный ритм ее сердца, тревожно выстукивающий в груди. И, черт побери Леви, если он сможет ей навредить. Поэтому мужчина отвечает ей, повинуется ее порыву, неторопливо проникая в рот. Ласкает осторожно, не позволяя себе большего, не желая вторгаться дальше, чем майор была бы готова позволить. Руки ложатся на талию, очерчивая изгиб стройного тела, блуждают по спине едва касаясь кончиками пальцев сквозь тонкую рубашку. Зое отстраняется слишком быстро. Сама. Прерывает их контакт настолько резко, что голова начинает предательски кружиться. Опускает взгляд в пол стыдливо, не разрушает железной хватки на его плечах. Сжимает с такой силой, что непременно останутся следы от ее пальцев. Выглядит так, будто сама уже жалеет о содеянном, но не находит в себе силы это прекратить. — Прости. Не стоило. Голос блеклый, совершенно неживой. Лишенный каких-либо эмоций. Маскировка, чтобы не выдать урагана чувств, бушующих внутри. Накрывающих огромной неудержимой волной, заставляющих все тело трепетать от новых приятных ощущений. В ответ на ее извинение она слышит лишь удивленное хмыканье. Лицо Леви внезапно приближается к ее, минуя, застывая у самого уха. Жар его дыхания и низкий хриплый голос ощущаются ударом под дых. — Ты чего, очкастая? — Тянет он нарочито медленно. — Усомнилась в себе? Все твои научные выводы всегда верны. Смысл слов доходит до нее некоторое время. Леви видит, как выражение ее лица медленно преображается из задумчиво отстраненного в полного радости и эйфории. Ханджи отскакивает стремительно, отходит на середину коридора, заливаясь звонким победоносным смехом, подпрыгивает на месте, кружится вокруг своей оси, вскидывает руки, переполненная ликованием. Не замечает, насколько громко хохочет, грозя перебудить весь корпус, пока чужая ладонь грубо не накрывает губы, а чужое тело не вжимает ее в противоположную стену, точно так же, как сделала она парой минут ранее сама. — Тч, чокнутая, перебудишь всех! — шипит Леви раздраженно, пытаясь скрыть за напускной злостью веселье. Леви снова слишком близко к ней. Удерживает ее в одном положении, сталкиваясь взглядом с озорным блеском ее глаз. Возбужденным, нетерпеливым выражением на ее лице. Он вздрагивает, ощущая поцелуй на внутренней стороне ладони, влажный, вызывающий, приглашающий продолжить. Рот приоткрывается в немом удивлении, бровь медленно поднимается вверх и капитан ощущает кожей, как на лице Ханджи растягивается широкая улыбка. Отрывает от нее руки, вытирая их в притворном приступе брезгливости об ее рубаху, обхватывает женщину за талию, прижимая к стене и ловит возмущенный вскрик губами. Леви целует медленно, нежно, напористо проникая языком глубже. Напряжение между ними заставляет дыхание мгновенно сбиться, а ее веселый смех превратиться в низкий гортанный стон. Ханджи прижимается к нему так тесно, насколько может. Руки по хозяйски, собственнически зарываются в темные волосы, давят на затылок, заставляя углубить поцелуй. Что-то внутри победно ликует и усмехается, понимая, что Леви позволяет ей делать это. Что его руки опускаются ниже, отлаживая округлые бедра. Что, отрываясь от ее рта, он скользит губами по скуле к щеке, опускается на шею, нежно лаская мягкую кожу. Слегка прикусывает, заставляя искры сыпаться из приоткрытых глаз. Весь он перед ней — живой жар. Раскаленное добела пламя, поглощающее все вокруг. Женщину всю трясет от того напора и страсти, с которыми Леви изучает ее тело, пока он не отстраняется он нее, болезненно вздыхая. Утыкается лбом в ее плечо, пытаясь восстановить дыхание, унять бешеный ритм сердца, которое несется куда-то, забыв про все на свете, вернуть ясность своему взору. — Что ты, черт возьми, со мной делаешь? Его голос звучит надломано, а вопрос, на самом деле, не требует ответа. Его к ней тянет магнитом и уже настолько давно, что это неприятно осознавать. Ее хочется касаться, обнимать, прижимать к себе во сне и… Мысль утекает, как вода сквозь пальцы и Леви никак ее не удерживает. Не понимает, что пугает его больше: непреодолимое физическое влечение или же рвущееся изнутри желание оберегать ее? — Леви, — зовет она мягко. — Посмотри на меня. Аккерман не отвечает, игнорирует в нерешительности ее просьбу. Боится поднять глаза, утонув в ней окончательно. Опасается, что потеряет последние крупицы контроля, забудет начисто, кто он есть, полностью растворяясь в ней. Она слишком близко к нему, и дело даже не в том, что происходит прямо сейчас. Ханджи заставляет его поднять голову, касаясь тонкими пальцами его подбородка. Очерчивает линию скулы, мягко давит на затылок, удерживая его, не позволяя отвернуться. Оставляет очередной, уже успевший стать привычным, поцелуй на губах, улыбаясь лучезарнее, чем обычно. — Я знаю, как ты ненавидишь контакты с людьми и если тебе не…, — она останавливается на полуслове, давится окончанием фразы, застрявшим в горле, когда Леви заключает ее в объятья. Осторожные, чересчур трепетные для такого человека, как Аккерман, исступленные, боязливые. Обычно уверенный в себе Леви теряется в ощущениях, что дарит ему близость одной незаурядной чокнутой женщины. То, какая она теплая, излучающая восторг, живая под его руками, сводит с ума. Он утыкается лицом в изгиб ее шеи, пуская в легкие аромат ее тела, касаясь губами нежной кожи, с упоением ловя низкий стон, слетающий с ее губ против воли. Леви не может дать ей понять словами, что она — исключение из всех его правил. Что ее близость не отталкивает, не вызывает желания уйти, отстраниться. Что он желает ощутить ее рядом, ждет ее против воли, наслаждается ей, не до конца осознавая, что вообще способен на подобные эмоции. Поэтому он лишь крепче обнимает ее, действиями выражая то, что не доступно словами. Первый луч рассветного солнца освещает темный коридор и две фигуры, сплетающиеся в бесконечно долгом упоительном поцелуе.